Золушек... и другие сказки

      Сироту-то ведь каждый обидеть норовит, а заступиться некому. Вот хотя бы Яшеньку взять. Пока о-папа жив был, любимый сыночек как сыр в масле катался. Холили и нежили, словно цветок заморский. Он и есть цветочек прекрасный — флауэр-бьютифул. Ещё когда крохой был, уже все внимание обращали, а как вырос… Ну просто прелесть неземная. И характер у него ангельский. Сидит, бывало, у камина, глаза голубые поднимет к потолку и вздыхает жалобно так. О-папочка волновался:       — Что с тобой, сыночек?       — Я, папулечка, вспомнил бездомного, который у ресторана сидел, когда мы выходили. Плохо зимой бездомным… Холодно и голодно. Знаешь, папочка, я завтра туда поеду и если увижу его — болеро своё кружевное подарю. Оно всё равно мне не идёт.       О-папа руками всплёскивал:       — Ну ангел же!       Но только недолго о-папа радовался. Простыл как-то и помер… А-папа долго не горевал, взял и женился. Новый папочкин муж припёрся — Михаил. Нахальный, разуться не успел, как давай всюду лезть и всё переделывать. И кончилась мирная Яшенькина жизнь. А с Мишей два его сыночка приехали, Толя и Коля, омеги великовозрастные. Стоят, Яшу разглядывают:       — Тощий, стрёмный какой-то…       — Ничего, — сказал Миша. — Дело поправимое.       Яша прекрасный, стройный, удивительный, потому что питался исключительно халвой и миндалём в шоколаде. И тут Миша со своими порядками. Конфеты запер и суп велел есть. Нежному Яшеньке щи с капустой предлагать, а потом ещё макароны! Ел и плакал! Плакал и ел!       А Михаил активно за Яшеньку взялся. Мало того, что над организмом издевался, так ещё и из комнаты бедняжку выселили. Такой крик поднял! Какого, говорит, чёрта, ребёнок на чердаке живёт?       — У него там студия, — робко тявкнул отец.       — Шмудия! Там такие сквозняки гуляют! Нечего малышу там делать, пусть Толя с Колей туда перебираются, а Яша будет внизу, здесь теплее.       Выселили из мансарды и рядом с кухней комнату выделили, а там плохо, ой, плохо! Окна на запад выходят и туалет не в голубых тонах, а в розовых — фу, гадливейшая гадость!       Потом шмотки отобрали. Любимые джинсы рваные и все стринги со стразами.       — Какие, на хрен, стразы! — опять разорался Миша. — И вредно это, и жопу застудит.       Штаны ему с начёсом купил и трусы. Такие трусы, что на них даже смотреть страшно, не то, что надевать. Белые в полоску голубую. А под конец ещё и новый телефон забрал.       — Как зачёты пересдашь, тогда получишь, а пока вот с этим походишь, — сказал Миша, давая ему старенький телефончик покоцанный. И скалится довольно, гад такой.       Стыдобище какое! Несправедливейшая несправедливость! Яша-то самым красивым и модным был в институте своём. А теперь как бомж. Однокурсники смеются — золушек наш пришёл, а Яше хоть плачь. Одно утешает, что он и в говне своём всё равно всех красивее. Изящный, тоненький, волосы блестящие, вьются, а ресницами взмахнёт — так всех ветром обдует.       Тольке и Кольке завидно, конечно. Пошептались и все домашние дела на него повесили. И пылесосить, и мусор выносить. Они, дескать, работают, поздно приходят и устают! Да канешна! Один бухгалтер, второй товаровед. Сидят весь день, ничего не делают. А приходят — глаза красные. Небось порнуху только смотрят на работе своей. И начинается: «Яш, подай, Яш, принеси!». А он, между прочим, весь день работал — вазы в своей комнате по фен-шую расставлял.       Одна надежда только, поскорей замуж выйти. Найти альфу побогаче и свалить. И чтоб сводные братья локти кусали от зависти.       И тут бал! Трам-тарарам-пам-пам! Настоящий такой, с шашлыками, сауной и караоке. Отцов начальник, Королёв Илья Иванович, сорокапятилетие праздновал. Народу туда согнали! Всех, кто ходить умеет, да петь и пить может. Но это всё фигня! Главное, что у начальника сын — Серёжа. Альфа, красавец синеглазый. Яша его видел один раз, чуть не кончил!       И тут такая возможность с Серёжей познакомиться поближе, а Яшеньке пойти не в чем. Ну не в трусах же полосатых! Пошёл на кухню, сел в уголочке и плачет тихонько. Тут Толька с Колькой заваливаются.       — Опять ноет, — сплюнул Толька. — Весь дом соплями залил. Хули скулишь, иди к балу наряжайся!       Яша ещё громче завыл:       — А идти в чё-о-ом?       Толька с Колькой переглянулись и свои шмотки ему принесли. Нарочно, чтоб поиздеваться. Один говнодавы принёс, второй костюм уродский. Брюки с пиджаком. И врут ещё, что это бренды американские — лейблы показывают. Эти лейблы китайцы в подвале, небось, штампуют. Чтоб он, Яша, такое убожество надел? Непристойнейшая непристойность! Отпихнул сводных братьев и убежал к себе. Толька с Колькой у виска лишь покрутили.       А Миша и вовсе заявил, что Яшеньке на балу делать нечего, дескать, маленький он ещё, а там и напьются, и приставать начнут. Пусть дома сидит, лекции учит. Заодно и пропылесосит, а то уже неделю ничего не делал. Так без него и поехали.       У Яши такая обида, что сказать нельзя. Со злости пошёл в сад, все розы отчима обоссал, в банку с его любимым кофе перца насыпал, а потом гречку с рисом перемешал — пусть разбирают сидят.       Ушел к себе в комнату и лёг, вздыхая. Так его крёстный и застал. Последний только в отсутствие родителей приезжал, ибо Миша этого алкаша пускать не велел. Припрётся вечно, Яше карамелек привезёт, а, уезжая, обязательно сопрёт чего-нибудь.       — Чего валяешься? — хохотнул крёстный. — Там щас без тебя всё сожрут и выпьют. Впрочем, нет… выпивки там много. Вставай, Яшка, и поезжай, а я тут похожу, может, ещё чего спиз…       — Чего?       — Уберусь, говорю, вместо тебя. Вон, намусорил! Давай-давай, принц ты наш недоделанный, в темпе!       — Как я поеду-то? Принцы в каретах ездить должны, — сказал Яша. — С кучером-крысой и мышами.       — Нету кареты, не достал, — вздохнул крёстный. — Но с мышами помогу! — и достал из кармана коробочку. — Это, Яшка, волшебное средство — Шпанская мышка! Оно, правда, для омег больше, ну, глядишь, и на альфу подействует. Капнешь королёвскому отпрыску в бокальчик и не теряйся, седлай своего принца. И всё у тебя тогда будет шоколадно. Станешь крабовый салат по выходным жрякать и в пансионат «Солнечное» летом кататься.       — А туфли стеклянные?       — Иди на хуй, заебал!       И Яша поехал на бал. Сначала на автобусе до метро, там ещё две пересадки, а потом на маршрутку и до места добрался.       А красота вокруг! Фейерверки взрываются, люди весёлые носятся. Как Яшу увидали, так все и застыли. Он же свой единственный уцелевший наряд, что под кроватью прятал, напендюрил. Шортики кожаные, сапоги под леопарда и шубку розовую, крашеную. Помада алая, тени искрючие, изумрудные, и лак золотой.       Сначала его Илье Иванычу представили. Тот в полном восторге:       — Вы огурцы солить умеете? — спрашивает. — А в шашки играете?       Яша его за две минуты очаровал. И про шашки, и про шахматы, и про подкидного на раздевание рассказал. Ещё про роллы с угрём, про кариес, течку у пекинесов и про голубой период Пикассо. Илья Иванович впечатлился. Слушал бы ещё, но вспомнил, что у него срочный звонок в Пекин, и убежал.       Яша отправился сынка его искать. Серёженька в главном зале нашёлся, с Толькой и Колькой. Гады разэдакие со обеих сторон прижались — клещами не оторвать! Сергей Яшеньку увидал и удивился:       — Это откуда такая красота взялась?       Колька с Толькой надулись, внимание на них обращать перестали, а Яше на них и наплевать. Глазками стреляет, коленки выворачивает эротично — завлекает, значит, а сам момент улучил и зелье своё в бокал с шампанским плеснул.       — На брудершафт со мной не желаете?       — Нет, — говорит Серёжа. — Я кислятину эту не люблю, а лучше вискарика дерябну за ваше здоровье.       И дерябнул. Яша было расстроился, но тут Серёжа его танцевать потащил. Здесь уж Яшенька себя в полной красе показал. Уж чего-чего, а танцевать он мастер был. В третьем классе даже приз за «Краковяк» отхватил.       Наплясался, устал — пить хочется. Увидал бокал с золотистой жидкостью и выпил залпом. И сразу весело стало, и жарко почему-то, и тут же разглядел, какие шикарные альфы вокруг него бегают. Гикнул, и в саму гущу мужиков врезался…       Как его домой привезли, он не помнил. Утром болела голова и задница ныла. Яшенька щупать её полез, вытащил пробку от шампанского и золотую цепочку, а трусов нет.

***

      В особняке у Королёвых с самого утра суета. Сергей задолбал всех, спрашивая про вчерашнего омегу в розовой шубе. Исчез неожиданно и телефон не оставил.       — Что же ты, мудила, имя его не спросил? — вежливо поинтересовался отец.       — Как спросишь-то, когда у него рот весь вечер занят был! Вот, только это и осталось, — и Серёжа вытащил из кармана трусы.       — Не переживай, — успокоил Илья. — Всех незамужних омег в городе перемерить заставим. Кому подойдут — тот и наш.

***

      Уж не знаю, как омеги трусы мерили, но когда к Яшиному дому приехали, он вперёд всех выскочил. Тольку отпихнул, Кольке по роже заехал, чтоб под ногами не путался, и трусы выхватил.       — Моё! — орёт. — Моё! — и прям поверх брюк их надел. — Бери меня, мой прекрасный принц — я весь твой!       — Сдался ты мне, шалава, — фыркнул Сергей. — У тебя в жопе моя любимая цепочка осталась, отдавай назад. А замуж я лучше твоих братьев возьму.       Яша аж за сердце схватился:       — А зачем цепочку в меня совал?       — Глубину измерял.       — Ну, коли он тебе без надобности, — вмешался Илья Иванович, — то я этого омегу себе возьму.       — На кой, я извиняюсь, хер, вам эта блядь сдалась, батюшка?       — Много ты в блядях понимаешь, — отмахнулся Королев. — Такой страстный мальчонка, и умный какой, про Пикассо даже знает, а ты до сих пор Далмацию с эякуляцией путаешь! А вы, Яшенька, подумайте, может, за меня замуж пойдёте?       А что тут думать? Зачем принц нужен, когда сам король имеется? Пускай Серёжа Тольку с Колькой в мужья берёт, да и наплевать.       От восторга чуть не описался, но внешне сдержался. Встал в первую позицию и интеллигентно сказал:       — Да и вали ты, Серёженька, в Попокатепетль. Бери двух этих дураков в мужья, а я над вами главным буду. А цепочка твоя — говно турецкое!