Protostellar

Операционная криогенезиса — это буйство сигналов тревоги и криков. Намджун пытается уследить за хаосом позади, сосредоточившись на человеке перед собой… — Сколько адреналина? — кричит один из врачей, и цифры летают туда-сюда. Похоже, Чимин меньше, чем они ожидали, похоже они перегрузили его чем-то, что должно было разбудить его, и теперь не могут успокоить его организм. Намджун оборачивается через плечо, наблюдая за их работой, борясь с желанием вскочить и пойти помочь. Как он мог помочь? Рука сжимает запястье Намджуна. Вот как он может помочь. Он наклоняется над кроватью Чонгука и наблюдает за его глазами, когда парень снова моргает, просыпаясь. — Привет, Чонгук. — Нмджун хн, — бормочет он, его пальцы крепче сжимаются на руке Намджуна. — Хн. Вернись. Твориться просто бессмыслица — ничего не поделаешь, они будут очень дезориентированы, когда проснутся. — Успокоительное! — рявкает доктор. — Начните с четверти. Чёрт, если они оба проснутся. И снова Намджун намеренно сосредотачивается на мужчине перед собой. Тот изо всех сил пытается пошевелиться, дёргая конечностями, словно он был привязан, хотя это всего лишь затяжные, давящие на него последствия криогенеза. — Чонгук, — снова зовёт Намджун, чтобы успокоить их обоих. — Двигайся медленно, будь осторожен. Ты проспал, э-э, около трёхсот лет. При этих словах глаза Чонгука широко распахиваются, и он замирает. Глаза Чон Чонгука. Намджун провёл бесчисленные часы, глядя в эти глаза через экраны мониторов, затаив дыхание, когда Чонгук смотрел на него через непостижимо огромные промежутки времени и пространства. У него просто такие большие глаза, выразительные, одухотворённые. Они были знамениты. Любой бы их заметил. Прямо сейчас они выглядят испуганными. Намджун ободряюще улыбается, как будто Чонгук специально замер, а не застыл от страха. — Вот так. Двигайся медленно. Тревожные сигналы, кружащиеся вокруг кровати Пак Чимина, наконец, замолкают, превращаясь в глухой рёв. Намджун снова оглядывается через плечо, но там всего лишь суетящиеся врачи и медперсонал. Чонгук тянет Намджуна за руку и начинает перекатываться; Намджун заводит другую руку ему за спину, чтобы помочь. Он легче, чем кажется, до ужасающего хрупкий. Этим должен был бы заниматься кто-то из медперсонала, но они все заняты поддержанием другой жизни, и Намджун не собирается их отвлекать. Он просто двигается очень, очень осторожно и не отпускает Чонгука, пока тот твёрдо не сядет на край своей больничной койки. Намджун отодвигается настолько, чтобы окинуть взглядом его лицо, и, когда не замечает ничего, чтобы его насторожило, отступает ещё дальше и берёт стакан с водой со стола рядом с собой. Он протягивает его вперёд, но Чонгук поднимает лицо и открывает рот. Намджун подносит соломинку к его губам. Он жадно пьёт и забавно причмокивает губами, когда отстраняется. — Ты в порядке? — спрашивает Намджун. Даже это простое предложение требует нескольких закорючек, чтобы добавить вежливости древнекорейскому; Намджун — выдающийся из ныне живущих знатоков языка, но, конечно, он никогда не говорил на нём с носителем языка. Последний умер несколько поколений назад. Сейчас это имело наименьшее значение, но он по-настоящему надеется, что звучит корректно. — Я в порядке, — говорит Чонгук, подстраиваясь под вежливый тон Намджуна, но при этом его лицо искажается от замешательства. — Намджун-хён? Что ты здесь делаешь? Намджун с трудом сглатывает. Близость, которую он чувствует к Ким Намджуну из BTS, непрофессиональна и, откровенно говоря, смущающая, в чём он никогда не признавался даже Юнги. Кажется, что Чонгук перепутал его с тем далёким человеком, но сама мысль об этом всё равно заставляет Намджуна краснеть, словно дилетанта. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь, прости. Меня зовут Ким Намджун, но я родился на космическом корабле на краю Солнечной системы. Чонгук качает головой. Его глаза изучают лицо Намджуна, а затем, внезапно, он поднимает руку, чтобы ещё дополнительно проверить, прижимая пальцы к щеке Намджуна. Намджун подпрыгивает. Его выдох возвращается к нему горячей волной воздуха, отрекошетив от ладони Чонгука. Чонгук сонно моргает, и снова медленно и спокойно, словно для него не найдётся лучшего занятия, кроме как сидеть здесь и держать лицо Намджуна, пока тот внезапно не отдёргивает руку. — Намджун? Намджун кивает, хотя и не уверен, понял ли это Чонгук или они начинают весь разговор сначала. — Да. Я историк и лингвист, и я работаю над вашей криодегенерацией. Чонгук прищуривается, глядя на него. Намджун с трудом подбирает слова попроще. — Я помог тебе проснуться. Чонгук кивает. Он оглядывает комнату, а затем быстро, как будто сожалеет об этом, возвращается к лицу Намджуна. — Намджун, — говорит он снова. — Мой хён. Комок снова подступает к горлу Намджуна, и он снова проглатывает его. Было слишком надеяться, что они поймут это, как только проснутся, а никто больше не говорит на их языке, чтобы объяснить это. — Ким Намджун, который был лидером BTS, никогда не покидал Землю, — говорит он так мягко, как только может. — Он прожил ценную, замечательную жизнь около трёхсот лет назад. Чонгук пристально смотрит на него — этими глазами — а затем откидывается назад, перенося вес тела на одну руку, а другой вытирая лицо. Намджун заставляет себя смотреть, как он заплачет. Но Чонгук не плачет. Он долго сидит в тишине, слушая, как пищат и гудят устройства вокруг них. — Это верно, — наконец говорит он, очень официально, его голос звучит холодно и чисто. — Я помню. Я понимаю. Чимин здесь? Намджун поворачивается, чтобы проверить ещё раз. Он не хочет волновать Чонгука, но он также не может давать никаких обещаний прямо сейчас. Пак Чимин неподвижно лежит на своей койке, подключённый к нескольким аппаратам, и над ним нависают трое из медперсонала. Врачи и ещё одна медсестра толпятся у экрана компьютера позади него, перешёптываясь. Чонгук наклоняется над Намджуном, чтобы взглянуть, и с болью втягивает воздух. Никто не смотрится хорошо на больничной койке, и даже будучи здоровым, Пак Чимин был маленьким, бледным человеком — но он выглядит как лоскуток, словно из него высосали всю кровь. Намджун отворачивается, пытаясь стать больше, чтобы закрыть обзор. — Они работают над этим. — Ладно, — неуверенно произносит Чонгук. — Хочешь ещё воды? — спрашивает Намджун, потому что это буквально всё, что он может предложить. Намджун помогает ему выпить ещё, и один из медбратьев подходит наполнить стакан. — Как ты себя чувствуешь? — он спрашивает Чонгука на современном корейском. Чонгук вздрагивает и только таращится на него. — Он спросил, как ты себя чувствуешь, — повторяет Намджун на древнекорейском. — О, — говорит Чонгук. — Перегруженным. Но неплохо. Я думаю. Неплохо. Намджун переводит; медбрат кивает и возвращается, чтобы склониться над Чимином. — Люди на этом корабле говорят на современном корейском, — говорит Намджун. — Он не сильно отличается от древнекорейского, в основном упрощённостью. Появилось много новых слов, и некоторые звуки изменились. Все, вероятно, смогут тебя понять, если ты будешь говорить медленно, и я уверен, что ты сможешь подхватить всё. Ещё тут много людей говорят на стандартном английском, который практически совпадает с тем, что учил ты. — Английский. — Чонгук качает головой. — Хорошо, положи меня обратно в морозилку. Намджун громко смеётся в этой угрюмой комнате, больше удивлённый шуткой, чем восхищённый жёстким попаданием в контекст. Чонгук застенчиво улыбается. Это просто душераздирающе, но, конечно, это так. Он айдол, от его улыбки должны замирать сердца. — Я здесь, чтобы переводить столько, сколько тебе нужно, — говорит Намджун. — И я ещё могу помочь тебе с обучением. Чонгук не отвечает, просто смотрит в ответ, будто видит что-то большее, чем лицо Намджуна. У Намджуна возникает странное желание вытереть рот или спрятаться. Глубокий сдавленный звук вырывается из тела Чимина, и Намджун поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как парень выгибается дугой и корчится в судорогах на койке — он поворачивается набок, снова сильно бьётся в конвульсиях, и его рвёт струей жёлтой желчи прямо на ближайшую медсестру. Она с криком отскакивает назад, и Чимин открывает глаза, надув губы и сонно глядя на неё. По его подбородку стекает рвота, но глаза остаются открытыми, а рёбра поднимаются и опускаются при дыхании. Намджун ничего не может с собой поделать; он кусает кулак, чтобы сдержать смех. Чимин выглядит как капризный ребёнок, разбуженный ото сна, разгульный принц с похмелья. Он выглядит… не словно какое-то редкое, ценное сокровище, которым он является. Он выглядит словно обычный человек. Чонгук тоже смеётся крошечными нервными смешками. — Отвратительно, хён. Чимин поворачивает лицо к Чонгуку, моргая снова и снова, чтобы сфокусировать на нём взгляд. После того, как он, наконец, успокаивается, он ничего не говорит, просто со вздохом опускает голову обратно на больничную подушку. Но протягивает руку к Чонгуку через край своей койки, подняв большой палец. ### Намджун сидит на раскладушке в криокамере и смотрит, как они спят, что чертовски жутко, но главный врач настоял, поскольку он единственный, кто с ними может общаться, если кто-то из них снова проснётся в непонимании происходящего. Чимин, возможно, из-за продолжительного воздействия на его организм одновременно и высоких, и низких доз, был ещё больше сбит с толку именем и лицом Намджуна, чем Чонгук. Он просто продолжал говорить «хён» и плакать, а попытки Намджуна помочь только усугубляли ситуацию. Это была чистая удача, что Чонгук проснулся таким сильным и осознанным; он взял инициативу в свои руки, обняв Чимина за плечи и что-то бормоча ему на древнекорейском диалекте, который Намджун едва понимал. Он уловил несколько фраз: «триста лет, ты и я». «Люблю тебя». «Хён». Чонгук принял питательный коктейль, Чимину ввели внутривенно жидкости и электролиты, а затем им пришлось снова лечь спать. Было дико, насколько они устали и как быстро — медсёстры шутили о том, как долго они уже спали. Веками. И всё же это просто шутка, а не настоящая наука. Криогенез удерживал их тела в стазисе, поэтому они не отдыхали. Они по-прежнему находятся под воздействием всего стресса, который они испытали в последние дни на Земле. Предположительно, большого его количества. Добавьте к этому физический стресс, связанный с криодегенерацией, и станет просто невероятно, что они были настолько бодрыми и осознающими, как сейчас. Намджун поужинал на раскладушке в криокамере, вежливо кивая медсёстрам, которые приходили каждые полчаса, и теперь он сидит за своим компьютером, потому что мог бы немного поработать этим вечером. Поискать, например, в архивах свидетельства того, как Пак Чимин справляется со стрессом. Вместо этого он просто задерживает дыхание, чтобы не шуметь, наблюдая, как они дышат. Дверь со скрипом открывается. Намджун поднимает голову, чтобы поздороваться с присущим профессионализмом на лице, но там не кто-то из медперсонала. — Как дела? — шёпотом спрашивает Юнги. Намджун позволяет своему дежурному лицу расслабиться, и Юнги гримасничает: — Всё так плохо? — Нет. — Намджун похлопывает по койке рядом с собой. — Вероятно, это было даже не так напряжённо, как могло бы быть. Просто уже подустал. Юнги садится. — В следующий раз можешь сам разобраться с бюджетными вопросами. — Конечно. — Намджун лениво улыбается. — В следующий раз когда достанем из морозилки каких-нибудь древних поп-айдолов. Улыбка Юнги, которая становилась всё шире под стать Намджуновой улыбке, увядает вместе с кивком головой. Здесь нет места вторым шансам; шутить об этом не смешно. — Кстати говоря, о древних айдолах… — начинает Намджун. — А когда мы о них не говорили? — беспечно спрашивает Юнги. — …ты когда-нибудь замечал, что чем-то похож на Мин Юнги, который был в BTS? — Ох. Ох, ну, это… хм. — Юнги как-то взмахивает рукой, что Намджун не узнаёт ни жеста, ни его смысла. — Это очень лестно. Но я так не думаю. Он был весь такой… ну, ты знаешь… а я просто… — Он проводит рукой вдоль своего тела. — Что? — спрашивает Намджун. — Ты знаешь. Он был таким. — Юнги убирает руки от лица, подразумевая какую-то сияющую красоту или, может быть, взрыв черепа. — Я просто такой… — Он сутулит плечи и сгибает пальцы, будто показывая когти, как маленькая горгулья, обнажая зубы и морща лицо. Намджун начинает смеяться… он прикрывает рот рукой, когда Чонгук ворочается на своей койке. Юнги пихает его. — Ты и правда такой, — говорит Намджун. — Всё время. Ух, но… они были сбиты с толку, когда проснулись. Они подумали, что я был Ким Намджуном. Юнги хмурится на него. — Их Ким Намджуном, я имею в виду. Древним. Они были и правда сбиты с толку, как я уже сказал. Надеюсь, завтра всё прояснится, но… Я просто хотел сообщить тебе, потому что, думаю, они тебя тоже могут спутать. Юнги задумчиво кивает. — Хорошо, спасибо. Но на самом деле. — Он машет рукой. — Ты гораздо больше похож на того Ким Намджуна, чем я на того Мин Юнги. Я уверен, что всё будет хорошо. Намджун прищуривается, глядя на него. — На самом деле, я думаю, ты больше похож на Мин Юнги. — Я соблюдаю гигиену, вот почему. — Юнги тычет Намджуна в голую щёку. — Ты выглядишь словно маленький подражатель Ким Намджуна, когда бреешься. — Ты говоришь мне бриться! — Да, потому что так лучше, чем выглядеть неряхой. Тебе стоит отрастить настоящую бороду и ухаживать за ней, если таковы твои пристрастия. Такими пристрастиями Намджун не обладает — уход за бородой — это такой же труд, как и бритьё, всё это сплошной обман. Никого не волнует, что большую часть времени он выглядит неряшливо. Но Намджун не продолжает этот спор, потому что у него такое чувство, что Юнги меняет тему. Юнги весь порозовел, будто Намджун делал ему комплимент или что-то в этом роде, а не пытался разрешить проблему, так что, возможно, он не совсем уловил момент. Им следовало поговорить об этом раньше, составить план действий на случай непредвиденных обстоятельств, но Намджун действительно думал, что у него просто какая-то фанатская чушь в голове. — Чимин был ужасно расстроен, — говорит Намджун. — Я не знаю, что мы будем делать, если я не смогу с ними сотрудничать. Может быть, я смогу кого-нибудь обучить… — О, конечно, — говорит Юнги. — Мы пригласим помочь другого интенсивно изучавшего архивы BTS эксперта по древнекорейскому языку. Намджун бросает на него кислый взгляд. — Больше некому, — говорит Юнги более мягко. — Но всё путём, у тебя всё получится. Не плоди проблем. Намджун пожимает плечами. Эта проблема ощущается как его собственная. — Первые несколько часов всегда были тяжёлыми, — говорит Юнги. — Мы не можем строить никаких планов только на этом. Про первые несколько часов, по крайней мере, правда. Намджун кивает, и Юнги, уходя, забирает оставшуюся после ужина посуду. Намджун открывает все три базы данных академических журналов на своём компьютере и ищет «BTS Пак Чимин стресс». Он читает под нежный саундтрек из пищащих мониторов и сопения Чонгука во сне, пока свет в комнате не погаснет, с осуждением намекая ему тоже идти спать. И Юнги был прав — утро вечера мудренее. Ему снова приходится объяснять им обоим, что он не тот, за кого они его принимают, что на самом деле он даже не похож на того парня, что некоторые синапсы в их мозгу, вероятно, соединяются неправильно, не в помощь им понять мир, который изменился намного больше того, что эволюционная история, запечатлённая в их генетике, могла бы предвидеть. Не слишком ли дотошно он всё объясняет? Может быть. Но они наконец понимают. По крайней мере, они перестают спорить с ним по этому поводу. Медсестра должна помочь Чимину дойти до ванной комнаты, и Намджун должен пойти с ними, чтобы перевести её конкретизирующие вопросы насчёт его самочувствия, может быть что-то не так. Намджун ужасно смущён, его голова так пылает от румянца, что у него кружится голова, но Чимин совершенно не смущается, даже пока незнакомец держит его полуголого в своих руках. Доктор прописывает несколько дней нормального отдыха и питания, и звонить ей в тот же момент, когда кто-то из них почувствует слабость; Намджун обещает, что так и подразумевалось. Чонгук сидит бочком на своей койке, наблюдая широко раскрытыми и неморгаюшими глазами, его плечи напряжены. Как только доктор говорит, что они с Чимином могут разойтись по своим комнатам, Чонгук спрашивает Намджуна: — Итак, чем мы занимаемся? — Ну, я собирался показать вам ваш номер, помочь устроиться, — говорит Намджун. — Может быть позавтракать? — Нет, я имею в виду… — Чонгук оглядывает криокамеру, указывает на дверь в коридор, ведущий к остальной части корабля. — Чем мы занимаемся? — Не хочешь переместиться туда, где будет поудобнее, чтобы я мог объяснить? — спрашивает Намджун, осознавая, что доктор и медперсонал всё ещё снуют вокруг. — Нет. — Чимин поднимается, чтобы сесть рядом с Чонгуком, медленный и кропотливый процесс для слабого тела, но как только он оказывается на месте, он спокойно смотрит на Намджуна, будто ожидает, что его послушаются. — Я хочу услышать сейчас. — Конечно, — говорит Намджун. — Нет проблем. Ну… как вы могли догадаться, человечество потратило много времени, когда мы впервые вышли в космос, просто пытаясь понять, как выжить. Много знаний было утеряно. Но недавно правительство этой страны смогло расширить Министерство языка, музыки и искусств, и мы работаем над новой музыкальной программой обучения. Мы хотели бы восстановить музыкальное образование и, в конечном итоге, работать над созданием новой поп-музыки. Нам бы хотелось, чтобы вы двое помогли возглавить эту работу. Он формулирует всё мягко, чтобы звучало как просьба, хотя это и не так. Не было никакого способа спросить у них разрешения или оценить их заинтересованность, прежде чем разбудить их, и нет никакого способа вернуть их в криогенез или отправить домой, в прошлое, от которого они отказались. Такова их новая жизнь, независимо от того, хотели они этого, когда соглашались на криогенез, или нет. Однако они не выглядят обиженными, или испуганными, или каким-то другим образом, о котором беспокоится Намджун; в основном задумчивыми, возможно, по-прежнему сбитыми с толку. — Однако, у нас достаточно времени, чтобы обсудить детали, — говорит Намджун. Так трудно не объяснять слишком много — ему хочется до дрожи по нервам рассказать им о тысяче касательных, которые просто ошеломят их. — На данный момент единственный план — устроить показательный концерт в ближайшее время. Внезапно голова Чонгука поднимается. — Концерт? — О, концерт, славненько. — Чимин лучезарно улыбается, встречаясь взглядом сначала с Чонгуком, а затем с Намджуном. Намджун просто поражён. — Это всё, что ты понял? Прости, мой древний корейский… — Нет, я понимаю, — говорит Чимин. — Я имею в виду, мне кажется, мы понимаем твои слова, просто не все вещи, о которых ты говоришь. — Завтрак, — говорит Чонгук. — Я понял концерт и завтрак. — Я покажу вам комнаты. — Намджун ведёт их к двери. Им приходится передвигаться в вагоне с лобовым стеклом по монорельсу, что крепится снаружи вокруг стального корпуса корабля. Если бы Намджун был на их месте, он думает, что задал бы много вопросов. Но излишние объяснения ни к чему хорошему не приведут, поэтому он только говорит дать ему знать, если они захотят каких-то объяснений, а затем наблюдает, как они молча таращатся на бесконечный вид чёрного бархатного неба и мерцающих звёзд из окна монорельсовой дороги. Они держатся за руки так крепко, что у Чонгука белеют костяшки пальцев. Просторные семейные апартаменты расположены в хвостовой части корабля. Из окон гостиной и столовой во всю стену открывается вид на бесконечные звёзды. Намджун указывает на Юпитер, оранжевой монетой исчезающей за ними, и Чонгук таращится на него, в то время как Чимин тошнотворно морщится. Пять спальных комнат отходят от жилого пространства, словно пчелиные соты. — Я думаю, ваши сумки должны были принести, — говорит Намджун, набирая глупый код с четырьмя нулями на одной клавиатуре. — Да, это одна из ваших, верно… Чимин жалобно вздыхает и прикрывает рот рукой при виде чёрного чемодана, который он упаковал для себя несколько столетий назад, и медленно направляется к нему. — О, этот должно быть твой, — говорит Намджун Чонгуку. — Код ключа состоит из четырёх нулей, ты можешь сбросить его, если хочешь. — Потрясающе. Спасибо, хёё… Намджун-щи. Чонгук открывает дверь и тоже проверяет свой чемодан. — Двери в задней части — это ванные комнаты, — говорит Намджун достаточно громко, чтобы они услышали его в своих отдельных комнатах. Он снова смущается, думая о том, что ему пришлось переводить для Чимина в ванной комнате этим утром, и он возвращается назад, вместо того чтобы последовать за ними или заглянуть в их комнаты. — Я в той последней комнате, пока вам всё ещё нужен переводчик. Ещё раз, если у вас возникнут какие-либо вопросы, пожалуйста, просто дайте мне знать. И вот эти две комнаты здесь пустые. Это не постоянная расстановка, мы просто хотим, чтобы вам сейчас было удобно. — Я думаю, что сейчас прекрасно, — говорит Чонгук, снова входя в общее пространство и вставая с прямой спиной, уперев руки в бока, чтобы посмотреть на звёзды. Он выглядит так, будто собирается что-то сделать, взять всё в свои руки, но он просто несколько раз щипет себя за тыльную сторону ладони. Он проверяет, наяву ли всё. Намджун одаривает его очень нежной, очень ненастоящей улыбкой и не знает, что и сказать. — Всё выглядит прекрасно, — соглашается Чимин, присоединяясь к ним с красной плюшевой игрушкой в форме сердца, зажатой у него в локте. Чонгук щурится на неё, как будто это его оскорбило. — Тата, — говорит Намджун, гордясь тем, что узнал её. — Я написал статью о BT21 и пути героя в старших классах. Чонгук наклоняет голову и таращит глаза настолько сильно, что Намджун не может удержаться от смеха. Чимин прижимает плюшевую игрушку к груди, но ничего не говорит о Тате. — Что у нас на завтрак? Намджун проверяет холодильник, где его ждут шесть стандартных питательных коктейлей. — Питательные коктейли, — говорит он, вынимая три. — Завтрак — это всегда питательные коктейли и добавки. Люди на Земле питались более разнообразно, и Намджун беспокоится, что адаптация будет тяжёлой, но парни кажутся невозмутимыми, когда Намджун объясняет, что в космосе рационы строже. Они берут свои коктейли и садятся за стол. Чимин засовывает свою плюшевую игрушку под бедро, чтобы спрятать, но Чонгук продолжает смотреть через стол в её направлении. — На что будет похож наш концерт? — спрашивает Чимин. — На самом деле я за это не отвечаю, но я могу связаться с человеком, который отвечает, если у тебя возникнут вопросы. — Намджун делает паузу. — Ты хочешь о чём-нибудь спросить? Совсем ни о чём? Они обмениваются взглядами, общаясь на каком-то недоступном Намджуну уровне. — Концерт — это пока что единственное, что не совсем страшно, из всего тобой упомянутого, — говорит Чонгук. — Я думаю, мы хотим послушать побольше о нём. — Вполне выполнимо, — говорит Намджун. — Просто дайте мне Юнги позвонить. Чимин чуть не роняет свой коктейль. — Кому? ### Намджун-щи открыто раздражён тем, что посол с двенадцатого корабля на их проверку прислал психолога, но Чонгук, казалось, очень рад поговорить с тем парнем. Потому что сам он начинает чувствовать себя так, словно давно потерял всякий рассудок. Ещё и оттого, что разговаривать с доктором Кимом оказывается по-настоящему прекрасно, поскольку он, очевидно, Джин-хён. У них идёт второй полноценный рабочий день, хотя сама работа пока сводится к тому, чтобы просто сидеть с Юнги за тонким, словно с бумагу, компьютером и пересматривать старые видео BTS, отвечать на его рандомные вопросы и учиться справляться с повседневными делами. Доктор Ким объявился с лицом того самого Ким Сокджина и тем, что он описал как «вкусняшки» для Чонгука и Чимина — коктейли — это всё, чем они питаются на завтрак и обед, и тут оy приносит пакеты с маленькими леденцами и чем-то, что он называл «чипсами», которые, казалось, полностью состояли из соли. Что заставило Юнги-щи пробормотать: «Корабль номер двенадцать», — себе под нос таким тоном, что Чонгук понял, что это означает «богатые ублюдки», хотя он ещё не начал разбираться в политике. В коктейлях много питательных веществ — возможно, больше, чем Чонгук привык с их привычным двухразовым питанием, и, хотя сейчас время обеда, он до сих пор чувствует себя до распирающего переевшим после завтрака. (И всё же, проблем с ужином у него бывает — с единственным приёмом настоящей еды, которое каждый получает каждый день.) Есть гольную соль, наверное, не должно быть столь уж приятно, но Чонгук понимает, что он немного гиперфиксируется на чипсах, сидит и думает о них, когда не чувствует их вкуса у себя во рту. Чимин налегает на леденцы точно так же, просто держа их во рту с закрытыми глазами. Они ведут себя грубовато, больше интересуясь снэками, чем их гостем, но доктор Ким не возражает. Это так похоже на то, как когда-то Чонгук с Чимином заказывали свои ужины в комнату Джин-хёна и сидели у него на полу, чтобы выбешивать его и впитывать мудрость, которую он притворялся, что не выдаёт. Даже скептически настроенный Намджун-щи, настаивающий на том, что он не тот, за кого его принимает Чонгук, и всё дело просто в совпадении черт лица, и Чонгуку хочется верить, во всё, что бы он ни сказал, но появление доктора Кима сбивает его с толку и заставляет подпрыгнуть, словно от выстрела, когда тот самый доктор представился как Ким Сокджин. Намджун-щи старался вести себя спокойнее остальных, что, как предположил Чонгук, означало, что он по-настоящему разозлился, настаивая, что доктор Ким не мог «прерывать их работу». Юнги-щи предупреждающе схватил его за руку, а доктор Ким хоть и мягко, но твёрдо упомянул посла, и сейчас они одни на этаже юнгиной музыкальной студии. Намджун-щи сказал, что будет ждать за дверью на случай, если им понадобится помощь с переводом, но доктор Ким говорит медленно и разборчиво, смягчая звуки, чтобы они были ближе к тем, что Чонгук и Чимин узнают. На самом деле, если бы Намджун-щи не объяснил, что никто больше не говорит по-корейски, Чонгук предположил бы, что этот человек говорить по-корейски мог. Всё словно во сне, за исключением того, что Чонгук продолжает щипать себя, считать пальцы, читать текст, все те вещи, которые не должны работать во сне, и сам он не может проснуться. Возможно, всё шутка, за исключением того, что он сказалась бы крайне чудовищной. Как далеко им придётся зайти, прежде чем сообщить ему, что всё не по-настоящему? Годы. До криогеники, до войны, до того, как в новостях показали кадры о Париже, горящем в бесконечном хаосе, и о ровном и спокойном океане, плещущемся там, где раньше стоял Гонконг, и о шестисотлетнем храме в Пусане, превращающемся в руины. Если каким-то образом они раскроют, что всё розыгрыш, Чонгук даже не разозлится. Они поймали его; они победили; сможет ли он вернуться домой? Но сейчас он должен исходить из предположений, которые кажутся наиболее вероятными. Его первое предположение заключается в том, что всё реально, и у них с Чимином какой-то психически связанный срыв, который одновременно проецирует их хёнов на ближайших незнакомцев; второе — что всё ещё реальнее, и каким-то образом Намджун, Юнги и Сокджин — все здесь. Они — новые версии самих себя, которые ничего не помнят, которые не узнают свои собственные лица и голоса в кадрах, которые сами смотрят на своих компьютерах, но Чонгук знает их, даже со смешными короткими стрижками и резким, странным акцентом. На самом деле, проблема даже не в их существовании. Важно понять, что от Чонгука требуется. Он не может себе вообразить. В этом вся проблема. (Чимин ест конфеты одной рукой, а другой держит плюшевую Тату на сгибе локтя. Он не опускал её с тех пор, как достал из чемодана. И это тоже проблема, но это проблема, с которой Чонгук сейчас даже не может разобраться.) Чонгук не может придумать, как выразить своё замешательство, свои страхи, но доктор Ким контролирует беседу, задавая простые вопросы о том, чем они занимались и как чувствуют себя в своём теле. Чонгук привык к тому, что другие люди командуют; он привык, что одним из этих людей является Джин-хён. Он просто отвечает. — Пожалуйста, поешь. — Доктор Ким пододвигает солёные снэки к Чонгуку, когда тот не решается брать ли еще. — Они для тебя. Я знаю, ты привык есть гораздо больше. К такой еде, вероятно, будет и правда трудно привыкнуть. Чонгук бросает взгляд на Чимина, чтобы увидеть, чувствует ли тот себя также. Еда здесь странная, но он понимает, почему на космическом корабле её стоит тщательно распределять. Он не хочет протестовать против необходимых обстоятельств или делать вид, что имеет право на что-то только потому, что у него это было раньше. Кроме того, он почти никогда не ел только то, что хотел. Это бремя легло на плечи Чимина ещё тяжелее, и, похоже, теперь Чимин пришёл в себя. Он отодвигает ближайший пакетик с конфетами. Прежде чем успевает что-либо сказать, Чонгук берёт инициативу в свои руки. — Я привык, что люди говорят мне, что мне есть. По крайней мере, здесь мне вообще не нужно об этом думать. — В конце концов, на Земле еда была нормирована, — говорит Чимин. — Люди голодали. Там тоже не всегда было хорошо, даже в наши хорошие времена. Выражение лица доктора Ким мрачнеет. — Верно, конечно, не всегда. — Намджун-хён и Юнги-хён много говорили об этом, — говорит Чонгук. — Те годы, когда всё было так грандиозно и так хорошо, до войны, когда существовали только деньги, знаменитости и полёты по всему миру — они напоминали нам, что так было не всегда, ни для кого, и что нужно оставаться благодарными. — И, в принципе, не превращаться в мудаков, — говорит Чимин. — Верно. — Что-то болезненно сжимается в сердце Чонгука, и он не может вглядываться в это слишком пристально прямо сейчас, он просто не может, поэтому вместо этого натягивает храбрую, дерзкую улыбку. — Итак, мы оказались в другом месте, как Намджун-хён и заверял, и я в основном пытаюсь не смудачиться. Доктор Ким задумчиво кивает. Чимин по-прежнему спокойно наблюдает за Чонгуком. — Они хотят, чтобы мы занимались музыкой, — говорит Чонгук. — Я знаю, как заниматься музыкой. Итак, на ней я и хочу сосредоточиться. — Ты взволнован? — спрашивает доктор Ким. — Как относишься к возвращению на сцену? Чонгук осматривает лицо Чимина, находит, что оно выглядит красивым и профессиональным, будто они на интервью. — Я всегда рад выступать, — говорит Чимин. Доктор Ким лишь вскидывает брови. — В каком-то смысле, для нас не так уж много времени прошло, — добавляет Чонгук. — Я имею в виду, я знаю, что это минуло… — В своей голове он слышит, как Намджун-щи произносит: «Триста лет», — но его тошнит, когда он представляет, как произносит это вслух. — Но я этого не помню. Такое ощущение, что месяц назад мы давали наш прощальный концерт. Прошлой ночью, в Сеуле, в онлайн-трансляции, они играли часами, проигрывали всё подряд, а когда закончили сет, начали сначала, потому что не хотели, чтобы он заканчивался. Они могли бы остаться на всю ночь или на несколько дней, но качество эфира было настолько плохим, что петь было трудно. В конце концов им пришлось закончить концерт, потому что арми на верхних этажах начали падать в обморок. И на следующее утро остальные участники собрали свои сумки и разъехались по всей Корее, возвращаясь к своим семьям, а Чонгук сел в военный фургон, крепко сжав руку Чимина. Они целый месяц готовились к криогенерации, в основном набирая столько веса, сколько позволяло здоровье, и им снова и снова говорили всеми возможными способами, что на тот момент не было плана или технологии, которые могли бы их разбудить, и если они в конечном итоге вернутся однажды, то, все кого они знали, будут мертвы. Чонгук всё это время был как в тумане. Он не мог сказать ничего конкретного о тех днях, только сцена. Всё немного перепуталось с видео «N.O.» в его голове. Но прощальный концерт? Он помнит каждую деталь. Его тело ощущало, будто всё произошло всего несколько недель назад, и стало самой важной ночью в его жизни. Он помнит, как обнимал Джин-хёна на прощание, а Джин смотрел на него с точно таким же настороженным выражением лица, как сейчас у доктора Кима. — Но, — произносит Чонгук, прежде чем доктор Ким успевает задать ему вопрос, чтобы заставить его углубиться. — Этот концерт определённо будет тем ещё приключением. Чимин фыркает. — Что это сейчас такое? — спрашивает доктор Ким. — Просто… вы, ребята, многое подзабыли, — говорит Чимин. Доктор Ким кивает. — И правда. — В некотором смысле это пугает, — говорит Чонгук. — Мы привыкли к большой поддержке, когда выступаем, её не будет здесь. Но ещё, я думаю, мы взорвём вам головы. Чимин смеётся чуть более искренне и сжимает Тату под мышкой, чтобы протянуть руку Чонгуку и дать пять. Чонгук хлопает по его руке, но смотрит на Тату, и ему кажется, что доктор Ким тоже. — Похоже, музыка станет для вас полезным спасением, — говорит доктор Ким вместо того, чтобы спросить о Тате. — О, конечно. Но нам нужно найти баритон, — говорит Чимин, лукаво глядя на доктора Кима. — Всё бы в корне изменилось. — Или рэпера, — говорит Чонгук, прежде чем Чимин успевает сказать что-то, что заставит доктора Кима подумать, что он не в себе. — Мы пытаемся уговорить Юнги-щи или Намджуна-щи сделать это, но они только стесняются. — С чего вы думаете, что они смогли бы читать рэп? — спрашивает доктор Ким. — Просто догадка, — говорит Чимин, иронично ухмыляясь. — Что ж, — говорит доктор Ким. — Я думаю, на сегодня обед пора прекращать. И вообще-то… Я не знаю насчёт того, чтобы пригласить Намджуна или Юнги выступить, но я знаю одного рэпера. ### Друг Ким Сокджина («рэпер», словно они ещё существуют как какая-нибудь должность на все времена последней эпохи) — другой богатенький парень с двенадцатого корабля, тощий и остроносый в шокирующем количестве дорогой объёмной одежды. Намджун даже почти не удивлён, когда этот абсурдный человек представляется как Чон Хосок, хотя его беспокоят понимающие взгляды на лицах Чонгука и Чимина. — Чон Хосок? — спрашивает Юнги. Он выглядит немного на панике. — Как тот, который был в BTS? Это… сумасшедшее совпадение. — Это не совпадение, — говорит этот Хосок. Эти выражения на лицах Чонгука и Чимина становятся ещё резче, и Намджун вмешался бы, если бы смог придумать, что достаточно быстро сказать. Но Хосок выпячивает грудь и говорит: — Чон Хосок из BTS был моим дядей в пятнадцатом колене. Он был великим человеком, гордостью и почётом для нашей семьи. Вот такого не ждали. Сокджин прислонился к стене музыкальной студии Юнги с весьма самодовольным видом. На лице Чонгука появляется открытое, комичное удивление. — Что? — спрашивает Юнги. — Моя уважаемая в пятнадцатом колене бабушка Чон Дживу выиграла в лотерею место на четвёртом корабле, — говорит Хосок, продолжая выпячивать грудь, как будто декламирует всё это. — Она разработала многие процессы производства текстиля, которые мы используем до сих пор, и я горжусь тем, что происхожу из её семьи. И, конечно, её брат, великий танцор и певец, в честь которого меня и назвали. Тогда это объясняет, почему он богат и расточительный избыток ткани в его одежде. Намджун быстро переводит, и Чимин, который три дня убеждал себя, что видит призраков, только сейчас по-настоящему выглядит так, будто увидел привидение. Он прижимает плюшевую игрушку к груди. — Так ты Дживу-нуны… как ты сказал, внук через пятнадцать поколений? — Это приблизительная оценка, — говорит Хосок. Он естественным образом переходит на более мягкое, открытое звучание, ближе к древнекорейскому. Возможно, он знает все старые песни BTS или инстинктивно пытается говорить так, чтобы все могли понять. — Но — вау — я полагаю, вы действительно встречались с ней, да? Это потрясающе! Какой она была? Чимин с Чонгуком кивают, но они по-прежнему выглядят сбитыми с толку. — Она держала нас в узде, — говорит Чонгук. — Думала, что её работа — удерживать нас от излишней самоуверенности. Я немного боялся её, но в хорошем смысле. Хосок смеётся, громко и ярко, отчего заставляет певцов ещё и улыбнуться неуверенно. — У тебя есть сестра? — спрашивает Чимин. Хосок выглядит удивлённым. — Нет, я единственный ребёнок в семье. Чимин хмурится. Удивление парней проходит, но не напуганные лица. Что-то, в конце концов, должно было заставить их осознать — или, может быть, не осознать, но понять, по-настоящему почувствовать, что время прошло. Однако теперь, когда осознание накатило, Намджун хочет смягчить удар. — Так ты читаешь рэп? — быстро спрашивает он, чтобы сменить тему. — О, да, — говорит Хосок. — Ну, я уверен, что, конечно, не могу конкурировать с вами двумя. — Он великодушно указывает на певцов, которые оба отшатываются назад от его раскрытой ладони, выглядя так будто их немного мутит. — Но песни BTS — отличная традиция в моей семье, и я пел и танцевал и под них, и вместе с ними всю мою жизнь. Я знаю все слова, хореографию. Так что, если я могу чем-то помочь, я был бы рад. Периодические случается странный момент, когда певцы смотрят на Юнги, будто он тут босс, а он смотрит на них в ответ, как будто они боссы, и такой момент происходит и сейчас. Им нужно устаканить всё, но вмешиваться не входит в работу Намджуна. У него нет ни авторитета, ни опыта по музыкальной части. — Может… давайте попробуем что-нибудь спеть? — спрашивает Юнги. Чонгук явно испытывает облегчение. — Куда нам встать? — Э-э… просто за синтезатор, давайте пока не будем отказываться от хореографии, — говорит Юнги. Чем больше он говорит, тем твёрже становится его голос. — Хосок, в каких песнях ты чувствуешь себя увереннее всего? — Как насчёт «Ma City»? — О, боже, — говорит Чимин. — Это было так давно. Мне нужно освежить её в памяти. Намджун не может удержаться от смеха — тут всё было так давно. Но Хосок серьёзно кивает и говорит: — «Run»? Чимин кивает, а затем и Чонгук. — Круто, — говорит Юнги. — Хочешь просто исполнить партию Хосок-хёна, или... Он останавливается, когда Чимин приглушает смешок, а лицо Хосока искажается от замешательства. — Чего? — Я что-то не так сказал? — спрашивает Юнги. Певцы произносят «хён», когда говорят о своих старых товарищах по группе, и используют более формальные формы обращения к остальным — Юнги-щи, доктор Ким. Всё это старомодно, утрачено вместе с большей частью этикета, содержащегося в древнекорейском, но до сих пор хорошо работало, и Намджун может понять, почему Юнги взял слово на вооружение. — Мы могли бы меньше путаться, если разговаривали бы одинаково, — говорит Намджун. — Итак, вы знаете, я Намджун-щи, тот, который в BTS, — это ваш Намджун-хён. Чтобы было ясно, что мы два разных человека, — добавляет он, просто на случай, если кому-то понадобится напоминание. — Так нормально звучит или это оскорбительно? Намджун, лингвист-историк по профессии и призванию, действительно оплакивает формальность утраченного языка. Он был прекрасен, со всем тонким социальным порядком, который мог содержаться в грамматике. И причина, по которой его народ отказался от этого, заключалась в том, что, когда их предки впервые вышли в космос, они стали арендаторами на наёмных американских военных кораблях и переняли эти гораздо более грубые стандарты этикета, что просто позор. Одна из многих вещей, которые болезненно сжимаются в сердце Намджуна, когда он оглядывается назад на изломанный путь, пройденный человечеством. Но для Чимина и Чонгука это всего лишь слова, и они не обращают внимания на его опасения. — Всё в порядке, — говорит Чонгук. — Реально забавно слышать, как он говорит «Хосок-хён». — Технически, Чон Хосок из BTS — это его хён, — говорит Намджун. — На несколько сотен лет. — Да уж. — Чимин не совсем сдерживается и закатывает глаза. Намджун какое-то время смотрит ему в затылок, после того как возвращается к компьютеру. — Итак, — снова говорит Юнги. — Ты… какие части ты хотел исполнить? — Я могу исполнить весь рэп, — говорит Хосок. — Или поменьше, как скажешь? Певцы молча смотрят друг другу в глаза, а затем одновременно качают головами. Намджун мог бы поверить, что они на самом деле экстрасенсы, они так близки. — Я могу взять часть рэпа на себя, если мы сделаем новые аранжировки, — говорит Чонгук. — Но мы сможем разобраться с этим, как только увидим, насколько ты вписываешься. Давай пока просто споём. Юнги запускает трек на своём компьютере, и они подпевают ему, Хосок читает рэп, а Чонгук и Чимин переглядываются, обмениваясь вокалом. Он неуверенный и несовершенный, и даже не идёт ни в какое сравнение с качеством гладко спродюсированного вокала на треке. Но это настоящая музыка, целая песня, что готовится, чтобы быть услышанной здесь, на корабле, в бескрайнем космосе. Чистое, отточенное качество голосов Чонгука и Чимина не похоже ни на что, что Намджун когда-либо слышал, они вырываются из их груди, наполняя комнату. Это меняет атмосферу, делает её более головокружительной. К тому времени, когда они доходят до конца, Юнги улыбается так широко и сильно, что они все начинают улыбаться вместе с ним. ### Слишком многое обрушивается на Чонгука, когда он пытается заснуть — абсолютная чернота крошечной коробки его комнаты после того, как он закрывает дверь, странный свистящий гул корабля, необъятность истории и космоса вокруг него, определённое клаустрофобное ощущение, которое, как он думает, может быть следствием криогенеза— и одиночества, такого тяжёлого, что причиняет боль, и его захлёстывает что-то похожее на одиночество, но хуже, нечто настолько пугающее, что лучше не знать его названия, лишь бы не смотреть туда достаточно долго. Как и каждую ночь до сегодняшнего дня, он идёт в комнату Чимина. Кровати тут напоминают такие крошечные раскладушки, не шире двух односпальных, но парни крепко приобнимают друг к другу, и Чимин в любом случае почти ничего не значит. Чонгук отодвигает плюшевую игрушку Таты в сторону, чтобы свернуться калачиком в объятиях Чимина, и Чимин осторожно кладёт её между своей спиной и стеной. В первую ночь, когда Чимин всё ещё был слаб и болен, он плакал на груди Чонгука и сердито говорил о том, что не хотел плакать, он просто хотел спать, он так устал, почему он не мог уснуть? Но сейчас он выглядит здоровее, держит голову Чонгука и напевает отрывки из их песен. Он не кажется несчастным. — О чём ты думаешь? — шепчет Чонгук. Он имеет в виду, что самому ему думать? — Всё так здорово, — говорит Чимин. — Я был так напуган, но прошло всего три дня, и мы нашли почти всех. Почти. — Как ты думаешь, что это значит? — Ну, это значит, что всё так, как и должно быть, — говорит Чимин, как будто это очевидно. — Всё так странно, но, в конце концов, на самом деле всё не так уж и отличается. Просто люди, создающие музыку. Хёны. — Да, — говорит Чонгук, но на его сердце тревожно, как, очевидно, на сердце Чимина. — Как думаешь, где Тэхён? — спрашивает Чимин. Чонгук не знает, и гадать не кажется забавным вариантом, от этого ему хочется сблевать. Нет никакой гарантии, что они найдут Тэхёна, или что, собрав всех семерых вместе, они создадут что-то похожее на то, что у них когда-то было. Этот новый мир темнее и холоднее, и его хёны сами себя не знают, и это пугает его. Но он не хочет заставлять Чимина бояться вместе с ним. Он хочет, чтобы Чимин переубедил его. Поэтому он копает глубже и находит, что сказать весёлого. — Я надеюсь, где бы он ни был, он практикуется в вокале, как Хосок-щи. Как ты и сказал, нам бы не помешал баритон. ### Тэхён ставит последнюю стопку посуды из посудомойки на верхнюю полку. У него болит от приседаний и подъёмов, но эта растяжка не вызывает неприятных ощущений, поэтому он делает всё медленно. После того, как посуда в безопасности, он отводит руки назад и опускает их до упора, чувствуя, как его мышцы напрягаются и поддаются. Он выгружает столовые приборы, забирает свой паёк на ночь, и заканчивает. Он хватает пригоршню ложек и поворачивается почти к груди Чонсу. — Чонсу, сэр, — ровным голосом произносит он и обходит его, чтобы убрать ложки. Чонсу его начальник, но не босс, и он вежлив ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы избежать неприятностей, но не более того. — Забрал тебе твои пайки. — Чонсу поднимает маленькую коробку с именем Тэхёна на ней. У Тэхёна всё чешется от того, что он видит свою еду в чьих-то чужих руках, но он этого не выдаёт. — Спасибо, — говорит он и заканчивает раскладывать столовые приборы в обход бесполезного тела Чонсу, стоящего слишком близко к посудомоечной машине. Он не паникует и не оставляет свою работу недовыполненной. Но как только с этим покончено, он поворачивается и протягивает руки за своим пайком. Чонсу подтягивает коробку ближе к себе, как будто пытается заманить Тэхёна к себе. Он не такой высокий, как Тэхён, но он ворует чужие пайки, и он крепкий, крупнее. Трудно не броситься вперёд в отчаянии, но Тэхён удерживает себя на месте. Он чувствует его дыхание носом. — Обменяю тебе на поцелуй, — говорит Чонсу. Тэхён не может сдержаться, чтобы его губы не дёрнулись от отвращения, но сохраняет хладнокровие в голосе. — Нет, спасибо. Мне хватит просто моего пайка. — Давай, — говорит Чонсу. — Нельзя же растрачивать такую красоту понапрасну. Нет, на самом деле это не так — Тэхён просто родился с таким лицом, единственным подарком, который преподнесла ему судьба, натянутым сейчас словно маска. Он держится ровно, думает: «Стой гордо, — думает, — спокойно, — накручивает, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — и не отвечает. — А, ладно. — Чонсу расслабляется и придвигает коробку ближе, но прежде чем Тэхён успевает дотянуться до неё, он отпускает её, и что-то тошнотворно хрустит, падая на пол. Тэхён опускается на колени прежде, чем успевает подумать о последствиях, кланяясь в ноги Чонсу, пытаясь спасти свою еду. — Упс. — Ботинки Чонсу поворачиваются и уходят. У Тэхёна трясутся руки, когда он открывает коробку, а там всё ребром лежит. Питательный коктейль на завтрашнее утро разбился, и примерно половина его на полу, из-за чего его ужин вымокает. Тэхёну бы заплакать. Но не здесь. Он убирает всё в порядок настолько, чтобы можно было сдвинуться с места, а затем встаёт, отряхивает форму и направляется через столовую, самым прямым путём до бараков. Во время ходьбы он старается не думать ни о чём, кроме своего дыхания, прохладного чистого воздуха вокруг него, но кто-то говорит: — Не наш Тэхён, конечно, — таким таинственным голосом, что ему приходится остановиться и поднять глаза. — Хах? Ынми смеётся оттуда, где стоит с двумя другими девушками. — Я принесла ужин новеньким, знаешь, древним певцам, которых они разморозили на днях? И я лишь сказала, что они очень красивые. Но не такие красивые, как ты. Тэхён просто— ему всё равно. У него смутное представление о том, о чём там говорят, потому что все слышали эту новость, но он не следил за ней так уж внимательно. Его просто ни на йоту не волновало, как выглядят эти знаменитые, мифологические, ухоженные люди, которых он, вероятно, никогда не увидит, за исключением того, что теперь, когда Ынми прервала его и заставила задуматься, он надеется, что они сочтут свою внешность проклятием, как он порой. Желает им подавиться и быть убогими, как он. Всем им желает. Но быть любимым — это валюта, а Тэхён слишком беден, чтобы тратить её впустую. Поэтому он натягивает красивую улыбку. — Я надеюсь, это обернётся им во благо. Спокойной ночи, дамы. Те хихикают, и он уходит так быстро, как только может, не расплескав сильнее свой питательный коктейль, и закрывается в своей капсуле в казарме. Он раскладывает еду на столе, и теперь, когда ничего не угрожает, что он плачет, чувствуя себя просто опустошённым и высохшим внутри. Если он выпьет остаток питательного коктейля на ужин, то сможет проспать самые сильные приступы голода, а утром съесть уже размокший рис и кимчи, чтобы зарядиться энергией на весь день. Это очевидное решение, единственное, но прежде чем сдастся, он продолжает какое-то время смотреть на еду, будто может каким-то образом поделить её, чтобы она размножилась. Он выпивает питательный коктейль так медленно, как только может, пока снимает форму — двенадцать осторожных крошечных глотков, — а затем чистит зубы, выключает свет и ложится в постель. Откуда-то из коридора доносятся странные звуки, что-то ритмичное и почти пищащее. Сигнализация? Если бы что-то загорелось, он думает, что сигнализация дала бы ему знать. С другой стороны, если бы всё было в огне, они всё равно вскоре были бы мертвы, и, по крайней мере, мать Тэхёна получила бы хорошую выплату. Только когда он решает игнорировать звук, даже если там сигнал тревоги, до него доходит — это музыка, вероятно, тех древних певцов, которых правительство разморозило. Люди откопали их записи в архивах, и они часто их проигрывают, потому что, очевидно, у них есть лишняя энергия. Кто-то в казарме играет её слишком громко. Он стонет и закрывает ухо подушкой. Он не понимает, что такого особенного в том, что пара стариков могут петь или выглядеть привлекательно. Тэхён может делать всё это, и людям всё мало. Тэхён настолько постоянно измотан, что даже несмотря на голод и неприятный шум, и то, что Чонсу оставил в нём гнить, а он не хочет признавать, что это страх, страх, и ещё раз страх, сон последней удачней на этот вечер приходит к нему достаточно скоро и крепко держит, пока не придёт время возвращаться к работе.