Кощей над златом чахнет

      Дверь в спальню закрылась сама. Без скрипа и стука, встала на место, отрезав тепло камина, запах трав и сбитня, тихое дыхание Ивана, который то ли спал, то ли притворялся спящим. Кощей не стал проверять. Ему было всё равно. Он стоял в коридоре, в холодном каменном чреве собственного дома, и смотрел на дверь так, словно за ней осталось что-то, что он потерял. Но он ничего не терял. Он никогда ничего не терял, потому что никогда ничем не владел по-настоящему. Всё, что попадало в его руки, рано или поздно превращалось в прах. Или в чешую. Или в крик подземелий.       Он двинулся по коридору. Шаги его были беззвучны, шел, находя путь не глазами, а древней, подземной памятью тела. Босые ступни касались камня, и камень не холодил их, ведь бледная кожа была холоднее. Так было всегда. Так будет всегда.       Факелы на стенах при его приближении вздрагивали, вспыхивали ярче, вытягивались в струну, а за спиной гасли, не выдерживая его холода. Он знал это. Знал, что замок чувствует его, как зверь чувствует хозяина — затылком, шкурой, каждым сквозняком, гуляющим по переходам. Замок был его телом, его продолжением, его единственным верным псом, который никогда не кусал руку. В отличие от людей. В отличие от тех, кого он пытался любить.       Липкая мысль об Иване вернулась. Она всегда возвращалась. Стоило ему остаться одному в тишине, как перед внутренним взором вставало это лицо: запавшие щёки, тёмные круги под яркими глазами, разбитые губы, на которых ещё вчера запеклась кровь. И ожерелье. Проклятое ожерелье, которое он сам застегнул на этой дивной шее, а теперь не мог смотреть на него без того, чтобы не чувствовать во рту вкус меди и соли. Вкус чужой крови, которую он не пролил только потому, что Данко успел раньше.       Кощей стиснул зубы. Данко. Его мальчик. Его сын. Его самая большая ошибка и самое большое доказательство того, что он не умеет ничего, кроме разрушения. Он помнил, как тот стоял в дверях своей избушки, высокий, широкоплечий, покрытый чешуёй, с провалившимися от голода и боли глазами, и говорил, что больше не хочет слышать своё имя. Кощей тогда не подал виду, но внутри вздыбилось маленькое и жалкое, что он давно считал мёртвым. Он не знал, было ли это раскаяние. Скорее, досада, его творение, его лучшее, самое дорогое творение, посмело иметь собственное мнение. Посмело обижаться. Посмело уйти.       Он свернул в зал с камином. Здесь было холодно, камин потух несколько часов назад, и никто не пришёл растопить его заново. Анку боялся заходить сюда после того, что случилось. Дис вообще старался не попадаться на глаза. Только старая, верная, глупая Нави ещё осмеливалась приближаться к хозяину, когда тот был в таком настроении. Но даже она сейчас где-то пряталась, пережидая грозу.       Кощей опустился в кресло. Сколько бессонных ночей он провёл в этом кресле? Сколько раз смотрел на огонь и представлял себе лица тех, кто сидел напротив? Сначала Ясна, затем Данко. Теперь Иван. Лица менялись, но суть оставалась прежней: он предлагал им тепло, а они требовали свободы. Он предлагал им вечность, а они хотели смерти. Он предлагал им любовь, а они называли это клеткой.       Глупцы. Неблагодарные, жалкие глупцы.       Он пошевелил пальцами, и в камине вспыхнул огонь. Пламя взметнулось вверх, лизнуло закопчённый камень, выхватило из тьмы очертания мебели. Свет лёг на его лицо, на тонкие губы, на прямой нос, на миндалевидные глаза, в которых не было ни зрачков, ни души. Как же легко было бы сейчас пойти обратно. Открыть дверь. Сесть на край постели. Коснуться золотых кудрей, разметавшихся по подушке. Сказать: «Я не хотел». Сказать: «Прости». Сказать: «Я больше никогда не сделаю тебе больно».       Ложь. Всё это было бы ложью, и он знал это. Он сделает ему больно снова. Не завтра, так через неделю. Не через неделю, так через год. Потому что Иван не станет послушным. Не станет безоговорочной пассией, глупой и недалёкой, но любящей всем сердцем. Он будет брыкаться, кусаться, говорить колкости, задавать вопросы. Будет смотреть своими яркими глазами с вызовом. Будет ждать удобного момента. Будет мечтать о побеге. Будет ненавидеть его той самой выстраданной, выжженной ненавистью, которая гораздо хуже равнодушия.       Кощей поёрзал в кресле и почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Что-то тёмное и влажное, как ком мокрой земли, застрявший в горле. Он попытался сглотнуть, не получилось. Попытался дышать, но дыхания не было тоже. Он перестал дышать в тот момент, когда схватил Ивана за язык. Словно само тело напоминало ему: ты не человек. Ты не имеешь права притворяться. Ты мёртв, и всё, к чему ты прикасаешься, становится мёртвым.       Он вспомнил лицо Ивана в тот миг. Вспомнил, как его пальцы — длинные, узловатые, с острыми ногтями — протолкнули большой палец в тёплый, влажный рот. Вспомнил, как надавили на основание языка. Как юноша подавился, задрожал, попытался отстраниться, но не смог, потому что вторая рука держала его за талию мёртвой хваткой. Вспомнил, как собственный голос, холодный и вкрадчивый, произнёс: «Молодец, псинка». Вспомнил вкус крови, когда когти проткнули язык насквозь.       Ему не было стыдно. Стыд для живых. Для тех, кто боится наказания или осуждения. А он никого не боялся. Ни Бога, из церкви которого сбежал когда-то, ни людей, которых пережил на столетия, ни даже самого себя. Он давно перестал спрашивать с себя за что-либо. Каждый его поступок был правильным просто потому, что это он его совершил. Так было. Так будет.       Паразит, поселившийся в груди, маленький червячок сомнения, который точил его, сколько он себя помнил, лизнул изнутри. В редкие минуты тишины, когда не было рядом ни Ивана, ни Данко, ни Ясны, ни даже чертей, червячок поднимал голову и начинал нашёптывать. «Ты мог бы иначе. Ты мог бы отпустить. Ты мог бы не надевать цепь. Ты мог бы не заносить топор. Ты мог бы сказать хоть слово. Ты мог бы обнять. Ты мог бы заплакать. Ты мог бы быть человеком».       Кощей ударил кулаком по подлокотнику. Бархат смялся, дерево под ним жалобно треснуло. Червячок замолчал.       Он поднялся с кресла и прошёлся по залу. Мысли метались, как летучие мыши в подземелье, натыкались на стены черепа и падали, оглушённые. Иван. Данко. Ясна. И снова Иван. И снова его голос: «Ты можешь вырвать мне язык, можешь снова надеть цепь, можешь даже убить меня — но я никогда не стану тем, кого ты хочешь видеть».       Он остановился у окна. За железными прутьями, в сером рассветном мареве, чернел лес. Где-то там, на краю болота, пряталась избушка Данко. Где-то там Ясна, его совесть, его давно забытое обещание, сидела у печи и, наверное, говорила о нём. Они всегда говорили о нём, когда оставались вдвоём. Он знал это так же точно, как знал каждый камень в своём замке. Они обсуждали его, осуждали его, жалели его или уже ненавидели. Может быть, они даже строили планы. Может быть, решали, как спасти Ивана.

Пусть попробуют.

      Кощей усмехнулся, и усмешка эта вышла кривой, неживой, так скалится мёртвая рыба, выброшенная на берег. Он представил себе, как Данко идёт к замку. Как его чешуйчатые ноги месят болотную грязь, как хвост волочится по земле, оставляя борозду, как в груди клокочет яд. Представил, как Ясна идёт рядом, бледная, тонкая, с серебряной спицей в рукаве. Представил, как они входят в зал, как смотрят на него, с ненавистью, со страхом, с брезгливостью. И как он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и улыбается им своей самой ласковой, самой ядовитой улыбкой. «Вы пришли за Иваном? Его здесь нет. Он мой. Он всегда будет моим. Как и ты был моим, Данко. Как и ты была моей, Ясна. Вы все — мои. И никто никогда не уйдёт».       Фантазия была приятной. Она согревала. Он делал это снова и снова. Приручал. Ломал. Владел. И никто не мог его остановить. Никто не смел.       Он отошёл от окна и направился в библиотеку. Где-то среди этих тысяч томов была книга, в которой говорилось о насмертном заклинании. О том, как привязать живую душу к мёртвой. О том, как сделать так, чтобы никто и никогда не смог разорвать эту связь. Он знал эту книгу наизусть, она лежала на отдельной полке, в дальнем углу, переплетённая в человеческую кожу. Но сегодня ему хотелось перечитать её заново. Убедиться, что он ничего не упустил. Что ожерелье нельзя снять. Что Иван принадлежит ему навечно.       Факелы библиотеки были потушены. Но Кощей видел в темноте не хуже, чем при свете. Его глаза, серые, с прожилками расплавленного серебра, различали каждый корешок, каждую букву на выцветших переплётах. Он прошёл между стеллажами, провёл пальцами по знакомым названиям и вытащил нужный том.       Книга открылась сама на той странице, которую он перечитывал чаще всего. Он пробежал глазами по строчкам. Ожерелье нельзя снять. Оно врастает в душу, как корни врастают в землю. Оно питается жизненной силой носителя, но взамен дарует ему бессмертие, пока жив тот, кто его надел. Если Кощей умрёт, Иван умрёт вместе с ним. Если Кощей будет жить вечно, Иван будет жить вечно. Просто и надежно. Он захлопнул книгу и сунул её обратно на полку. По лицу его скользнула эмоция похожая на удовлетворение. Да, он сделал правильно. Да, Ивану не вырваться. Да, он будет брыкаться, плакать, ненавидеть, но останется.       Кощей покинул библиотеку и снова оказался в коридоре. Ноги сами понесли его обратно к спальне Ивана. Он не собирался заходить, хотел лишь постоять у двери и послушать дыхание, убедиться, что мальчишка всё ещё здесь, всё ещё жив, всё ещё принадлежит ему.       У двери он остановился. Прижался лбом к холодному дереву и прикрыл глаза. За дверью было тихо: ни всхлипов, ни шороха простыней, ни скрипа половиц. Иван не спал. Кощей знал это с той же необъяснимой определённостью, с какой знал всё о тех, кто попадал в его сети. Иван лежал в темноте, с открытыми глазами, и смотрел в потолок. Думал, планировал и ненавидел.       Кощей пошёл прочь. На душе было пусто и холодно, как в склепе. Червячок внутри снова зашевелился, но он задавил его усилием воли. В конце коридора его ждала Нави. Она стояла, опустив голову, и в её чёрных глазах-бусинках плескался страх пополам с жалостью. — Приготовь ему поесть, — сказал Кощей, не глядя на неё. Голос его звучал ровно, Нави уловила знакомую ноту обречённости. — Он похудел. И скажи Анку, чтобы больше не смел подходить к его двери. Если я увижу его рядом со спальней, я оторву ему хвост.       Нави молча кивнула и исчезла, а Кощей остался в коридоре один. Замок вокруг него жил своей обычной жизнью: где-то капала вода, где-то скреблись мыши, где-то гудел ветер, застрявший в лабиринте переходов. Он слушал эти звуки и не чувствовал ничего. Только пустоту. Только холод и бесконечную, ледяную уверенность в том, что он прав.

Он всегда был прав.

Он всегда будет прав.

      И никто — ни Иван, ни Данко, ни Ясна, ни сам Господь Бог, если он ещё помнит о своём блудном сыне, — никто не убедит его в обратном.