Согнутые руки

      Я забыл, когда в последний раз касался ее таких холодных, будто закоченелых, трупных рук. Мне стало тяжело дышать, она показалась мне мертвой, но это, конечно, лишь были мои эмоциональные галлюцинации. Ее белое лицо было спокойным и мокрым, на щеках виднелись мелкие царапины с еле заметными капельками крови в бороздках, которые успели схватиться коркой. Я быстро убрал с ее прядей мелкий мусор в виде старой гнилой листвы и куски грязи, прилипшие к ней за правым ухом. Должно быть, она была в сознании какое-то время и пыталась ползти по подтаявшему снегу, — подумал я про себя, когда врачи повернули каталку с бессознательной Рослин в операционную палату. Я узнал о случившемся не сразу — во время совещания в офисе ко мне в кабинет вбежала взъерошенная секретарша Эрика и, сглотнув от волнения, осторожно сообщила:  — Только что узнала от полицейских, сеньор Макалузо… — Она вертела зелёную папку в руках. — Двадцать минут назад на развилке произошла авария, мне сказали, что в автомобиле была ваша жена — сеньора Рослин.              Больше я ничего не слышал и не понимал: мысли зацепились за слова «авария» и «жена», и я полетел в клинику сломя голову, в надежде, что не опоздал… в надежде, что ещё не поздно — Роси жива, она дышит и с ней все будет хорошо! Сейчас я с трудом вспоминаю, как тряс за грудки главного врача, умоляя его пустить меня к жене. Он, конечно, был в шоке от моего поведения, мне сразу же вкололи какую-то гадость в виде успокоительного, и пообещали, что я увижу Рослин, как только ее будут перевозить из смотровой палаты в операционную. Я сдерживал себя (или же лекарство подействовало), дабы не сорваться на крик, и попросил медиков объяснить мне, что с ней; для чего ей нужна операция. Меня уверили, что у нее в ноге застряли осколки от лобового стекла, а в целом внешних проблем у Роси нет.  — Не мешайте нам работать, мистер Макалузо! Чем полноценно мы обследуем вашу жену, тем быстрее окажем ей помощь и убедимся, что внутренних повреждений нет.              Я повинно отступил, пропуская врача вперёд. Шок накрыл меня с головой и мне захотелось выпить. Когда каталка с обездвиженной Роси остановилась передо мной на несколько секунд, я успел сделать все, что описал ранее, и провел ее глазами до двери операционной. Тогда я ещё не знал, что в автомобиле она была не одна.        Пятнадцать лет назад              Свет от лампы падает на стену, а затем на атласное платье цвета чертополоха — оно украшает ее стройный силуэт. Красавица с аккуратной укладкой, не так давно она коротко подстриглась и перекрасила волосы в блонд для новой роли. Сальвадор не спускает с Медельин взгляда зная, что она будет сегодня центральной фигурой на праздничном вечере в честь удачного соединения спортивной компании Гаравани и его деловых партнёров — Бёрнса и Орнуилла. Малышка Рослин играет с другими детьми в саду. Ей недавно исполнилось пять лет, она самая большая радость для Сальвадора. Она та самая тоненькая ниточка на которой держится вся его жизнь с Мэдди. Иногда ему казалось, что если бы не дочь, жена бы ушла от него давно; да, он размышлял о таком развитии сюжета, но никогда бы не подумал, что Медельин уйдет в буквальном смысле — ото всех и навсегда... из жизни!              Немного погодя, Мэдди поет под аккомпанемент приятеля пианиста песню о вечной любви. Она так искренне вытягивает каждое слово в мелодичный тон, Сальвадору и правда кажется, что она в этот самый момент, по-настоящему, любит, увы, только не его. Ему хочется, чтобы она остановилась, перестала петь про неправдивые небылицы и оставила внимание окружающих, ибо многие из них знали, что в его семейных отношениях с Медельин не все так гладко. Он стеснялся этого недостатка, видел в нем изъян и никак не мог от него избавиться. Блондинка продолжала сладко петь.              Пышные пионы на подоконнике отвлекают внимание Гаравани на несколько минут от неожиданно острой агрессии — тонкие, как шелк, пестрые лепестки с лёгкими растрёпанными кончиками так похожи на ее чуть треснутые мягкие губы. Губы, которых он так давно не касался, не целованная им по ночам, не обласканная его жадными до тепла руками. Гаравани любил жену так беспредельно, страстно, его чувства были похожи на сумасшествие посреди войны, и любая женщина позавидовала бы такой любви. Несчастная Мэдди, если бы только она позволила себе принять его чувства, возможно, все в ее жизни сложилось бы иначе.              Цветущий бутон пиона в фарфоровой вазе привлекает взгляд, дурманно соблазняет запахом и украшает собой душное пространство. Он пока не усох, не опали измятые лепестки и жёлтые листья, покуда не пропал этот волшебный весенний запах — Медельин жива, у нее осталось ничтожно мало времени, а ей всего-то исполнится двадцать девять лет.              Когда гости расходятся, а малышка Рослин уходит с няней готовиться ко сну на вторую половину особняка, Сальвадор срывается. Он запирается в своем кабинете с бутылкой крепкого коньяка, вертит в руке пневматический пистолет, когда-то подаренный в виде сувенира, старым приятелем, гангстером — Вито Макалузо, и горячая агония внутри не даёт ему морально расслабиться. Он смотрит то на бутылку, то на пистолет — отвращение к оружию подкатывает сразу же в виде кома в горле, другое дело острый финский нож. Сальвадор знает, что его острое лезвие ранит так же глубоко и кровожадно, как и слова Медельин. Выпив достаточно коньяка, он долго курит дорогие кубинские сигары и пускает дым в потолок.              В этом задымленном тумане, он не замечает хрупкую выплывающую тень — Мэдди появляется нежданно, слегка поморщив нос от резкого едкого запаха. Она не любит, когда он курит. Она не любит, когда он много пьет и балуется с оружием, которым он никогда не умел пользоваться, но сегодняшняя ночь станет исключением.  — Салли, перестань дымить, как паровоз! Я задыхаюсь от нехватки свежего воздуха. — Мэдди подходит к окну и открывает фрамугу, впуская в кабинет свежий ночной воздух.  — Зачем тогда пришла?  — Я знаю, что после таких приятельских посиделок, ты обычно запираешься здесь — много пьешь, куришь и достаешь вот эти свои игрушки! Это опасно, Салли.  — Нож не опасный, когда лежит в коробке в ящике стола. — Сальвадор присматривается к ручке ножа, там мелким шрифтом выгравировано его имя и миниатюрная розочка, которую пронзает стрела амура. — Но когда он оказывается в руках, то стоит беречься.  — Лучше положить его назад в коробку, — Мэдди стоит рядом возле стола и протягивает мужу длинную бархатную коробочку.       Гаравани смотрит на красавицу жену долгим задумчивым взглядом, а затем подымается с кресла чтобы поравняться с Медельин, он выше ее чуть ли не в два раза.  — Ты хоть понимаешь, какие ощущения вызываешь у мужчин, Мэдди? Ты… — Сальвадор запинается из-за лёгкого тремора в руках, но через несколько секунд находит силы продолжить, — ты хоть осознаешь эту свою особенность? Они смотрят на тебя, как на таблетку, которая приносит счастье — выпить тебя без остатка, дабы не осталось другим, и ещё добавки попросить!  — Ты бредишь, Салли…  — Ты как магнит — все тянешь и тянешь на себя других. Зачем, Мэдди? Почему ты не хочешь быть просто моей? Я же тебя так люблю!.. — Он тянет к ее лицу руку с целью приласкать ее пылающую щеку.  — Я и так твоя жена, что ещё нужно?  — Чувства! Вот чего нет у тебя ко мне.  — Ты и раньше знал об этом, так почему сейчас это стало такой проблемой для тебя?  — Время не меняет твоего отношения ко мне, — Сальвадор отложил нож в сторону и схватил Медельин крепко за плечи. — Я думал, ты смягчишься, что с годами, ты забудешь этого своего блондина… А ты… ты стала совершенно бесчувственной ко всему — ты думаешь я не вижу, как ты улыбаешься со сцены театра, а на самом деле в глазах стоят слёзы? Ты играешь на публику радость и излучаешь счастье, которого на самом деле нет в твоей жизни!  — Ты ничего не знаешь. Пусти меня, Салли, ты делаешь мне больно. — Мэдди так спокойно говорит ему о боли, будто она привычное для нее дело.  — Больно?.. — Сальвадор начинает истерично смеяться и трясти ее. — Это ты мучаешь меня каждый день, каждую ночь! Я перестал чувствовать себя мужчиной рядом с тобой! Ты… ты… убиваешь способность чувствовать не только в себе, но и во мне, Мэдди! Знаешь, как мне больно? — Он отпускает жену и хватает острый нож, который лежит прямо лезвием вверх, и крепко сжимает его в кулаке перед ее лицом. Он хочет чтоб она поняла, как у него внутри все ноет.  — Салли!  — Даже сейчас болит меньше, чем когда я рядом с твоим равнодушием!  — Брось нож, Салли! Брось… — Она попыталась разжать его пальцы, но Гаравани лишь поднял выше руку, а свободной отстранил от себя Медельин, запрещая ей прикасаться к себе. Она отвернулась к мужу спиной, ей не хотелось видеть кровавых рек. — Я предлагала тебе не раз — разведись со мной и мучения закончатся!  — Развестись?.. — Кровь бежала по руке, оставляя по себе красные разводы на рукавах его рубашки. — Никогда! Ты меня слышишь, никогда в жизни я не отпущу тебя, пусть ты даже говорить со мной не будешь, пусть ты перестанешь жить со мной под одной крышей — ни при каких условиях! Ты моя и точка! — Гаравани развернул жену к себе лицом одной рукой и с жадностью посмотрел в ее испуганные глаза.  — У тебя паранойя… — она попыталась выскользнуть, но захват Сальвадора был крепче.  — Да-а…?! — он еще громче заревел.  — Да! — крикнула Мэдди прямо ему в лицо. — Лучше б таскался по бабам!  — Ах, вот как ты заговорила, — он разжал пальцы и нож выпал у него из руки. Сальвадор со всего размаху толкнул жену вперед с расчета, что она приземлится на рядом стоящий диван. — Я мужчина, в конце концов, а ты не спишь со мной!       Медельин приземлилась на ковер и на мгновение безмолвно рухнула.  — Я никогда не запрещала тебе заводить любовниц. Что тебе мешает ублажать свои желания с ними каждую ночь?  — Дура! — Сальвадор ударил ее рукой, оставляя кровавый след от своего пореза на ее бледной щеке, а затем начал ходить по кабинету тяжело дыша и дёргая раненной рукой, как в конвульсиях. — Я хочу тебя, свою жену! Я ни разу не спал с другой с момента нашего знакомства.  — Не трогай меня! Салли… Салли, ты пьян!  — Я не пьян, — он рысью подскочил обратно к ней, стал срывать с нее атласное платье цвета чертополоха. — Ты еще плохо меня знаешь. Ты моя…  — Нет, нет, нет… Нет! — Медельин завизжала так, что от резкого писка наверху горничная упустила стопку тарелок в столовой.  — Тебе мало моей любви… — Сальвадор добрался до ее нижнего белья и сорвал его. — Тебе мало того, что я даю тебе?! Говори, неблагодарная женщина?  — Перестань… — Мэдди пыталась отворачиваться от его навязчивых поцелуев. — Это одержимость, а не любовь!       На минуту Гаравани замер от услышанного. Он продолжал нависать над женой, но теперь уже его бешеные глаза бегали не по ее телу, а смотрели прямо на испуганное лицо Мэдди.  — Я одержим? — шепнул чуть слышно прямо ей в уста.  — Когда ты такое творишь, ты дикий… Необузданный, — шепнула в ответ она. — В тебе нет ни грамма нежности и любви, о которой ты постоянно говоришь.  — Да-а? — Сальвадор удивленно вскинул брови.  — Да, — кивнула Медельин, прикрыв при этом свои светло-голубые глаза.  — Во мне океан неиспользованной нежности… — он взмахнул руками, всколыхнув табачный воздух, показывая образно масштаб своих чувств. — Во мне тонна любви к тебе!       Мэдди тихо всхлипнула, пряча лицо в руках. Горничная уловила момент, когда их голоса стихли и громко постучалась в двери кабинета:  — Сеньора Гаравани… Вы в порядке?  — Закрой двери и убирайся вон! — Горничная чудом успела захлопнуть двери, когда в нее полетел стальной портсигар из рук разъяренного Сальвадора.  — А-а-а… — Мэдди вскрикнула. — Перестань!  — Ты не замечала? — он тут же подхватил Медельин на руки и уложил ее на диван, придавив женщину собственным телом. — Я покажу тебе свою нежность, — он крепко сжал ее запястья, припав с жадностью к устам жены — такие сладкие, желанные, им любимые. Мэдди не стала подчиняться — она отчаянно сопротивлялась, сжав плотно от злости ноги.  — Я напомню тебе о своей любви, если ты забыла! — одним движением он расстегнул ремень на своих брюках, расцепил ее сжатые тонкие ноги своим коленом, и овладел ею, прижав ее тело в мягкие стенки дивана. — Ты только моя…              Медельин с трудом помнила все, что было дальше после этих слов. Она потеряла сознание от бессилия сопротивляться и пришла в себя только на следующее утро. Только наступившее утро не спешило казаться ей добрым. Она сделала вид, что крепко спит, а Гаравани, тем временем уже пробудившись, спокойно лежал рядом, и уставившись в потолок, думал о чем-то своем. Мэдди боялась пошевелиться, да что там, она опасалась лишний раз неровно вздохнуть, но Сальвадор, похоже, отвлекся от своих мыслей, и переключил заинтересованный взгляд на жену. Его милое и желанное создание. Он молча провел раненой ладонью по ее хрупкому, оголенному плечу, и наклонившись ближе к лицу жены, нежно коснулся губами ее щеки, лба. На секунду Медельин почувствовала на себе тепло его губ и запах коньяка, но распахнуть глаза так и не решилась.  — Мэдди, Мэдди… — чуть слышно протянул он. — Если бы ты знала, что я любому голову оторву за тебя! — Сальвадор бережно запрятал ей за ухо прядь белых волос. — Если бы ты понимала, как мне тяжело осознавать, что ты любишь другого!  — Интересные размышления у тебя… — Медельин не выдержала, и заговорила. — От любви тебе сносит голову.  — Хм-м… — он улыбнулся, заглядывая ей в глаза. — Лично я любил лишь однажды по-настоящему. — Сальвадор спрятал плечи жены под теплым пледом, а сам начал собираться.  — Однажды себя? Или любви и к себе не осталось? — Мэдди спокойно лежала в одной позе, глядя в настенное зеркало, как Гаравани натягивает брюки.  — Если хочешь знать… — он подошел ближе и присел на край дивана, — о себе я думаю меньше всего, поэтому и творю, все что хочу — пью, курю, иногда играю в карты на деньги. Единственное, что меня держит… что во мне осталось человечного, — Сальвадор наклонился над женщиной так близко, что она почувствовала его дыхание на себе, — ты и Роси! Ты моя настоящая любовь, но ты отрицаешь ее.              Перед тем как уйти, Гаравани одарил жену чувственным поцелуем в губы, вложив в него извинения за эту ночь, за свой эмоциональный взрыв, за то, что взял ее тело силой, но так любя, и удалился из кабинета. Медельин не успела сказать ему, что руку неплохо бы забинтовать. Кровавые засохшие следы на обивке дивана, на ее нагом теле, пледе будут ещё долго напоминать ей о дикой ночи. Зарево падает ей на белые волосы и смело смещается вниз, переливаясь на ее бледной коже. Его любовь такая пугающая и дикая, такая эмоционально насыщенная, как у истинного итальянца, и она знает, что в один прекрасный день Сальвадор может не выдержать жгучей ревности и вонзить этот чертов финский нож не в руку, а прямиком себе или ей в сердце. Чтобы больше не болело.       

***

             Прошло три с половиной часа, мне до сих пор не говорят, что там с Рослин. Я начинаю беситься от неизвестности, и как назло в зал ожидания не выходит ни один из медперсонала. За время моего пребывания в клинике, сюда примчался мой взволнованный отец, он рассказал, что Сальвадору уже сообщили о случившемся, он прилетит в Чикаго первым же рейсом из Нью-Йорка. Время так долго тянулось, казалось, что мы с отцом сидим в зале ожидания целую вечность.       Я пытался прокручивать в голове события из сегодняшнего утра — о чем Роси говорила со мной, куда она собиралась ехать. Бог мой, я же слушал ее вполуха, собирая в дипломат документы на сегодняшнюю деловую встречу. Мне становится тяжело дышать от стыда, какой я, к черту, заботливый муж, если даже не соизволил обратить внимание о чем говорит со мной жена! Я срываюсь с места — нету мочи сидеть на диванчике, выхожу на улицу с целью хоть немного перевести дух. Видимо, отец уловил мое настроение, пошел следом за мной, но более спокойно, без громыхания дверью и ругательных слов.  — Эй, Фреди, ну-ка соберись! Ты же всегда отличался хладнокровием в похожих ситуациях.  — Потому что другие дела не касались моей жены. С тех пор как я женился, мне есть о ком волноваться. — Мы с отцом закурили. — Утром я прослушал, куда она собиралась ехать…  — И теперь ты коришь себя за это? Сын, ей сейчас не нужна твоя слабость. Она сильная девочка, и нет сомнений, она выкарабкается, но ты не должен показывать ей свой страх. Пусть она видит тебя мужественным и чувствует твою поддержку.  — Я знаю, что ты прав. Знаю, я пустил слабину, — я взял у отца ещё сигару, мои закончились. — Необходимо разобраться, что там случилось на дороге, в чем причина аварии.  — Не гони коней, наши парни уже занимаются делом. Последнее, что мне сообщили, Рослин была в автомобиле не одна, кроме нее и водителя был ещё один мужчина в салоне. Водитель погиб на месте.   — А где он? Что с ним, с тем мужчиной?!   — Его забрали на другой карете скорой и увезли, как я понял, в другую больницу.  — Документов при нем не было?  — Ничего. Возможно, Роси придет в себя раньше и расскажет нам, кто с ней был. Если нет, то будем ждать вестей от парней.       Через десять минут мы вернулись в зал ожидания, как оказалось, вовремя — доктор разрешил нам войти к Роси ненадолго. Она пришла в себя, и не просила, а прямо требовала чтобы к ней пустили меня.  — Фреди, Фреди… — начала она повторять мое имя без умолку, жадно глотая ртом воздух, а руками тянуться ко мне. — Что с ним? С ним все хорошо, скажи?..  — Тише-тише, не стоит пока двигаться после операции. Подожди, — присел к ней ближе, и аккуратно наклонился, любя приобнимая за плечи, — как ты себя чувствуешь?  — Я нормально… нога, нога ноет. Я справлюсь. Скажи, как он?  — Сладкая, ты о ком? — целуя ее в щеки, я пытался успокоить ее тревожную дрожь в теле.  — Ади… Он был вместе со мной в машине, сидел рядом… Он держал меня за руку, когда все случилось. Я видела, как он лежал в салоне после того, как мы врезались в дерево. Только не говори мне, что он погиб!  — Роси… — взял ее лицо в свои ладони, — милая, посмотри на меня, вот так. Я не знаю, что с Ателардом, тебя привезли в больницу на скорой без него. По словам очевидцев, его забрала другая машина скорой помощи, наверное, он в другой клинике, возможно президентской.  — Он не может погибнуть, Фреди, не может! Я только его нашла, — слезы начали катиться по ее щекам, через несколько минут с Роси приключилась настоящая истерика. — Я не могу его снова потерять, понимаешь, Фреди. Я теперь знаю все — всю-всю правду о Линделёфах, обо всей своей проклятой жизни!.. — Медсестра попросила нас выйти, а сама уколола Роси что-то успокоительное — ее состояние шока говорило мне о многом. Она не только пережила весь ужас аварии, но и, возможно, всё-таки, встретилась сегодня с Джетро. То, что я прослушал с утра, вдруг эхом вернулось ко мне ее голосом:  — У меня встреча в Мэнфисе с новым заказчиком съемок, затем я должна увидеться с Ади. Знаешь, я решила испытать свой подарок в действии, — говорила она, намекая на темно-синий автомобиль подаренный Ателардом.       Что же произошло за это время? Что ее чуть не убило, и, возможно, Ателарда? Я не верил в случайность.       

***

       За несколько часов до аварии              Очертив пальцами на деревянном столе круг, незнакомец достает из кармана пиджака небольшие позолоченные часы на цепочке и посмотрел на циферблат. Казалось, что он в ожидании кого-то — неспешно дышит, потягивает очень крепкий кофе, никакого алкоголя, только кофе. Незаметные три высокие тени, недалеко от незнакомца, скрываются от глаз посторонних — безликие охранники, их дело простое, следить за порядком, безопасностью своего хозяина и помалкивать. Незнакомец за столом подымает указательный палец и официант молча приносит ему ещё один кофе. Он смотрит в тонированное окно ресторана и замечает человека, которого так смиренно ждал, спокойно выдыхает от облегчения.              Девушка влетает в ресторан бесцеремонно — такая лёгкая, взволнованная, в руках огромная сумка (в ней рабочие папки, инвентарь), быстро находит его глазами, но из-за приглушенного света не видет его лица отчётливо. Темно-желтые очки, стекла песочного цвета, скрывали его глаза — он пытался оставаться незаметным для других. Девушка падает в кресло, бесчисленное количество раз извиняется за свое опоздание, пробки в час пик, дело привычное. Он спокойно предлагает ей выпить немного воды и отдышаться, а затем пододвигает к ней меню, чтобы она сделала заказ. Она говорит, что выпьет только чашечку латте. Официант принял ее заказ и бесшумно удалился.  — И так, перейдем к делу, — голос незнакомца был похож на сиповатый скрежет, но только этот был приятным, немного завораживающим, — я могу вас называть по имени, Рослин?  — Конечно, — она уверено кивает ему. — Какого вида съёмки вас интересуют, мистер Ньютон? Ваш агент говорил, что идеи связаны с загородом…  — Да, моя загородная резиденция. Мне нужно, чтобы вы сняли ее территорию, а также помещение внутри. Вам не составит труда? Это не репортажная съёмка, я знаю.  — Что вы, нет. Будет даже интересно попробовать что-то новое для себя, тем более, вы помогаете нашему фонду в собирании суммы для детей военных. Для меня честь помочь вам, мистер Ньютон.       Мужчина молча улыбнулся, осушив чашку своего уже холодного кофе. Официант принес Роси латте, она сделала пару глотков — напиток был горячий. Ньютон наблюдал за ней — незаметно рассматривать ее лицо ему помогали очки на глазах. Утонченность и порода, ее красота была очевидна. Он сделал решительный взмах рукой, один из охранников подошёл и наклонился — незнакомец что-то шепнул ему на ухо, телохранитель безмолвно кивнул, соглашаясь и удалился к входной двери ресторана.  — Ну что ж, Рослин, раз вы так любезны, тогда приглашаю вас на свою резиденцию прямо сейчас — осмотритесь, так сказать, пристреляетесь взглядом на объект, и затем мы назначим удобное для вас время съёмок.  — Хорошо. — Она покинула стол вместе с мужчиной и в сопровождении охраны прошла к черному автомобилю с бронированными стеклами. Почему-то наличие у заказчика охраны ее не смутило — должно быть, она привыкла к тому, что ее мужа, свекра, да и порой, саму Рослин, сопровождает секьюрити.              Рослин сидела возле водителя, ее заказчик расположился позади в салоне на кожаном диване. Несколько минут она молча смотрела на мелькающие пейзажи, пока не заметила вдалеке огромные поля застроенные оранжереями, и воодушевленно сказала:  — Сколько оранжерей по ту сторону поля. Возможно, там есть розы…       Незнакомец, который продолжал сидеть в очках, теперь ещё и в фетровой черной шляпе, медленно повернул голову и посмотрел на них.  — Вы так думаете?  — Может быть, кажется я ощущаю их запах сейчас… аромат роз теперь часто меня сопровождает.  — Ваши воздыхатели дарят вам розы?..  — Нет, мой брат. — Рослин улыбнулась, когда вспомнила про Ателарда. — Гармонию между ним и розами, полагаю, не разрушить ничем.       Мистер Ньютон незаметно ухмыльнулся, откинувшись для удобства на спинку дивана.  — Но вы не любите розы, — вдруг заключил он.  — Откуда вы знаете?  — От вас пахнет пришедшей весной — веет лёгким шлейфом сирени.              Рослин смущённо заулыбалась его необычному сравнению. Дальше они ехали молча до самой резиденции. Сегодня было солнечное, теплое утро и хотя снег ещё лежал по окраинам проезжей части, молоденькая позеленевшая трава пробивалась сквозь него на встречу к весеннему солнцу. Время будто застыло, отматывая кинопленку в очень замедленном темпе. Роси расслабленно закрывает глаза в предвкушении увидеть резиденцию мистера Ньютона, и не замечает, что он все это время смотрит в зеркало на ее светящийся от солнца лик. Приятная, непохожая ни на что, улыбка сопровождает его до самого приезда.       

***

       Пятнадцать лет назад              Не отнимай у меня время, не отнимай — она шептала ветру, умоляя, смотрит ввысь на небо, прикрывая от яркого дневного солнца глаза. Она предчувствовала, что ее жизнь рассыпается, как песок из ладони, и хваталась за каждую посланную кем-то возможность, найти в себе силы, смысл остаться в этом мире хотя бы на один год. Все что она знала о своей жизни смывает что-то невидимое в открытое море. Она видит собственную судьбу из окна — Медельин хочет чтобы о ней помнили, как о хорошей актрисе, у которой жизнь была насыщенной и фееричной. Потерять себя — большое испытание для нее. Она перестала ощущать радость жизни, когда не смогла пережить расставание — это случилось ночью, с тех пор, утро для нее так и не наступило.              Она стоит на балконе второго этажа и слышит, как автомобиль Сальвадора останавливается на парковке недалеко от особняка. Она отсчитывает про себя время и успевает спрятаться в комнате до того, как муж покидает авто и идет в дом. Он снова будет злиться, если уже не зол. Должно быть, ее новые снимки в свежем глянце появились сегодня на прилавках, и его это бесит. Он не желал видеть ее доступной, слишком красивой, раскованной и соблазняющей мужские мысли. Гаравани не умел отделять реальность от работы — Медельин в его глазах всегда должна выглядеть целомудренной, но при этом, не теряя своей чарующей женственности для него.              Мэдди успевает запереть двери на замок в свою комнату прежде, чем Сальвадор подымается на второй этаж. Ей не нужны ревностные сцены, которых и так хватает в кино. Она пытается найти в верхнем ящике комода беруши и приготовить их на случай, если вдруг от его криков начнет болеть голова. Шаги в коридоре усиливаются, но Мэдди расслабленно ложится на кровать в предвкушении того, что сейчас начнется. Он останавливается у двери и резко дёргает ручку на себя, потом говорит на повышенных тонах и бьёт кулаком в двери. Медельин старается не думать о плохом, за пять лет совместной жизни с Гаравани он часто устраивал подобные концерты — срывал ей съёмки, фотосессии, запирал ее дома, отправлял следить за ней свою охрану, устраивал скандалы и прелюдии в виде подвигов с порезанными частями своего тела, разбитой посудой, резко тормозил автомобиль на полной скорости, отвешивал ей пощёчины со всего размаха, а ещё он любил брать её тело без согласия. Она не боялась, как ни странно, Мэдди научилась жить в итальянском взрыве эмоций, и даже не обращала внимания на многие вещи, она знала — все происходит потому, что Сальвадор не получает от нее отдачи, в ней нет любви к нему. Он страдает… В свою очередь, страдание превращается в гнев, а ему нужно куда-то деваться. При всей мрачности их семейной жизни, Гаравани никогда ее всерьез не бил, мог толкнуть в невзначай, дать оплеуху, но не бить. Сейчас он снова сорвался на крик, говорит, что такие снимки не украшают, а только позорят ее честь. Медельин слушает вполуха, истерично улыбаясь.              Так продолжается несколько минут, пока он не грозится выбить двери, она уверена, что он сможет без труда это сделать, поэтому тихо переходит в межкомнатную перегородку и запирается там. Ветер за окном становится ещё сильнее, кажется сегодня будет дождь, думает она. Мэдди радуется мысли, что Роси с няней сейчас на дне рождении подружки из детского сада, и они не слышат этот концерт. Когда дверь в спальню со всего размаху ударяется о стену, Медельин понимает, что у нее есть несколько минут, прежде чем он выбьет и эти, на вид, хилое подобие двери. Она открывает окно, снимает обувь, палантин бросает на пол, чтобы ничего лишнего ей не мешало, и выскальзывает на небольшой уличный подоконник, пытаясь перебраться на соседний расположенный совсем рядом. Ловко преодолев препятствия, она забирается в соседнюю двухуровневую комнату, и закрывает за собой плотно окно. Дышать становится тяжело лишь от одной мысли, что она едва одолела страх перед высотой, во имя спасения от Сальвадора. От накатившего напряжения, Мэдди сползает по стене вниз и присаживается на пол, закрыв лицо руками.  — Я знал, что ты будешь здесь! — Он появляется ожидаемо, с горящими от возбуждения глазами, и тут же находит ее на полу без сил.       Когда она видит разъяренного мужа, то быстро подымается с места, и несмотря на усталость, начинает пятиться назад за большое кресло у книжного стеллажа.  — Я устала все время от тебя бежать. — Обессиленно призналась женщина, вонзив короткие ногти в обивку кресла. — Нет больше сил…  — Зачем ты это делаешь, Мэдди? — в его руках тот самый злополучный глянец с ее изображением на обложке. — Ты знаешь, что я чувствую каждый раз, когда вижу твое лицо, твое тело в этих чертовых журналах?!  — Да, это ревность на пустом месте.  — Ревность?! Вот как ты называешь эти вызывающие позы, кричащий взгляд, который так и говорит с обложки — возьми меня, я твоя?! Кому ты вечно шлёшь такой посыл, ему?! — Гаравани наигранно засмеялся. — Ты думаешь, если он будет видеть тебя на обложках, то пожалеет, что бросил такую женщину?!  — У тебя паранойя, Салли… Боже, твоя воля, я сидела бы целыми днями взаперти!  — Я чувствую, что скоро так и произойдет! Будешь сидеть дома, или ещё лучше — отправлю тебя во Флоренцию, уедем туда вместе и будем там жить. Никакой карьеры, никаких обложек, воздыхателей — только мы, дом и уют, и время с Рослин! Ты мать, в конце концов, Мэдди! Зачем тебе это все, когда у тебя есть муж и чудесная дочка?  — Я хочу самореализации, а не готовить тебе пасту каждый вечер, пить вино на террасе с твоей многочисленной родней, быть нянькой и прислугой и ублажать тебя каждую ночь! Женился бы на покладистой итальянке, она бы и рада прислуживать! Помнишь Сильвию? Да-к она все стелилась перед тобой, и так и всяк, а ты увязался за мной!.. Несносный итальяшка!              Скулы на его лице ходят от ярости. Он рвет журнал напополам и бросает его в сторону. Сейчас бы только не сорваться, только бы не наброситься на нее с неистовой силой, срывая на ней домашнюю одежду, вжимая ее в холодный мраморный пол и двигаясь в ней до беспамятства, потому что по-другому он не мог вымещать на ней свой гнев. Он безмерно ее обожает, а она смеется над его чувствами. Только так вымещать гнев, через сильно задетые ею чувства.       Медельин замечает, что с мужем что-то происходит и отступает назад все решительнее. Главное сейчас не ответить резким словом на его выпады, ей главное — сдержать себя, когда на самом деле больно.  — Не надо приплетать сюда Сильвию, речь сейчас не о ней!  — Салли… — она вытянула одну руку ладошкой вперёд, как бы останавливая его, — давай на этом закончим разговор? Я не хочу чтобы ты злился на меня из-за моих фото в журнале.   — А как ты хочешь, чтобы я реагировал на подобные вещи? Я твой муж…   — Спокойнее, — Медельин попыталась сделать несколько шагов к нему на встречу, — просто спокойно принять очевидное, это моя профессия и мне платят деньги.   — Вот, — Сальвадор снова резко вспыхнул, как бумажный лист от зажженной спички, — скажи мне, ну вот зачем тебе деньги?! Мы же хорошо живём, я спокойно обеспечиваю мою семью и не понимаю, зачем? Разве я плохой муж, неужели у тебя нет всего, чего ты пожелаешь?   — Ты же знаешь, Салли, дело не в деньгах. Я работаю не из-за гонораров, а потому, что люблю свою работу!   — Черт с ней! — он начал подходить к Мэдди ближе и схватив ее за руки, силком привлек к своей груди. — У тебя есть самое главное — семья, а работа и слава никогда не заменят этого, как ты не понимаешь! Я же так люблю тебя, родненькая моя. — Тон Сальвадора меняется, в нем звучит нежность и он чуть ли не срывается на безутешный плач.              Медельин слышит от мужа запах алкоголя, он в очередной раз пил, погашая свою боль. Она не отстраняется, когда он сильнее зарывается ей под шею своим влажным лицом. Она испытывает жалость и ей хочется его успокоить, но вопрос всегда оставался открытым — как? Как это возможно без любовной привязанности, будто так просто, как обмануть наивного ребенка, пообещав ему желаемую конфету на палочке. Мэдди бережно гладит мужа по голове, по-братски целует в макушку в надежде, что это его успокоит; ничуть не бывало — он расценил этот жест, как что-то лично-интимное между ними, и, конечно же, пожелал большего. Сальвадор жадно припал к ее губам, потом к щекам и в перерывах между касаниями шептал ей, что ничего она не понимает.   — Салли, я прошу тебя… Не надо, я не хочу этого сейчас.       Он на несколько секунд остановил свой взгляд на ее блестящих глазах, а потом произнес:   — Ты даришь всем незнакомцам свой сексуальный образ с обложек, ты даришь нежный взгляд им, но только не мне.       Медельин сумела отстраниться от него и отойти в сторону.   — Не говори мне, что ты ревнуешь меня к таким небылицам. Это просто образ!  — Да! — Гаравани повысил голос. — Потому что на обложках я вижу тебя полуголой чаще, чем в нашей постели!  — Перестань на меня орать, соседи и так уже думают, что ты из меня веревки вьешь!  — А мне плевать на них, ясно? — Сальвадор подошел к окну и открыв его крикнул. — Что хочу, то и делаю со своей женой! Засуньте свое любопытство в задницу. Я даже не колотил ее ни разу! — Еще несколько фраз он прокричал на итальянском языке, Мэдди плохо знала итальянский.       Медельин нервно закатила глаза:  — Лучше бы ты меня колотил. Ты достал меня, Салли!       Гаравани со всей силы захлопнул окно, и на миг его глаза стали растерянными, полными муки.   — Зачем ты так говоришь? Ты хочешь видеть меня садистом?  — Салли… Ты разве не видишь, что ты и так имеешь садистские замашки?!  — Значит, в моем недовольстве ты видишь изувера? Так?       Мэдди ничего не ответила, только обхватила руками голову и ушла в другую часть комнаты. Прошло несколько секунд до того, как она поняла, что происходит — он схватил ее под руку, повалил на пол, поднял подол ее сарафана и, взяв в руки что-то похожее на кожаный ремень, начал быть ее по мягкому месту. Сказать, что она была шокирована, ничего не сказать — он нанес не менее пяти ударов, прежде чем ей удалось вырваться от него благодаря тому, что она вцепилась в его руку зубами. Отныне наступила ее очередь вести себя по его примеру — Медельин сметала на пути все, что попадало ей под руку и бросала в него, выкрикивая сварливые фразы:   — Ненавижу тебя, Гаравани! Чертов эгоист, который думает только о своих чувствах и плоти! Как же меня достали твои итальянские страсти!   — Только попробуй запустить в меня торшер. — Предупредил Сальвадор, когда успел прочувствовать все точные попадания в него из ее рук.    — К черту тебя! — Торшер задел ему плечо, куда она и целилась. — Сколько можно терпеть это тиранство?! В один прекрасный день я просто выйду в окно из-за твоих приступов ревности! — Она все бросала и бросала разные предметы, не оглядываясь на него и не думая, что могла его покалечить — этим-то Сальвадор и воспользовался, когда успешно подобрался к ней и подхватил жену на руки со спины.       Медельин безуспешно дергалась в его захвате, который стал жестче, и в бесчисленных попытках вырваться, колотила руками по его же костяшкам, которые крепко сцепились на ее животе. Она так бешено сражалась за право на свободу, что разбила не только пальцы Сальвадора, но и свои в кровь. Вскоре они рухнули на пол вдвоем и эта отчаянная попытка Медельин доказать свою правоту, вызвала в Гаравани чистую страсть и состояние забытья, где существуют только они вдвоем. Он готов был принимать от нее все что угодно — он допускал, пусть она бьет его, ругает, бросается вещами, кусает, ранит, — эдакое блаженство для него, потому что она сейчас показывает хоть какие-то эмоции и чувства посвященные только ему!       Когда силы в руках постепенно стали покидать Мэдди, она устало покосилась на мужа, на котором сидела верхом уже несколько минут. Он был весь красный от ударов и крови. Она с ужасом поднесла свои тонкие ладони к лицу и стала всматриваться в кровавые разводы на них.   — Если я начну говорить о плохом, пожалуйста, просто ударь меня, — шепнул ей Сальвадор еле слышным голосом, убирая от ее лица руки и забирая их в свои большие ладони, нежно целуя ей каждый разбитый пальчик. — Ты прекрасно знаешь, что выводит меня, сводит с ума… И я не лягу сегодня спать просто чтобы осознать, что между нами происходит.              В комнате становится темно и пахнет солью с потом. Мэдди лежит головой на его ногах, глядя куда-то в сторону на старый шкафчик с отломанной ручкой. Гром взрывается за окном, капли дождя барабанят по стеклам. Сейчас здесь все также, как и было час назад — разбросанные вещи, битые вазы, мятые цветы и рваная одежда с каплями крови на полу. Одна рука Сальвадора покоится на животе Медельин, второй он подымает бокал с Просекко и пьет в ее честь. Сегодня она была отважной. Она — его экстаз. Сегодня в своем мире в котором вечный понедельник, он почувствовал, что война между ними может быть не навсегда. В ней что-то есть к нему... и это не ненависть. Притягательное ощущение единства, они вдвоем на полу, будто потерянные за мгновение перед бурей. Она засыпает… Беззащитная и утомленная, его сладкая нега. Перед тем, как сон его сморил, Гаравани думает — является ли любовь оправданием для того, что между ними происходит?       До самой смерти Медельин они больше не ругались. С тех пор, она стала для него примерной женой, как будто предчувствовала, что так будет недолго.