Прости за эти раны

      Они идеально подходят друг другу: грациозный и элегантный Арсений, яркий как огранённый бриллиант, и прекрасный в своей мрачности, грубый Сергей. Они как кофе с молоком: абсолютно разные по отдельности и идеальные вместе.       У Арсения чистая молочная кожа. Арсений любит свою кожу, каждый сантиметр, каждую родинку на ней, он может часами любоваться ее белизной и чистотой, не опороченной никакой грязью, без единого изъяна, идеальной, гладкой и шелковистой. Он всегда одевается открыто, демонстративно подчеркивая свою гордость. Сережа же наоборот прячется в толстовках с длинными рукавами и глубокими капюшонами. У Сережи смуглая кожа, на которой нет живого места, ведь Арсений слишком вольная птица.       Попов всегда был таким: вольным, свободным, ненасытным. Еще до встречи с Сережей развлекал себя мимолетными связями в попытках найти себя и заглушить отчаянное желание найти самого родного в мире человека — соулмейта. Он пытался обмануть свой разум, твердящий день и ночь: «любить, любить, любить», своими однодневными отношениями, как бы говоря: «А мне и без этого соулмейта хорошо». Но так ли это на самом деле? Весело? Да. Страстно? Да. Горячо? Да. С любовью? Нет. Арсений это прекрасно понимал, но, все равно, стабильно каждую ночь он шел в бар напротив своего дома, где цеплял очередную пассию, осыпая ее комплиментами и, обаянием завлекая в свой плен. Вскоре это вошло в привычку.       Сережу он встретил на концерте какой-то популярной рок-группы, какой именно он не помнил, да и зачем? Все было как обычно на таких концертах: гремящая музыка, орущие люди, слепящие разноцветные блики, дым, но среди всего этого Матвиенко выделялся: он, как и все, периодически энергично вскидывал руки, но в следующий момент, будто опомнившись, быстро их опускал, поправляя задравшиеся рукава, оголявшие кожу, испещренную сетью тонких белых шрамов, и воровато оглядывал зал — не заметил ли кто. Именно тогда, когда Сережа в очередной раз пробегал глазами по лицам, выражающим бесконечный восторг по отношению к происходящему на сцене, он встретился взглядом со своей судьбой. Голубые глаза встретились с карими. Арсению показалось, что время остановилось, и все вокруг перестало существовать, как если бы его поместили в вакуум, где не существует ничего, кроме всеполгощающей тишины и глаз напротив. В голове настойчиво замигало неоновым красным: «Это он! Это он!» И Арсений, повинуясь зову сердца, начал прорываться сквозь толпу, распихивая всех на своем пути, скомкано бросая слова извинений. Сергей же наоборот, как будто оцепенел, просто стоял и смотрел на приближающегося парня. Лишь когда голубые глаза уставились прямо на него, каждая клеточка организма Серёжи забила тревогу, и он, повинуясь инстинктам, отступил назад, нервно сглатывая и озираясь по сторонам в надежде на спасение. В голове лихорадочно вертелись мысли: «Заметил! Точно заметил! Что теперь делать? Он же точно понял!» Сережа уже хотел бежать, как почувствовал сильную хватку на своей руке (да и далеко убежишь в зале, битком набитым людьми?). Его пробила дрожь, а по телу разлился приятный жар. Теперь не осталось сомнений, они — соулмейты.       Арсений поднял руку Сережи и бережно, безумно медленно закатал мешающий рукав. Матвиенко завороженно следил за всеми манипуляциями чужих рук со своей. Он пристально разглядывал длинные пальцы, невесмо оглаживающие белые ниточки шрамов, худые запястья с явно проступающими венами, сильные красивые плечи и предплечья, выпирающие ключицы, тонкую изящную шею с дергающимся кадыком, гладкие щеки, острые скулы, теплые голубые глаза, прямой нос, и губы, шепчущие простое: «Прости». Тогда Сережа положил руку на щеку опешившего Арсения и сказал: «Прощаю». Арсений не услышал, прочитал по губам. И сразу стало легче дышать, как-будто внутри расцвел удивительный цветник, обогащающий легкие таким необходимым кислородом. И Арс понял, что раньше этот цветок не распускался, потому что рядом не было солнца, которое бы обогрело его своим теплом. А еще Арс понял, что его солнце сейчас стоит напротив, хлопая глазами и неловко улыбаясь, и что это солнце хочется прижать к себе и никогда не отпускать. И Попов, повинуясь порыву, резко подался вперед и сжал Матвиенко в объятьях. Через несколько мгновений он почувствовал, как на его спине тоже сжимается кольцо рук, а на плечо опускается голова с дебильным хвостиком. Послышался смешок.       — Я, кстати, Сережа.       — А я Арс.       — Будем знакомы.       А толпа продолжала шуметь. Толпа не заметила, что в этом зале, пропахшем дешевым пивом и сигаретным дымом, двое мужчин нашли друг друга.       Дальше понеслась бесконечная череда свиданий: поцелуи в кино на заднем ряду, объятья на закате на крыше заброшки, прогулки по городскому парку, в котором растут пышные пахучие липы… все как в дешевых бульварных романах для дам, которым за сорок, где после беспочвенных ссор и сопливых примирений главные герои живут долго и счастиво. Но жизнь не роман. В жизни все намного сложнее.       При всей своей бесконечной любви к Сереже Арсений вскоре ощутил острое желание вернуться к праздной и развязной жизни, где каждую ночь его ждал жаркий секс с едва знакомым мальчиком-геем или продажной девкой, готовой за коктейль прыгнуть любому в постель. Он скучал по сексу без обязательств. Ему было непривычно заботиться об удовольствии партнера, а не просто удовлетворять собственные потребности. Было непривычно просыпаться и чувствовать тепло родного тела, непривычно слышать «Доброе утро» и ощущать легкое прикосновение тонких искусанных губ к своим. Ему стало не хватать страстных влажных поцелуев с привкусом крепкого алкоголя и чего-то сладковато-горького, вкусом надежды и отчаяния, запаха сигарет и чужого слишком резкого одеколона. Первое время Арс пытался побороть свои желания, но он видел щенячью преданность Сережи и от этого становилось только хуже. Появилось чувство, что Матвиенко этого не заслужил, что он достоин лучшего. Накатило безумное чувство вины перед единственным родным человеком и понимание собственной испорченности, он прогнил до глубины души, каждая его клеточка отдает гнилью. Отвратительно. Он готов променять человека, которого он любит больше жизни, ради которого он готов на все, даже пожертвовать своей жизнью, если потребуется, которым он дорожит больше всего на свете. И чтобы хоть как-нибудь притупить эти чувства, Арсений отправился в знакомый бар, напротив своего дома.       Его встретила мигающая неоновая вывеска, двери приветливо распахнулись, и он очутился в насквозь прокуренном помещении с россыпью грязных деревянных столиков и красных кожаных диванов, кое-где протертых и с множеством пятен, о происхождении которых можно только догадываться. Розовые и фиолетовые лучи рассеянного света пронзали клубы табачного дыма, заполнявшего помещение. Все кругом двигалось стихийно, беспорядочно, красиво. Подвыпившая молодежь толкалась под какую-то безвкусную попсовую песню, высокомерно называя свои дергания танцем. Арсений скривился и перевел взгляд на блестящий железный шест. Стриптиз в этом заведении он приравнивал к искусству, здесь танцоры были полностью преданы своему делу, пошлости в них было ровно столько, сколько элегантности и шарма, они любили свою работу, отдаваясь ей без остатка. Попов любил смотреть за грацией обнаженных тел, сливающихся в страстном танце с длинным блестящим шестом, который, на удивление, всегда оставался чистым - после своего выступления каждый танцор брал у бармена плотную хлопковую салфетку, слегка смоченную в каком-то антисептическом растворе, который отдавал спиртом с примесью чего-то сладко-фруктового и с каким-то тайным благоговением оттирал свои следы с шеста. Иногда Арсению казалось, что этот шест — самое чистое, что есть в этом баре, а стриптизеры, казалось бы, пропащие люди — непорочные, белые пятна на замызганном холсте дешевого заведения. Арс перевел взгляд дальше, к барной стойке. За ней, как всегда, рыжий спокойный молодой человек в классическом барменском костюме и с выделяющейся яркой бабочкой с изображением какого-то художника, Ван Гога, вроде. На высоких стульях сидели обычные для малоизвестного бара личности: нарко-торговец и какой-то обдолбанный парень устроились в углу, куда не доходит яркий свет, чтобы обговорить цену на не самый качественный экзтази или что-нибудь подобное в этом роде, они, чисто для вида, заказывали легкие коктейли; дальше шли «брошенные», как их назвал Арсений, люди, которые не прочь пожаловаться бармену на суку-жизнь и на тварей-людей, под рукой у них, как правило, текила, причем далеко не первый шот; к следующим Арс причислял себя - люди, ищущие развлечение на ночь, красивую девочку или смазливого мальчика, которые, как мотыльки на огонь, летят на сексуальных мужчин и женщин со спокойным взглядом, хищной улыбкой и стаканом виски в руках; а потом сидят те самые «красивые девочки и смазливые мальчики» совсем еще неопытные и наивные, пьющие мохито, и свято верящие в то, что мужчина справа так пристально смотрит, потому что они ему понравились и надеятся на серьезные отношения, а не на простые потрахушки в грязной туалетной кабинке — идеальные жертвы. Усмехнувшись чувству дежавю, Арс продолжил беглый осмотр: за самым дальним столиком сидел местный алкаш, мужчина, помнящий этот бар, когда еще в нем после работы собирались такие же мужики, чтобы выпить пива и посмотреть футбол. Живая легенда этого заведения.       Арсений подошел к барной стойке и занял место посередине - он всегда любил быть в центре внимания. Привычно заказав виски со льдом, он начал просматривать людей, входящих в бар. И вот, наконец, вошел молодой парнишка: смуглый, короткие темные волосы, карие глаза, аккуратный нос, чуть пухлые губы, идеально. Он подошел, сел неподалеку от Попова и заказал клубничный мохито. Арс хищно улыбнулся, обнажая клыки — жертва выбрана.       В этот вечер Сереже в первый раз пришла смс-ка от Арсения про завал на работе и ночевку в офисе. Этой ночью на предплечье у Сережи появился новый порез.       На следующий день вернувшегося домой Арса встретил Сережа с потерянным беспокойным видом. Он дергано улыбался, бросал на Арсения быстрые странные взгляды, тотчас переводя их на какой-нибудь предмет интерьера, и все время теребил повязку на предплечье. Повязку, которой еще вчера не было. В груди у Попова неприятно кольнуло — из-за его несдержанности его соулмейт, его самый любимый человек, пострадал. Снова.       Арс закусил губу, углубляясь в пучину самобичевания. Сережа кашлянул в кулак, то ли от нервов, то ли для привлечения внимания. Попов встрепенулся, а Матвиенко вдохнул побольше воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и заговорил:       — Понимаешь, Арс, - он нервно засмеялся и сжал повязку на руке. — тут такое дело… - Матвиенко запнулся, проглотил комок, мешающий говорить, поднял глаза и, встретивший с голубыми глазами напротив, вздохнул и продолжил:       — В общем, вот, — он вытянул вперед правую руку, провел ладонью по повязке и виновато посмотрел на Арсения. — я не знаю, как такое могло получиться, ты же в офисе ночевал, да и работы у тебя выше крыши. Да и не мог ты мне изменить! Я же знаю, ты не такой! — Сергей эмоционально вскинул руки и болезненно закусил губу, а у Арсения в это время внутри все перевернулось, конечно, "он не такой"...       — Я правда не знаю, почему это произошло, — Арс сглотнул, а в голове пронеслось: «зато я знаю», - может, болезнь какая-то… Может быть к врачу сходить?       Арс не ответил. Арса накрыло. Накрыло с головой чувством вины и неправильности ситуации. Ну не должен Сережа так беспокоиться и верить в невиновность Арсения, будто тот божество. Он должен закатить истерику, обвинять, бить посуду, кричать, в конце концов, он должен его ударить и сказать, какой тот мудак. Но вместо слов обвинений Арс слышит тихое «Прости». Арсений вскидывается и удивленно смотрит на Матвиенко.       — За что?       — За эти раны. У меня их много, ты сам знаешь, я весь в шрамах. И из-за этого люди думают, что мой соулмейт настоящий подонок. Но ведь это не так! На самом деле, до встречи с тобой я тоже так думал, думал, что ты — конченный мудак, — Сережа усмехнулся. — но потом я понял, что ты самый потрясающий человек на Земле. Глупо было думать, что ты изменщик. Ты бы даже не смог столько раз мне изменить! Так что, скорее всего, эти раны появляются из-за болезни. Я посмотрел в интернете, в конце восемнадцатого века был подобный случай и после него тоже были… в общем, прости меня за эти раны, из-за меня люди думают, что ты мудозвон.       — Дурак, тебе не за что извиняться, - Арсений поддался вперед и заключил Сережу в объятья. Сережа обнял в ответ, утыкаясь носом в ключицы своего соулмейта и щекоча кожу теплым дыханием. Арсений поежился, безумно приятное чувство!       А на следующий день в восемь вечера Сереже пришла смс-ка от Арса, в которой говорилось о проблемах на работе и позднем приходе. Опять. А в девять запястье чиркануло неожиданной болью и появился новый порез. Снова.       На данный момент у Сережи уже целая коллекция поздних сообщений от Арса и каждому сообщению соответствует шрам. Сережа даже помнит какой шрам когда появился, после какого сообщения. Вот длинный розовый шрам на ключице — «не жди, сегодня буду поздно. Люблю тебя» — он появился месяц назад, тогда Арсений вернулся ближе к утру, насквозь пропахший чужими духами, на этот раз, женскими; а этот подживающий порез на сгибе локтя совсем новый, ему едва неделя, он появился после короткого «Прости, неожиданная проверка!».       Сережа уже давно понял, что Арсений ему изменяет. Тут все кристально ясно: Арса нет, а порезы появляются. Но когда Попов возвращается домой, после очередной ночки в компании с клубной шлюхой, Сережа бросается ему на грудь и, театрально вздыхая, грустным голосом говорит, что болезнь опять прогрессирует и, о ужас, у него появился новый порез. Сергей продолжает комедию из-за боязни потерять Арсения. Он пугающе ясно видит картину того, что будет, если он признается, что все знает: вот он говорит Арсу об изменах, вот тот удивляется, потом теряется, а потом усмехается и просто уходит, бросая напоследок что-то типа: «я думал, ты сдашься раньше. Молодец! Ну, бывай.» И ему действительно страшно, ведь известна куча случаев расставания соулмейтов, взять, к примеру, Фредди Меркьюри и Пола Уолкера.       Еще у Сережи появилась привычка: как только его кожу рассекает новый порез, он берет свой треснутый смартфон, набирает заученный наизусть номер и приглашает одну знакомую «шпалу» в бар, чтобы залить мерзское ощущение в груди и терпкий вкус предательства литрами алкоголя. Антон всегда поддерживал пагубное влечение друга, несмотря на то, что у самого в семье все было гладко. У Антона всего четыре шрама, ошибки молодости его соулмейта — Димы. И для каждого есть описание: один, длинный и белый, находится над коленом, он почти незаметен, но Антон помнит его лучше остальных - это его первый шрам; еще один шрам расположился под ребрами, он толстый и противно-розовый, когда он только появился, он так сильно кровоточил, что Антону пришлось накладывать швы; еще у Антона есть два шрамика на внутренней стороне ладони, но они такие маленькие и незаметные, что Шаст часто забывает про них.       Сережа не звонил Антону уже три дня, что было, в принципе, неплохо, но у Шастуна закралось подозрение, что это лишь затишье перед бурей. Знал бы он, насколько окажется прав…       Сегодня вечером, на четвертый день с последнего звонка, телефон Антона взорвался оглушающей трелью, а на экране высветилось знакомое «Серега». Он быстро поднял трубку, напряженно вслушиваясь, ожидая услышать привычное «в одиннадцать у бара», но услышал лишь срывающийся голос друга и странную для него просьбу: «Приезжай. Пожалуйста.». На последнем слове голос сорвался, и сдавленный хрип перешел в сдавленные всхлипы. Антон понял сразу — случился пиздец. Кинув в ответ короткое «еду», сорвался в путь.       На месте он был уже через полчаса. Пулей вылетев из машины, Антон метнулся к двери парадной, судорожно ища ключи от дома друга, которые хранились у него на случай непредвиденных ситуаций. Тихо пиликнул домофон, пропуская внутрь подъезда. В лицо ударил затхлый воздух первого этажа. Антон рванул по лестнице, перешагивая через две ступеньки - лифт, лифт сейчас ему казался невыносимо медленным. Лестничные пролеты казались ему бесконечными, он уже потерял счет этажам, но как только перед глазами мелькнула знакомая дверь, он остановился, как вкопанный.       Дрожащими руками Антон торопливо толкнул приоткрытую дверь и замер. Он ожидал увидеть все, что угодно: от разбитой посуды и сломанной мебели до кровавых следов и трупа в ванной, но никак не ожидал совершенно спокойного Сережу, педантично обрабатывающего свои новые порезы, сидя на удобном белом диване с несколькими въевшимися пятнами бурого цвета — дела минувших дней. На звук Сережа поднял голову, оторвавшись от своего занятия, и приглашающе махнул рукой. Антон быстрыми шагами преодолел коридор и оказался в просторной светлой гостиной.       Он взглянул Сереже в лицо и понял, что спокойствие ненастоящее, напускное, что под маской веселого безразличия скрывается бушующая буря самых разных эмоций: от простой обиды и непонимания до глубокого отчаяния. Потому и глаза кажутся слишком влажными и темными, потому и губы, криво улыбающиеся, подрагивают от едва сдерживаемой истерики, потому и плечи легонько подергиваются, да и вообще, Сережа какой-то странный!       Взгляд зацепился за полоску пластыря на щеке, такого вызывающе белого на смуглой коже. Антон нахмурился и поднял глаза, встретившись взглядом с Матвиенко.       — Сколько? — громом прозвучал вопрос, повесивший напряжённую паузу в воздухе.       — Антон, да это сущий пустяк, не стоит волноваться, — отмахнулся Сережа.       — Сколько? — с нажимом повторил Антон.       — Антон, правда, все нормально, я сам справлюсь. Их совсем немного… - стушевался Матвиенко под строгим взглядом.       — Отвечай! Сколько раз он тебе изменил?       — Двадцать три, — прозвучало настолько тихо и надтреснуто, что Антону пришлось напрячь слух, чтоб что-нибудь расслышать. Последовала горькая усмешка. — Весело живем, правда?       Сережа закусил губу и опустил голову — сдерживаемые эмоции рвались наружу. Антон помрачнел еще больше, продолжая сверлить взглядом макушку с забавным хвостиком. Наконец, Антон выдохнул, прошелся ладонью по волосам, ероша их, и сел рядом с Матвиенко, утешающе приобнимая того и притягивая к себе.       — Я с ним поговорю, — мягким тоном произносит Шастун, прислоняясь головой к чужому виску. — Вот увидишь, все наладится, - Сережа в ответ только прижал ладони к лицу и отчаянно замотал головой, безнадежно растрепывая аккуратный пучок волос.       — Нет, Шаст, нет, не надо, ты не понимаешь, — Сережа вздохнул и сильнее вжался лицом в ладони.       — Всмысле "не понимаю"? — вскинулся Антон. — Что я не понимаю? Это проблема, Сереж, твоя проблема, и ее надо решить! Или ты хочешь оставить все как есть?       — Вот именно, это моя проблема, и я ее решу! — Матвиенко резко оторвал ладони от лица и, посмотрев Антону в глаза, опасно прищурился.       — Да, это твоя проблема, но ты ничего делать не собираешься, поэтому ее решу я! — Антона подорвался с места и рванул к двери. Сергей вскочил следом и уже потянулся рукой к сиреневому рукаву худи Шастуна, дабы остановить ее обладателя.       — Сидеть! — рявкнул Антон и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ткнул опешившего Сережу указательным пальцем в грудь. — А лучше ляг и отдохни! Вот скажи мне, когда ты в последний раз нормально высыпался? У тебя уже такие мешки под глазами, что с ними можно за продуктами ходить! - Шастун сузил глаза, выразительно глядя на темные круги по чужом лице, и мысленно усмехнулся своей глупой, неуместной шутке.       — Ты мне не соулмейт, чтоб указывать. Так что, Шаст, давай без нотаций.       — Ах, да! Как я мог забыть! — Антон состроил притворно удивительное лицо. — Твой соулмейт сейчас трахается с очередной шлюхой, но при этом конечно же думает о тебе любимом! А ты и рад этому, да? Что ж, не буду мешать вашей идиллии! — он возмущенно взмахнул руками и развернулся к двери, намереваясь уйти. Внутри клокотала жгучая обида на друга. Сейчас хотелось просто оказаться дома, рядом с Димой, слушать его мягкий тембр голоса и наслаждаться его теплыми руками. Желание помочь напрочь отпало, хотя на краю сознания плескалась мысль о неправильности ситуации: он не должен был так резко отзываться об Арсе, зная сережины чувства. Не должен был злиться, хотя и Сережа тоже виноват — не надо было грубить и оскорблять своим пренебрежением.       Сережа свёл брови к переносице, поджал губы и скрестил руки на животе — Антон попал в точку, наступил на самую любимую мозоль. И сейчас, видя, как Антон приближается к двери, Матвиенко все яснее понимает одну простую истину — один он не справится.       — Антон, — тихий голос разрывает напряженную тишину, и Шастун вздрагивает, но успешно игнорирует и продолжает свой путь к выходу из квартиры.       — Антон! — звучит уже намного громче, но он по-прежнему не реагирует на собственное имя, вырывающееся из уст друга с отчаянием.        — Антон, подожди! — Антон слышит сзади торопливые шаги, а затем чувствует, как его живот обхватывают сережины руки, а в лопатки утыкается лоб. — Я не должен был этого говорить, прости! Просто… просто накопилось. Тох, я устал. Устал держать все в себе, вот и выплеснул этот негатив на тебя, ты уж извини.       Матвиенко тяжело вздохнул и потерся головой о спину друга, таким образом прося прощения. Шастун расслабил напряженные плечи и положил руку поверх чужих сцепленных рук.       — Ничего, Матвиеныч, прорвемся.