На старости лет

Лантри думал, что в его то годы, когда очередной седой волос не был неожиданностью, колени успешно предсказывали любые изменения погоды в течение дня, а предпочтения в выпивке давно устаканились за долгие лета, его невозможно было удивить. Оказалось, не невозможно, а просто очень сложно. Он всерьез задумался об этом, когда увидел перед собой даму, лучшим описанием которой могло бы оказаться слово «эффектная». С ее пышной копной каштановых волос, не лишенной парочки седин, придающих по-взрослому красивому лицу пикантности, достойной восхваления грудью, всепонимающей усмешкой, читающейся в спрятанных за веером ресниц светлых глазах, и с высшей степенью заинтересованности к его скромной, привязанной к столбу, персоне. Женщина затянулась едкого дыма из длинной дорогостоящей трубки в руках и выдохнула ему в лицо. Лантри с жадностью вдохнул его, ощущая, как почти отказавшие от отсутствия так необходимой отравы легкие будто цветут. Медленно умирая, но все же цветут. Лантри бы всенепременно поклонился столь величественной даме, не будь он связан, о чем поспешил ей сообщить, вызвав тихий смех. Что ж, отметил про себя книжник, достойный мужчина должен уметь развеселить леди. Особенно это важно в его годы. Она лениво махнула рукой и подозвала к себе одного из хористов, спрашивая, что же делает этот бедный старик привязанным к столбу. Расписать все в самых ярких красках, как умел только он, ему не дали, заткнув приставленным к горлу кинжалом. Женщина скептически приподняла тщательно подведенную бровь и ушла от них вглубь лагеря, будто мгновенно теряя интерес. Да вот только старику прекрасно был известен этот взгляд, коим она его одарила. Взгляд глубокой заинтересованности вперемешку с жалостью. Заинтересованности он порадовался, а вот жалости не очень – видимо, неделя тесного общения со столбом сказалась на нем сильнее, чем хотелось бы. На нем и на его чувстве юмора. Лантри чувствовал, как извилины в его голове усиленно пытаются придумать достойное веселое приветствие или хотя бы оправдание тому, что он свалится столь прекрасной даме прямо в ноги, когда его отпустят. Хотелось бы сделать это при более подобающих обстоятельствах, но, увы, Алый Хор решил иначе. Поэтому, когда его колени наконец-то коснулись земли около подола богатого платья, книжник сумел выдавить из себя лишь тихие причитания о его больных коленях, которые скорее всего потеряют на время свои свойства предсказывания погоды, пока в них вновь не зациркулирует кровь. Дама улыбнулась и нарочито изящно поправила выбившуюся их высокой прически прядь, наблюдая, как Лантри провожает эту ручку взглядом, потом попросила Барика помочь ему подняться. С явной неохотой закованный в доспехи воин увалил старика себе на плечо, и в голове Лантри обрадовался, что не придется спотыкаться каждые пять шагов благодаря «любезности» опального. *** Лантри прожил достаточно, чтобы знать, когда стоит начинать бить тревогу из-за очередной влюбленности. Кассандра явно знала, чего он желал, и шутливо обхаживала его, как если бы он находился в лучшем кабаке всего мира. Летописец даже ловил себя на мысли, что самые похабные шутки, которые только мог выдать его разум, только и ждали сего момента, чтобы раз за разом закапывать его лицом в грязь от стыда за очередную неудачную реплику. Спутники тяжело вздыхали, кто-то даже в открытую гневался на явно устаревшее, как и его кости, чувство юмора, но Кассандра в ту же секунду придумывала что-то похуже, и даже самые стойкие из них удрученно вздыхали, обещаясь никогда больше не быть с ними в одном отряде. Вершительница была леди, ради которой не жаль отдать и все свои запасы редчайших чернил, припасенных на особо тяжелые дни. Книжник с радостью делился ими с нею, когда они уходили подальше от лагеря в одинокую ночь, добавляя по капле в принесенные ею курительные смеси. Они обсуждали мечты, лелеяния, разговаривали о политике и затрагивали даже дела кулинарные, когда черные чернила сменялись синими. Она старательно завязывала из его седых волос косички, пока он на весь лес распинался о значении трудов древних жителей низин и вспоминал о своей жизни в Библиотеке. Он же не мог отвести взгляда от ее пышной груди, пока Кассандра рассказывала ему наихудшие применения белоголовок в курительных смесях. Они оба молча смотрели в сияние звездного неба, лежа на траве после нескольких капель красных чернил, особенных, для которых уже и никакая трава не понадобилась. Ему нравилось, что с ней легко. Ей нравилась его борода. Красивые женщины всегда умело могли крутить им как вздумается, и если с годами Лантри надеялся, что смог избавиться от этого влияния, то тут все его надежды распылились дорогими духами по ее коже. Золотые, инкрустированные драгоценными камнями, кольца на тонких пальцах повсеместно привлекали внимание что в Городе-Бастарде, что в очередной деревушке на их пути, богатые одежды тщательно оберегались защитными заклинаниями, чтобы не дай Кайрос на них попала хоть капля грязи или крови. Оттого неловко было ему дарить ей небольшой букет полевых цветов, связав огрызком более-менее дорогой ткани, купленной в Распутье. Ее накрашенные алой помадой губы растягиваются в улыбке, когда она принимает подарок, и говорит, что столь смелых мужчин видеть ей еще не доводилось. Вопреки возрасту на щеках Лантри играет юношеский румянец, и он предлагает самые-самые лучшие свои чернила, припасенные на самый-самый жуткий день. Понадобились они разве что еще раз после посещения Города-Бастарда. На фоне Кассандры даже сам Адъютикатор в его тяжелых, темных, дорогих одеяниях казался вычурным и неуместным. Аристократическая спесь женщины никуда не делась, но пока она предъявляла обвинения двум зазнавшимся архонтам, правая ее рука, не занятая размахиванием курительной трубкой, с опаской скрещивала пальцы за спиной. Лантри тяжело сглотнул, наблюдая за ней с другого конца зала, видя лица других Вершителей, недовольных, обвиняющих, с гнетущей печатью зависти. После тяжкого во всех смыслах разговора их останавливает на выходе Бледен Марк, и всегда спокойное и в некоторой мере высокомерное смуглое лицо искажает гримаса презрения к самодовольно ухмыляющемуся архонту. Тот говорит, что она не может заговаривать зубы Тунону вечно. Она отвечает, что шавкам следует молчать. Он невзначай напоминает, что среди них двоих дворняга – она. За спинами спутников с громким хлопком закрываются золоченные ворота, и Вершительница судеб, впервые не держа спину и понуро опустив плечи, не говоря ни слова двигается на выход из города, совершенно позабыв о женственной красоте, о дорогих туфлях, что так безбожно ступали по грязи и пыли, о ткани одежды, что успела пропахнуть дешевыми травами из местных курилен. Летописец находит ее в палатке командира их небольшого лагеря на опушке леса, только сейчас заметив, что между ними разница всего лишь в несколько лет. Без вплетенных в волосы драгоценных украшений, тяжелых браслетов и полупрозрачной шали, его леди выглядела грустной старушкой, в глубокой печали рассматривающей свое отражение в зеркале. Глубокие морщины, всегда старательно замазанные косметикой, расплывались в освещении нескольких свечей. И хоть улыбка спала с бледных губ, глаза не были столь ярки без подводки, а щеки впали, Лантри выдохнул с облегчением. Сердце все еще билось в бешенном ритме, и чернила тут не при чем. Лантри подошел к ней, аккуратно сжав хрупкие плечи и сев сзади. Его леди была очень расстроена, а долг каждого мужчины – держать вечную улыбку на лице своей женщины. Кассандра настоятельно просит его не смотреть на ее лицо, но он легко отбирает у нее зеркало и поднимает на уровень их лиц. Она отводит глаза, да вот только из них двоих именно он выглядит как самый глубокий старец, а она – вечно молодая королева. Книжник обнимает Вершительницу со спины, говоря, насколько она красива, и слова эти ни разу не ложь. Он так рад, что уголки тонких губ дергаются в попытке улыбнуться, и чувствует, что счастлив уже от этого, от того, что его чувства и ее красота никак не связаны. Он бы хотел, чтобы тень тревоги покинула это прекрасное лицо. Заметив в правой руке небольшую книжицу, Лантри вытаскивает ее из сжатой смуглой ладони и раскрывает. На него недвижимо уставились четыре пары глаз. Отец, мать, брат и сестра – все как один смуглокожие красавцы в богатых одеяниях. Кассандра говорит, что не видела их уже долгие годы после того, как Кайрос выбрал ее своей служительницей. Слезы давно кончились, остались лишь горькие вздохи. Лантри обнимает ее крепче, говоря, что те самые-самые лучшие чернила были не теми самыми-самыми-самыми лучшими, что он припас на такие особенно грустные дни. Кассандра улыбается ему. Улыбается она и читая письмо, где жестким и острым почерком выведен приказ «подчинись или умри». Кассандра комкает бумагу, кидая ее в огонь. Подчиняться она не собирается никому, ни Тунону, которому посвятила десятилетия своей жизни, ни зазнавшемуся Голосам Нерата, ни Грейвену Аше, с которым разговаривать было труднее, чем с камнем. Со своей смелой командой она гордо проходит через всю Какофонию, оставляя за спиной полыхающие пожаром палатки хористов, их обугленные трупы. Она своенравно отметает все предложения архонта теней о союзничестве и с упоением наблюдает, как тяжелая маска падает у ее ног, овеваемая остатками зеленого призрачного дыма. Вершительница убивает, но улыбка у нее прежняя – лукавая, вечно таящая веселье в уголках губ, а заливистый смех режет по сердцу кинжалом. Лантри только и успевает, что записывать каждый сделанный ею шаг, ненужным грузом волочась за остальной командой, да пополнять запасы чернил на вершинах шпилей. Во время отдыха книжник лихо переписывает записи со своих конечностей на бумагу. Вся его одежда в пятнах чернил и грязи, а некоторые кляксы так втерлись в кожу, что выводились только магией. Он исцарапал тонкую кожу острым наконечником пера, но ничего не мешало ему каждый вечер зачитывать новые отрывки Кассандре, лежащей на подушках после наполненного сражениями дня. Вершительница не горевала по убитым, прошедшим годам, новым царапинам и потерям. Не горевала и когда использовала дочь Грейвена Аше против него же, не побоялась обмана и уловок, лишь бы не сражаться со старым воином в неравной битве на смерть. Лишь чуть-чуть уголки алых губ опустились, когда Тунон предъявил ей смертный приговор, а затем покинул этот мир и сам. Она взошла на его трон судьи как на престол, смотря на всех сверху-вниз, приказав Вершителям, не принимающим ее порядков, убираться как можно быстрее. Вот только темная тень клубилась за ее спиной, выжидая, когда же можно будет вознести клинок. Лантри не знал, опустится ли рука с сим опасным оружием когда-нибудь, но ничуть не сомневался, что его леди будет готова. Ей очень шли новые, сравни королевским одеяния. Тонкой фигуре очень шел длинный пояс, смуглой коже золото и алый, легкая вуаль прикрывала подведенные золотой краской глаза. Новый архонт шпилей повсеместно предстоял пред людьми в истинно царском величии. За ее спиной ровным строем шествовали спутники как на параде в сопровождении нового императора. И Лантри всегда был по правую руку от нее, провожая глазами и записывая каждый шаг в элегантном сапожке. Вечерами после тяжких дней военных советов и переживаний, пиров и договоров, расправ и предательств, он распускал ее длинные пышные волосы, вытаскивая из них украшения, снимал вуаль и серьги, смывал с лица косметику и любовно, мягко, как только мог огрубевшими от постоянной работы пальцами проводил по несколько глубоким морщинам. Их хозяйка терлась щекой о его ладонь и уголки бледных губ приподнимались. Кассандра шутливо без спроса лезла в его измазанную сумку и вытаскивала оттуда кипу исписанных бумаг, чтобы добраться до самого любимого – чернил, которыми они отмечали каждый прожитый вечер. Аккуратно добавляя несколько капель в травяные смеси, она поджигала их и укладывала его седую голову на свои колени, вплетая в волосы тонкие пальцы в кольцах. Что ж, на старости лет Лантри определенно научился быть счастливым.