Кощей над златом чахнет

      Иван не помнил, как оказался в постели. Последнее, что отпечаталось в сознании, -- удушающая хватка ожерелья, вспышка боли в висках и мягкая, ватная темнота, накрывшая кудри пшена с головой. Теперь же он лежал на знакомых шёлковых простынях, в той самой спальне, которую ему отвели в первый день. Той самой, что когда-то показалась ему раем после жёстких тахт и ночёвок под кустами. Теперь она ощущалась склепом, обитым барским бархатом.       Глаза открылись с трудом. Во рту остатки крови, смешанной со слюной. Но язык… Иван осторожно коснулся им нёба, ожидая боли. Ничего. Гладкая кожа, ни следа. Данко исцелил его. Этот чужой, изломанный, змеиный мальчик, которого Кощей когда-то вырастил, а потом разрубил на куски в сырой темнице, — он зализал раны нового любимца своего отца. Как зверь зализывает раны другому зверю в клетке. Как брат по несчастью.       Он повернул голову набок и тут же встретился взглядом с парой серых глаз. Кощей сидел в кресле у камина. Огонь плясал в камине, отбрасывая тени на бледное, вытянутое лицо. Длинные пальцы мерно постукивали по подлокотнику. Кольца поблёскивали в полумраке. Кощей не дышал. Снова не дышал.       Иван не мог определить, сколько времени прошло. В этом замке время текло вязко, как речной ил. Он попытался сесть, только вот тело отозвалось ноющей слабостью. Мышцы дрожали, голова кружилась, но он всё же сумел опереться на подушки и выпрямиться. Одеяло соскользнуло с плеч, обнажив всё ту же рубашку с вышивкой. Она пахла травяным, горьковатым. Наверное, чертята успели привести его в порядок, пока он лежал без сознания. — Очнулся, — произнёс Кощей. Голос его был ровным, почти безразличным. — Где Данко? — спросил Иван. Слова давались с трудом, рот неумолимо стягивало болью, хоть язык и был цел. Память тела оказалась сильнее магии.       Лицо Кощея дрогнуло. Едва заметно, лишь на мгновение, но Иван успел заметить, как уголок тонких губ опустился вниз, а в серых глазах промелькнуло воспоминание, тёмное и неприятное. — Ушёл, — коротко ответил он и отвёл взгляд к огню. — У него своя избушка, свой лес, свои дела. Не думай о нём.       Иван замолчал. Значит, Данко ушёл. А он сам остался. Остался здесь, в этой комнате, в этом замке, с этим существом, которое чуть не убило его и которое минуту назад сидело у его постели, дожидаясь пробуждения. Сторожевая псина у ног хозяина. Или пес без права на скулеж. Шавка. — Ты чуть не задушил меня, — тихо сказал Иван. — То лишь твоя вина, — ответил тот, не оборачиваясь. — Я предупреждал тебя. Просил, но ты решил, что умнее. — Ты пытал его, — Иван сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос. Тупая, ноющая ярость пульсировала с кончиком языка. — Ты сказал мне, что это был не он. Что ты рубил не его, а то, что в нём сидело. Но он-то этого не знал. Он чувствовал только топор.       Кощей медленно повернул голову. Огонь камина отражался в его глазах, делая их похожими на расплавленное серебро. Иван ожидал вспышки гнева, нового удара, может быть, даже продолжения вчерашней экзекуции. Но вместо этого Кощей лишь склонил голову к плечу и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, как на зверька, укусившего золотые прутья клетки. — Ты подслушал больше, чем я думал, — сказал он наконец. Кощей чуть усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. — Я ведь могу отнять у тебя не только язык. Ты помнишь об этом, правда? — Помню, — ответил Иван. — Но ты не отнимешь. — Отчего же? — Потому что тогда тебе будет некого любить.       В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают поленья в камине и как где-то далеко в коридоре цокают копыта Анку. Кощей смотрел на Ивана не мигая. Пленник сказал вслух то, что сам Кощей боялся признать даже перед самим собой. — Ты думаешь, что я люблю тебя? — спросил он медленно, рука на подлокотнике остановилась. — Ты сам сказал это. Не мне, а Данко. Что тебе нужна безоговорочная пассия, глупая и недалёкая, но любящая всем сердцем, — Иван выпрямился, опираясь спиной о резное изголовье кровати. — Но я не глупый и не недалёкий. И безоговорочным я не буду. Ты можешь вырвать мне язык, можешь снова надеть цепь, можешь даже убить меня, но я никогда не стану тем, кого ты хочешь видеть. Я не Данко. Я не буду звать тебя отцом и плакать от того, что ты меня не навещаешь.       Кощей поднялся с кресла. Его высокая, худая фигура выпрямилась во весь рост, и в он показался Ивану ещё более зыбким и магическим, чем обычно. Чёрные волосы, распущенные по плечам, сливались с тенью за спиной. Длинные пальцы сжались в кулаки, один раз, другой, потом медленно разжались. Он подошёл к постели и остановился в шаге от неё, глядя на юношу сверху вниз. — Ты прав, — сказал он неожиданно мягко. — Ты не Данко. Ты хуже.       Иван вздрогнул. Он ждал удара. Ждал нового унижения. Но вместо этого Кощей опустился на край постели так медленно, почти устало, и протянул руку к его лицу. Кончики холодных пальцев коснулись скулы, провели по щеке, остановились у уголка губ. — Данко любил меня, — произнёс Кощей тихо, почти шёпотом. — Он называл меня отцом. Он прощал мне всё. Даже топор. Даже молчание после. Он всё ещё любит меня, я знаю. Но он больше не хочет быть рядом. А ты… — он сделал паузу, и его большой палец обвёл контур губ Ивана. — Ты ненавидишь меня. И всё равно остаёшься. — У меня нет выбора, — горько усмехнулся Иван, кивнув на ожерелье, всё ещё обхватывающее его шею. — Выбор есть всегда, — ответил Кощей. — Ты мог бы броситься с той же скалы, что и я когда-то. Ты мог бы отказаться от еды по-настоящему, а не притворяться. Ты мог бы разбить голову о стену. Но ты не делаешь этого. Почему?       Иван открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. — Я не знаю, — честно ответил он.       Кощей улыбнулся той редкой, почти настоящей улыбкой, которую Иван видел всего пару раз за всё время. В ней не было торжества или злорадства. Только выстраданная нежность, приправленная горечью. — Я тоже не знаю. Но я намерен выяснить.       Он наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами лба Ивана. Не жадно, требовательно, с желанием заклеймить и присвоить. А скорее как целуют спящего ребёнка, которого боятся разбудить. Иван замер, непроходящая обида за всё пережитое и тёмное, запретное, что тянуло его к этому существу вопреки всякому здравому смыслу. — Отдыхай. Завтра я велю Нави приготовить тебе что-нибудь особенное. Ты похудел за эти дни. Мне это не нравится.       Иван хотел ответить колко, но не успел. Кощей уже вышел, и тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком. В спальне остался только треск огня, запах сухих трав и одиночество.       Он снова коснулся языком нёба. Зажило. Полностью. Магия Данко была сильна — возможно, даже сильнее, чем думал сам Змей. Иван откинул одеяло, встал босыми ногами на мягкий ворс ковра и подошёл к окну. За железными прутьями виднелся густой, тёмный лес, освещённый бледной луной. Иван поднёс руку к ожерелью. Камни тускло блеснули в лунном свете. Он осторожно потянул за них, ожидая, что удавка снова сожмётся на горле. Но ничего не произошло. Ожерелье оставалось холодным и неподвижным. Может быть, оно реагировало только на магию? Или только на приказ самого Кощея? Или же…       Или же оно чувствовало, когда Иван действительно хочет сбежать, а когда просто проверяет границы дозволенного.       Он опустил руку и вгляделся в собственное отражение в мутном стекле. На него смотрел измученный юноша с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами.       Спать не хотелось совершенно. Тело, ещё недавно ватное и непослушное, теперь требовало движения, долгий беспамятный сон вернул ему все силы, отнятые за дни голода и страха. Иван прошёлся по спальне: семь шагов от окна до двери, ещё семь обратно. Ровно столько же, сколько когда-то в детстве он мерил шагами свою комнату в тереме, когда не мог уснуть от волнения перед первой охотой. Тогда мир казался ему огромным, полным чудес и опасностей, которые можно преодолеть, если крепко держать в руках меч. Теперь меча у него не было. Как и мира. Был только замок, ожерелье и хозяин того и другого.       Он остановился у двери и прислушался. В глубине коридоров, слышались шаги с цоканьем копыт. Иван взялся за витую дверную ручку с выгравированными на ней змеями и осторожно потянул на себя. Дверь поддалась без скрипа. Замок не запирали. Он выглянул в коридор. Факелы на стенах горели вполсилы, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Пусто. Иван сделал шаг наружу, и его босые ноги коснулись холодного камня.       Иван шёл медленно, держась одной рукой за стену. Замок молчал, стены наблюдали сотней глаз и тысячью ушей. Они дышали в такт его шагам, подстраивались под его дыхание. Он не заметил, как ноги привели его к знакомому залу с камином. Тому самому, где состоялась их первая встреча. Двери были приоткрыты, из щели лился тёплый оранжевый свет. Иван замер на пороге, не решаясь войти. Оттуда слышался голос, высокий и чуть дребезжащий, принадлежащий явно не Кощею. — … он опять не ест. Совсем не ест. Я ему и кашу, и пироги, и мясо в меду — ничего. Говорит, что не голоден, а сам бледный, как луна. Хозяин, ты же видишь, что он тает. Разве можно так с живым человеком? Он же не мы. Ему нужна еда, и питьё, и солнце. А ты его в четырёх стенах держишь, как цветок в погребе.       Нави. Точно Нави. Иван узнал её. — Ты закончила? — раздался холодный голос Кощея. Он звучал бесцветно и почти безразлично. — Нет, не закончила, — отрезала Нави, и Иван услышал, как цокнули её копытца по каменному полу. — Я старая, хозяин. Я видела, как ты растил Данко. Я видела, чем это кончилось. И я вижу, к чему идёт сейчас. Ты думаешь, что если сделаешь всё иначе, то и конец будет другим? Ошибаешься. Конец всегда один. Потому что ты всегда один.       Повисла тишина. Иван стоял, затаив дыхание и прижав ладони ко рту, ждал что ответит Кощей. Тот молчал долго, целую вечность. А потом заговорил, и голос его звучал так тихо, что Ивану пришлось придвинуться ближе. — Ты думаешь, я этого не знаю? — Знаешь, — вздохнула она, цоканье раздалось чуть ближе. — Но ничего не делаешь. — А что я должен сделать? Отпустить его? Чтобы он вернулся в свой мир, женился на какой-нибудь девице, нарожал детей и забыл обо мне? — в голосе Кощея прорезалась горечь, старая и запёкшаяся на клинке. — Я не могу. Ты знаешь, что не могу. Я пробовал. С другими. Ничего не выходит. Я лучше буду тем, кого он ненавидит, чем тем, кого он забудет. — Иван не Данко, — продолжала Нави уже мягче. — Данко был ребёнком. Он искал отца. А этот мальчик… он уже взрослый. У него есть своя гордость, свой ум, своя воля. Ты не сможешь переделать его, как переделывал других. Он не сломается. — Я знаю, — ответил Кощей. — Именно поэтому он мне и нужен.       Иван больше не мог слушать. Он на негнущихся ногах пошёл прочь, обратно в спальню. Ему нужно было подумать. Нужно было переварить услышанное. Но шаги его, видимо, были не такими тихими, как он надеялся. — Иван! — окликнула его Нави. Он обернулся. Она стояла посреди коридора, маленькая, круглая, с печальными глазами и устало опущенным хвостом. — Ты слышал? — Слышал, — признался он. — Не суди его слишком строго, — тихо сказала она. — Он не умеет иначе. Он забыл, как это — быть человеком. Но иногда… иногда мне кажется, что он хочет вспомнить.       Иван ничего не ответил. Он просто кивнул и пошёл дальше. Нави не стала его догонять. Только её тихий вздох ещё долго стоял у него в ушах, смешиваясь с гулом замковых стен. Когда он вернулся в спальню, у камина уже никого не было. Только на столике, рядом с креслом, стоял кубок с чем-то горячим. От него поднимался пар и пахло мёдом и травами. Он сделал глоток. Другой. Третий. Тепло разлилось по телу, прогоняя остатки озноба. Он сел в кресло и уставился на огонь. В голове крутились обрывки разговора, лица, слова. Данко и его шрамы. Ясна и её гнев. Кощей и его невозможная, изувеченная любовь. И сам Иван Царевич, который когда-то пришёл сюда за тем-не-знаю-чем, а нашёл то-не-знаю-что. Что-то, чему он пока не мог подобрать имени.       Иван смотрел на кубок и думал о том, что где-то в этом замке, возможно, есть книга, в которой написано, как снять ожерелье. Или как убить бессмертного. Или как полюбить того, кто не умеет любить в ответ.