21/V. 23. Петроград.

24/XII. 25. Ленинград.

      Принятое решение о расстреле одной из самых ярких художниц двадцатого века в России шокировало многих. Конечно, распространяться не сильно хотелось об этом событии. Темноволосая женщина была беременна, и в освещении столь шумного события никто не нуждался. Какой бы бунт подняла интеллигенция! Чего стоит один лишь кучерявый поэт, ворвавшийся к Троцкому несколькими днями ранее. Поэтому все решили сделать по-тихому, не поставив в известность ни родных, ни друзей, а особенно Сергея Александровича. Жестоко было. Не дали даже полноценно попрощаться, а ведь просила всех Мария! Хотелось ей напоследок сказать что-то очень важное любимому; то, чего не сказала бы никогда при жизни. Единственное, на что ей дали право — написать письмо. Мол, передадут его после кончины. А что было, собственно, делать? Нечего. Покорно смирившись со своей участью, за несколько часов до расстрела письмо было написано, однако даже почерк выдавал всю глубину отчаяния и страха. Сердце сжималось, все внутри переворачивалось. Кровью обливалось. Как вспомнит мужские руки на своей талии несколько дней назад, так в уголках темно-карих глаз и слезы объявятся. Так в тот день не хотелось отпускать от себя Сергея, так хотелось продлить момент еще хоть на несколько секунд. А ведь он даже дал имя своей доченьке, которой так и не суждено появиться на свет. И сама Машенька была уверена, что носит под сердцем дочь. Но не будет у них ни столь желанной семейной жизни, ни златовласой кучерявой девочки, ни счастливой любви. Не верилось. Не верилось, что все вот так вот просто может оборваться. А ведь Сережа узнает о смерти возлюбленной только к вечеру. Будет жить весь день и грезить о встрече с Вишневской, думать, как ее спасти, пока ее холодное окровавленное тело будут поднимать с земли. Что же это за страна такая, где беременной женщине не дают попрощаться даже с родным отцом?! Что же за страна, где есть место этому беспределу?! Сердце сжималось, а слезы текли по щекам. «Милый Сережа, в начале я хочу сказать, как сильно люблю тебя, и как мне жаль, что все так для нас обернулось. Всегда останешься в моем сердце как тот, кого я любила больше всего на свете, несмотря на мой вечно холодный взгляд и неприступное сердце. Очень сильно люблю тебя. Знал бы ты только. Ты и останешься моей последней мыслью во время последнего вздоха. Между нами было много и хорошего, и плохого. Все равно любила только тебя и только тебя! Жаль, что все так вышло неправильно и мерзко. При первой встречи я и не подумала бы, как смогу тебя сильно полюбить! Думала, дальше заигрываний не зайдет. Я обо многом очень сильно сожалею. Так стыдно мне перед тобой за многие поступки. Даже взять то молчание двухлетнее! Не хотела я. Но так получилось. Думала, так будет лучше для меня, а сама все два года жила, словно в Аду. Не хватало мне тебя жутко, мучилась. А потом ноги сами заставили подняться и поехать к тебе, в Москву. Прости, мне очень жаль. Пожалуйста, не погружайся с головой в омут. Пообещай мне. Пожалуйста. Не пьянствуй, по бабам не шляйся и возьми себя в руки. Ты пишешь очень красиво, у тебя действительно талант. Не удивлюсь, что тебя назовут великим русским поэтом через несколько десятков лет. Даже нет, я знаю, что тебя таковым назовут! Продолжай писать. Если меня они смогли заткнуть расстрелом, то тебя не смогут. Для народа ты имеешь огромное значение, как и для меня. К Софье Андреевне вернись. Пожалуйста. Уверена, ждет тебя. Любит тебя сильно, даже несмотря на все былое между вами. Пожалуйста, не оставляй ее. Так мне будет куда спокойнее. Буду знать, что ты в надежных руках и не пропадешь. Прошу тебя, только не начинай блуждать. Береги себя. Ради меня. Ради Дарьи Сергеевны. Ты навсегда останешься для меня тем, кого я любила больше всего на свете; кто был мне дороже всех на свете. Люблю тебя смертельно. Не описать словами никакими, как я тебя люблю. Я очень сильно тебя люблю. С любовью, всегда твоя Мария Вишневская». Десять часов утра. В мороз, на улицу, выходит темноволосая женщина в сопровождении нескольких мужчин, одетых в форму, и жмурится из-за сильных порывов ветра. Встаёт напротив человека с оружием на приличном расстоянии, а на самом пареньке и лица не было! Все равно же Вишневская смотрит вперед, ничего не замечая вокруг себя. Даже не слышит гнусного приговора и других бессмысленных, ненужных слов. Не слышит ничего. В глазах лишь только крупные слезы, и проносятся отрывки жизни перед карими очами. А с каждой секундой становится все холоднее. Не июнь же на дворе. По команде некого крупного человека в форме, молодой паренек должен спустить курок. Но. Кому хочется наводить прицел оружия на беременную женщину? На ту, которая падет ценой политических разногласий? — Стыд Вам всем вместе взятым, товарищи, — с отвращением говорит Мария Александрова эти слова. Свои последние слова. Выстрел. Выстрел. Еще один. Еще два. Еще определенное количество, и безумно холодное тело художницы падает на землю. Снег под ней сразу же становится багрового оттенка. Не знает, на каком выстреле пала. Не считала. Думала лишь об одном человеке в этот момент — Сергее Александровиче Есенине. Лишь через несколько часов Сандро Кусиков первым узнает о гибели лучшей подруги. А потом и весь Советский Союз. Так и закончилась история художницы. Двадцать первого декабря 1925 года.       Разговор с Троцким не задался. Мужчин насилу выдворили из кабинета наркома, а охранник чуть ли не пинками подгонял их последние пару метров, остававшиеся приятелям до центрального выхода. Есенин действительно оплошал — как бы хуже ни сделалось. Лицо мужчины горело, сам он метался и не знал, что такое радикальное предпринять, чтобы все вернулось на круги своя. Ведь и он, и Кусиков, и сама Вишневская — все трое ясно понимали, что дело пустяковое, что следственные материалы сфабриковали, а обвинение высосали из пальца, но каждый втайне догадывался, чем это пустяковое дело скорее всего закончится. Ближе к ночи Сергей кое-как дошёл до дома, опустошив по пути практически все известные ему кабаки. Ладно, только один. На Невском. Ему теперь ни бросаться в драку, ни рвать рубашку на каком-нибудь недоделанном поэтишке не хотелось. Он даже не захмелел, хотя и пропустил пару добротных стаканов непонятно чего. Лицо всполыхнуло ещё сильнее: он был весь красный, как будто проступило раздражение от только что наточенной бритвы. Кое-как добрел до дома и тут же уснул на диване. Он спал очень беспокойно, постоянно просыпался, вздрагивал от кошмаров и всюду видел Машу и слышал ее слова. Что за бред, глупости? Так, в одночасье, перевернуть все с ног на голову. Нет, не может быть! Ее отпустят и все будет хорошо. Он сделает все, что может, лишь бы Машу отпустили. У них будет ребёнок… Есенин промучался всю ночь и целое утро проспал бы, если не настойчивый звонок в дверь. Перед ним был Сандро. На часах уже около одиннадцати. Сергей был помятым и некоторое время не мог прийти в себя и понять, почему друг явился в такое раннее время. На Сандро не было лица. Его привычно-рассеянный взгляд в этот раз был стремительным, жёстким, даже грубым. Он готовил отчётливо, но несколько холодно. — Что такое? — поэт потёр лицо руками, когда Кусиков перешагнул порог квартиры. — Тебе есть, где жить? — строго спросил он, не переводя взгляда на Сергея и лишь оглядываясь кругом в поисках какого-то предмета. — Я пока с Машей… — Есенин ничего не понимал и отвечал очень растерянно. — Сюда скоро придут, квартира переходит в собственность государства, — отрезал Кусиков. Он злился на Сергея за выходку в кабинете Троцкого. — Она Машина, не могут, — упрямо возразил Сергей, но в его голосе затаился какой-то неосознанный страх. — Дурак ты, Сережа, дурак. — Есенин взглянул на Кусикова тем взглядом, который по сути изображает боль душевную, но на деле кажется проявлением физических мук. Надежда, которая теплилась в груди поэта, рассыпалась, раскололась — как хотите. Сергей отрицательно покачал головой, не веря другу. — Просили передать, — как бы убеждая его, Сандро передал мужчине письмо Вишневской. — Не может быть, — сквозь зубы процедил Сергей, когда как по его щеке уже скатывалась слеза. — Что ты такое говоришь? — он хотел было накинуться на Кусикова, но тот вовремя его остановил. Сандро не мог избавиться от мысли, что виновником всех бед художницы стал именно его друг. — Успокойся, Сережа, — охладил он его, — успокойся. Пока не пришли приставы, тебе лучше переехать к Вольфу. Если он против, то можешь у меня остановиться. Я пойду, — сказал Кусиков, но читавший последнее послание возлюбленной, Сергей уже не слышал друга. Есенин не сразу пришёл в чувства. Сначала что-то откололось, и только потом он понял, что это что-то убыло у него в душе. Он громко рассмеялся, когда ушёл Сандро. Его истеричный хохот стоял на всю квартиру, и можно было бы подумать, что кто-то сошёл с ума. В безумной, непонятной и неоправданной спешке он скинул все своё тряпьё в сумку и ушёл из квартиры. Машина одежда оставалась там. Ее пальто все ещё висело в прихожей — она уехала в отделение без него. Все вещи напоминали о том, что с минуты на минуту в дом должна была явиться хозяйка. Но теперь явятся только приставы. Сергей не пошёл ни к Вольфу, ни к Приблудному. Слишком тяжело теперь было об этом думать. Кто знал о том, какая жизнь ожидала поэта до 21ого числа? Кто знал о том, что он сейчас в Ленинграде вместе с Машей? Только Вольф да Приблудный; да последнему, честно говоря, было откровенно плевать на жизнь Есенина. Кто же теперь, кроме него самого, сохранит память о Маше? Кто узнает, что эти дни он, Есенин, жил по-другому? Кто узнает, что Маши больше нет? Как он вычеркнет ее из своей жизни? Бред, ерунда. С ней все в порядке. Но Сергей внимательно перечитывает письмо и убеждается в обратном. Он не глядя помчался к Англетеру, где жили друзья-Устиновы. К Вольфу точно не пойдёт. Те приняли его с радушием, сняли для поэта пятый номер. Не удивились, что он весь потрёпанный и снова в бегах, без квартиры. Не удивились даже, что выглядит как живой труп и что моральное состояние у него отнюдь не самое стабильно. «Что хотите — в больнице полежал, такого навидался!» Если бы вы только знали, как он жил эти дни!