Полонез Огинского

* * * — Ты слышал? Долин приезжает, с концертами. — Замечательно! — не отрываясь от своей работы, пробормотал Гришка. Клавиша западала, хоть ты тресни. Проклятая соль малой октавы. — Гришка, ты меня не слушаешь! Попробуй ее не послушать! Елена Александровна Мейн была вовсе не той дамой, общение с которой можно попросту спустить на тормозах. И надо же такому случиться, что именно с ее инструментом фирмы Шрёдера он и возился уже второй день. И вроде бы все сделал, все подтянул, все проверил. Но клавиша западала, будь она проклята! — Долин. С Прокофьевым. Гриша! Мысленно матюкнувшись (не при даме!), Гриша все-таки поставил на место соскочившую и решившую потеряться пружинку шпиллера и, довольный, откинулся назад. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Спину ломило, шея от неудобного положения затекла. Какой там Прокофьев? — Все. Я ее поборол. Пробуйте. Елена Александровна согнала его со стула, изобразила на ожившем Гришкиными стараниями стареньком пиано что-то джазовое (большая мастерица на импровизацию была Елена свет Александровна!), удовлетворенно хмыкнула: — А ты хорош, Гришенька! Не зря тебя в консерваторию взяли, ох не зря! Сейчас не многие берутся все эти древности реанимировать. — Я люблю древности. Гриша аккуратно складывал инструменты в небольшой солидный кожаный чемоданчик. Этот набор, специально сделанный на заказ на их авиационном заводе (чего только не создавали в индивидуальном порядке тамошние умельцы!), ему перед отъездом в Энск презентовал Васильич. «У каждого мастера должен быть свой достойный инструмент!» Васильич, когда узнал, что Гриша в областной центр перебирается, сначала долго изображал обиду: «Бросаешь старика! Я тебя учил, думал, смену себе готовлю…» — но потом сменил гнев на милость: «Любовь — дело молодое. Смотри, чтобы мне потом за тебя не стыдно было». Васильича не стало где-то месяца два назад. Гриша надеялся, что там, где сейчас пребывает старый мастер, ему за своего ученика не стыдно. — Пойдем кофейку дерябнем. Мне недавно из Москвы привезли. Там та-а-кой магазинчик «Чай-кофе»! Гришка кофе любил, хоть и перепадало ему от подобной барской роскоши редко. Дорогое это было удовольствие, да и «доставать» что-либо он не умел. А продававшийся повсеместно дешевый кофейный напиток с цикорием искренне презирал. Танюшка закончила училище швейников, до декрета проработала в ателье, а теперь сидела дома с Лилечкой, шила на заказ. Хотя много ли пошьешь, будучи повязанной по рукам и ногам маленьким ребенком? В ясли дочку отдавать не хотелось. И так росла слабенькой, много болела. Вот и выходило, что главным добытчиком в семье оставался Гришка. Не до кофе тут, даже если его и любишь. — Спасибо. Пахнет здорово. Елена Александровна разлила кофе по крохотным чашечкам чуть больше наперстка, восторженно потянула своим длинным, как она говорила, «породистым» носом. — Красота! Так вот: в феврале приезжает Лёвушка Долин. С Прокофьевым. Два концерта в филармонии. Один — у нас. Придешь? Что-то внутри Гришки вздрогнуло, оборвалось и с грохотом упало в обморок. Должно быть, душа. Он, вроде бы, уже привык к тому, что Лев Долин просто приснился ему однажды в мутном предутреннем сне, а тут… «Не приду! Не приду!» — Приду, Елена Александровна. Мне же ему придется инструмент настраивать. Гении… они капризные. — Лёвушка?! — всплеснула руками Елена Александровна. — Да он же ангельский человечек! Я его учила. Представляешь? Пока его Власенко к себе не сманил. Разглядел тезку, гад талантливый! Гриша пожал плечами. — Был ангельский. Откуда нам знать, какой он теперь? Жизнь и слава, известно, людей меняют. — Экий ты, Гриша, пессимист! — Какой уж есть! Сразу домой он после этого разговора не пошел. Бродил по городу, пинал последние желтые, припорошенные хрустким, рассыпчатым снежком листья, глядел с моста в темную воду городского пруда. Вспоминал. Побег, как выяснилось, не удался. Сколько ни бегай — от себя не убежишь. Домой он вернулся затемно и лег спать на диване. Просто, чтобы не будить уже уснувшую Танюшку. * * * Гриша не особенно любил Прокофьева. Не понимал он его. Но сейчас, стоя в кулисах консерватории, он по-настоящему, вполне физиологично, задыхался от восторга под волной обрушившейся на него музыки. И черт с ним, с Прокофьевым! Это был прежде всего Лев Долин. С годами он стал лучше (о! много лучше!), но все-таки остался собой. Гриша глотал, стараясь не выпустить их наружу, подступающие к горлу слезы и чувствовал себя тем мальчиком, которого мама впервые привела за руку в музыкальную школу, уверяя всех направо и налево, что у него «идеальный музыкальный слух». И всем этим пресловутым слухом, который у него, как выяснилось, оказался напрямую, без переходников, подключен к динамику сердца, сейчас Гриша оказался втянут в музыку по имени Лёвушка Долин. Чертов Лёвушка Долин! Талант и, может быть, даже гений. Гриша не смотрел на сцену. Зачем, если точно знаешь, что именно, а вернее, кого именно увидишь там? Зачем делать еще больнее и без того не слишком спокойному сердцу? Он не находил в себе сил уйти и не знал, как сможет остаться. Музыка плескалась в нем и вокруг него, заливала золотом сердце, трепетала под веками. — Здравствуй, человек с абсолютным слухом, — вкрадчиво прозвучало где-то в районе виска, и Гриша понял, что, погрузившись в воспоминания, пропустил и конец концерта, и несомненно имевший место шквал аплодисментов. — Не думал, что встречу тебя именно здесь. — Надеюсь, тебе понравилось, как звучал рояль, на котором ты сегодня играл. — Да, — улыбнулся, склонив голову к левому плечу, Лёвушка Долин. Его сумасшедше-восторженные черные глаза сияли в полумраке кулис. — Отличное звучание! Прекрасный Стейнвей. — Еще бы, — хмыкнул Гришка. — Я угробил на него три чертовых дня. На лице Льва отобразилось понимание. — Так ты… — Я настройщик, Лёва. Чертовски хороший настройщик. А ты что думал? Что я здесь преподаю? Он мог бы поспорить на каждый честно заработанный рубль из своей зарплаты, что именно так и подумал этот столичный гений. А вот! Кто-то же должен и настраивать рояли, а не только играть на них. — Послушай, Гриша… — Лев хотел что-то сказать, даже уже набрал в грудь воздуха, но в это время на него сзади накатила наконец-то прорвавшаяся из зала волна поклонников: преподаватели, студенты, какие-то левые люди — с цветами и без, но все желающие коснуться, высказаться, отхватить себе на память кусочек чужого гения, и Гриша счел за лучшее отступить. При чем здесь он? Да ни при чем. «Повидал? Ну и довольно с тебя». Гриша шел к своей каморке, которую ему выделили при хозяйственной части. Там у него висело пальто, стоял чемоданчик с инструментами, размещалось старое продавленное кресло — на случай, если понадобится передохнуть. Даже окошко имелось, крохотное и пыльное, под самым потолком. Нынче на улице уже успела наступить ранняя зимняя ночь, и теперь за стеклом не видно было ничего — даже звезд. Гришка плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. Надо же так вляпаться! Столько лет гнать от себя даже тени воспоминаний, чтобы теперь опять утонуть во всем этом буквально с головой. Интересно, дома еще осталась та водка, которую он не допил в новогоднюю ночь? Жена и теща пили шампанское, а он — водку, как настоящий мужик. С шампанского его вырубало практически мгновенно. Да и водки он позволял себе не больше трех рюмок, приговаривая: «Русский меру знает!» Должна была остаться, родимая. Отчаянно хотелось напиться. Хорошо, что на выходные Танюшка с Лилечкой ушли к маме Рае. Одиночество и водка — то, что нужно. И даже можно обойтись без закуски. А Лев пусть едет к себе. В Москву. Скатертью дорога! — Тук-тук! Гришка, ты здесь? Помяни черта!.. Даже личная нора не спасает. — Как ты меня нашел? — Мир не без добрых людей. Сказал, что хочу поблагодарить маэстро, который настраивал инструмент. — Поблагодарил? — Гришка постарался выглядеть как можно менее дружелюбно. — А теперь вали отсюда. — Гриш… — Лев смотрел странно — непривычно-виновато. Не спасал ни отлично пошитый концертный фрак (за последнее время Гришка научился разбираться в таких штуках), ни идеально повязанный галстук-бабочка. Принц с глазами побитой собаки. — Гриш, пойдем ко мне, а? Посидим, отметим. Винца выпьем. Я в «Центральной» остановился. Хороший номер, даже диван есть. Гришке ужасно хотелось озвучить многоуважаемому товарищу Долину, куда именно тот может засунуть и свое винцо, и свой диван. Он должен был сказать: «Нет». Он просто обязан был сказать: «Нет». Он даже хотел сказать: «Нет». Но почему-то сказал: «Да». — Да. Хорошо. Я сейчас оденусь. Только все равно меня в одиннадцать из твоего номера со скандалом турнут. — Не турнут. Дежурная по этажу — моя большая поклонница. Я ей аж три контрамарки на завтрашний концерт презентовал. Мне полагается. — У тебя, что, больше некому… презентовать? — прозвучало странно. С оттенком жалости? Лев отозвался беспечно: — А больше тут никого особо и не осталось. Ну так как? Встретимся внизу у входа? Возле памятника Чайковскому. Идет? — Идет. Если тебя раньше не разорвут на сувениры. — Отобьюсь! Мне не привыкать. Гриша просидел довольно долго в своей персональной норе, собираясь с силами и тайно надеясь, что Долину надоест ждать и он попросту уберется в свою шикарную гостиницу с шикарным диваном. К сожалению, надеждам не суждено было осуществиться: замерзший Лев торчал под памятником великому русскому композитору и в руках у него была охапка цветов. (И где эти чертовы поклонники раздобыли подобную роскошь посреди зимы? Гришка даже жене на день рождения нынче не смог достать ничего приличнее слегка подсушенных белых гвоздик.) С губ само собой сорвалось ехидное: — Свидание по полной? Очаруешь цветами, опоишь вином и похитишь мою девичью честь? — Дурак ты, Гришка! — слегка смутившись, отозвался Долин. — Опасаешься за свою честь — не ходи. Но Гришка уже принял решение, и «не ходить» никак не вписывалось в его планы на нынешний вечер. Вокруг Долина водоворотом закручивался вытекавший из консерватории народ. Все шло по кругу: охи, ахи, «это было гениально», «огромное вам спасибо», «Лёвушка, не забывай родную альма-матер!» Гриша решил, что настало время брать ситуацию в свои руки, иначе проторчат они здесь до самого рассвета. И ни номеров тебе, ни вина, ни диванов. Выскочил на улицу, зорким оком выглядывая такси. Маловероятно, конечно, но... Общественный транспорт об эту пору уже ходил скверно, а переться пешком до «Центральной»… Цветы не переживут. Кто сказал: дуракам везет? Свободное такси выжидающе мелькнуло зеленым огоньком. Гришка вскинул руку. Машина покорно подрулила на зов и притормозила у кромки тротуара. Пришлось истошно орать: — Долин! Тебя ждем! И с наслаждением смотреть, как лауреат, дипломант и прочая мчится в его сторону, вежливо стряхивая с себя чересчур настойчивых поклонников. * * * Номер у заезжей знаменитости и впрямь оказался неплох. Двухкомнатный полулюкс (еще бы Гришка понимал, что это значит!) с обшарпанным диваном, двумя креслами и телевизором — в одной комнате и довольно широкой двуспальной кроватью — в другой. Правда, половина лампочек привычно не горела, зато и в туалет с душем на другой конец коридора не требовалось таскаться, все удобства располагались в номере. Как пелось во всенародно любимом фильме «Цирк»: «Шик, блеск, красота!» — Клопы не кусают? — светским тоном поинтересовался Гриша, чтобы Лев не понял, насколько сильно на него подействовало и это двуспальное ложе, и потертый диван, и первое за очень долгое время «наедине», и то, что Долин его не забыл и даже, похоже, рад видеть. А мог бы уединиться в этом же номере с какой-нибудь хорошенькой любительницей музыки. Раз уж с местными надзирателями у него полный контакт. — Да нет, к счастью, обхожусь без них. Правда, вчера заглядывал таракан, но я его… тапком. Да где же этот чертов штопор? Лёва и красное вино. Гришка ничего не понимал в винах и уж если пил, предпочитал водку. Пивом он брезговал, коньяк для него пах клопами. Но из Лёвушкиных рук он выпил бы даже серную кислоту. Выпил бы и не поморщился. — Это не он, случайно, валяется на подоконнике за шторой? — Гришка — Соколиный Глаз! На маленьком столике возле дивана появились два граненых стакана. Гришка хмыкнул: это тебе не изысканная бокальная красота когда-то у Долина дома. — Переоденься, алкаш. А то сейчас как зальешь красной дрянью свой концертный фрак… — Заботливый… — пробормотал Лев и пошел переодеваться. Его чуть сутуловатая спина в том самом отлично пошитом концертном фраке смотрелась… захватывающе. Во всяком случае, Гришка не мог оторвать от нее взгляда, пока Долин не скрылся за дверью спальни. Чтобы слегка отвлечься и прийти в себя, Гришка взялся за штопор. Кто сказал, что открывать бутылки умеет только Лев? Не боги на горшках сидят… Красная, густого рубинового цвета жидкость плеснула в мутное стекло стаканов, в номере запахло виноградом и летом. Почему-то у долинского вина всегда был вкус винограда и лета, а у того, что покупали в магазине Танюшка или мама Рая — какой-то отвратной кислятины. Или это только так казалось? — О! Уже разобрался? Отлично! У меня где-то шоколадка водилась. Извини, ресторан не работает. Что-то у них там с электрикой случилось не сильно хорошее… Гришка сглотнул слюну. И шоколадка здесь была ни при чем. Просто он привык видеть Льва если не всегда при полном параде, то, во всяком случае, тщательно одетым и собранным. А тут на нем внезапно обнаружились слегка вылинявшие от времени треники с пузырями на коленках и обычная белая майка, оставлявшая открытыми плечи и сухие красивые руки с ясно обозначенными мышцами, узкими запястьями и длинными пальцами пианиста. Черт! На ногах у Долина красовались клетчатые тапки без задников — страшное оружие против заглянувших на огонек тараканов. Такой домашний Лев… нет, не Лев — Лёвушка почему-то производил впечатление куда более сильное, чем он же в своем идеальном, концертном варианте. Он выглядел удивительно живым, удивительно близким. На расстоянии вытянутой руки. Мгновенно захотелось эту руку протянуть, коснуться. Пришлось изо всех сил стиснуть в ладони стакан — во избежание. — Извини, у меня здесь с гардеробом… не очень. Не люблю возить с собой чемоданы. Да и для рук не полезно. Лёвушка сел в кресло, кивнув Гришке на диван. Это было правильно. Безопасно. — Я не в обиде. Мы люди простые, дома во фраках тоже, знаешь ли, не ходим. Долин хмыкнул. — Ну тогда… За встречу? — За встречу. Шоколадка «Аленка» оказалась довольно паршивой закуской. Или дело было в том, что Гришка вообще пил редко? Или же в сидящем рядом Льве? Все-таки расстояния порой — штука весьма условная. Особенно, когда губы у проклятого Лёвушки темно-красные от вина, а в вырезе майки видны редкие черные волоски, спускающиеся вниз по груди. Или же Гришка попросту как тот дурак, которому стоит только палец показать, а остальное он вполне способен домыслить сам? Разговор не клеился. Лев поинтересовался Гришкиной жизнью, странно поморщился на «жена, ребенок, работа», в ответ на вопрос: «А сам-то как?» — пожал плечами. — Да никак. Не случилось. Попытались вспомнить детство золотое, но у них обнаружилось не так уж много совместных воспоминаний. Даже консерваторию они знали с двух совершенно разных сторон: Лев — как студент и любимец преподавателей, а Гришка — как неплохой настройщик роялей. Можно было бы, конечно, пообсуждать рояли, но не хотелось. — Я пойду, пожалуй, — сказал наконец Гришка, вставая. Вино они почти допили, шоколадка закончилась еще раньше. Сидеть рядом со Львом и ничего не делать было по-настоящему тяжело. Не-вы-но-си-мо. Лев молча кивнул, словно бы даже и не ему, а каким-то своим мыслям. — У меня завтра концерт в филармонии. Придешь? — Нет. Завтра у тещи день рождения. Сам понимаешь. Гришка уже почти дошел до двери номера. Почти дошел. Его остановили, дернули за руку, прижали к груди. К Лёвкиной груди, в которой отчетливо бухало сердце. — За тобой должок, — выдохнули Лёвкины губы. «Какой на хрен должок?!» — попытался мысленно возмутиться Гришка, а потом плюнул на все, ныряя с головой в ощущение поцелуя на своих губах. Все, что он когда-нибудь знал о поцелуях, все, что помнил с того, прошлого раза с Лёвушкой, было… п-ф-ф! такой ерундой! А вот это вот… вот это вот — настоящим. Сначала Лев словно боялся, что его оттолкнут: прижимался просительно, осторожно, легко обводил языком контур Гришкиного рта. Потом, когда понял, что никто с воплями убегать не собирается, обнаглел: усилил нажим, пустил в ход зубы, притерся к Гришке всем своим напряженным (и возбужденным, ого-го!) телом почти вплотную. От такого откровенного, совершенно неприкрытого выражения желания Гришка совсем потерял остатки рассудка: приоткрыл рот, впустил Лёвушкин жадный язык, ухватился руками за обтянутую тонким хабэшным трикотажем задницу. Задница, конечно, как задница, но… Он даже заскулил от восторга, так это оказалось горячо, незнакомо, остро. Тут впору было думать о том, как бы не спустить от одних поцелуев. Подобного позора он уже бы совершенно точно не пережил. — В спальню, — хрипло сказал, отстраняясь на несколько секунд, Лев. И в этой реплике не слышалось вопроса — только четкое указание, почти приказ. Гришке сразу вспомнилась армия: захотелось вытянуться в струнку и взять под козырек. Почему-то такой подход к делу завел его еще сильнее. А ведь раньше ему казалось, что у них с Танюшкой в супружеской жизни все хорошо. С покорной, жутко стеснительной, мягкой, молчаливой Танюшкой. Он и сам не заметил, как они добрались до постели. Чудом, не иначе. Лев еще успел сдернуть покрывало (неизвестно, как часто их стирали в этой обители вольных тараканов), а потом сознание благополучно ушло в отпуск. Гришка только стонал да прогибался под жалящими поцелуями-укусами (везде, по всему телу — Лёва не признавал границ) и сам целовал, гладил, ласкал. Потом Лев, жалобно заскулив, обхватил себя и Гришку влажной от пота ладонью и что-то такое сделал своими чертовыми музыкальными — гениальными! — пальцами, отчего в Гришкиной голове со звоном лопнула струна, а из горла вырвался отчаянный стон, почти крик. Кажется, в последний момент Лёвушка все-таки успел заглушить этот крик своим сумасшедшим ртом, проглотить его, вобрать в себя, присвоить. А может, совсем наоборот: это самому Гришке пришлось в срочном порядке глотать выкрикнутое на пике Лёвушкой. Кто стал бы разбирать? Потом они лежали рядом на кровати, переплетя пальцы, липкие от спермы, и, тяжело дыша, смотрели в покрытый сеткой трещин потолок. Вдруг Гришке пришло на ум, что это — карта, а они с Лёвушкой — отважные мореплаватели, рискнувшие покинуть привычные берега, чтобы найти Новый Свет. — Ты ведь в курсе, что в нашей стране за это сажают? — зачем-то спросил, нарушая божественную, вязкую, точно золотой мед, тишину Лев. Гришка лениво шевельнул плечом. — Плевать, — ему было слишком хорошо и спокойно — впервые за много, как он сейчас совершенно отчетливо понимал, лет, чтобы беспокоиться о последствиях. — Или ты боишься, что я побегу доносить в органы? Лёвка, гад, влажно и щекотно фыркнул в голое Гришкино плечо. — А ты не боишься, что я побегу доносить? — Фу! — улыбнулся потолку Гришка. Пожалуй, нынче его ничто не способно было выбить из состояния блаженного покоя. — Тебе тоже, знаешь ли, есть что терять! Лев перевернулся, навис, опираясь на локоть, над Гришкой, осторожно поцеловал его в самый уголок губ — точно бабочка коснулась крылом. — А ты у нас, оказывается, прагматик, человек с абсолютным слухом. А я думал — романтик. Гришка приподнялся, мазнул в ответ губами по колючему от жесткой вечерней щетины Лёвушкиному подбородку. — А я и есть романтик. Я о тебе, знаешь, сколько лет мечтал? Лев приподнял брови «домиком». — Да? И сколько? — Всю жизнь, — честно признался Гришка. — Всю жизнь. С тех пор, как впервые услышал. Потом они вместе принимали душ — и это тоже был совершенно новый опыт. Нет, конечно, в армии Гришке приходилось ходить с другими парнями в баню, но там, разумеется, никто его не намыливал старательно и нежно, без всякой мочалки — только ладонями, не целовал так, будто от этого зависела чья-то жизнь (их с Лёвкой общая жизнь), не ласкал, задыхаясь, всего-всего: от шеи и подмышечных впадин (и вовсе не щекотно!) до пальцев на ногах. А потом… Гришка даже не представлял себе, что вот такое бывает: когда чей-то рот смыкается у тебя на… вот на этом самом. И даже не чей-то абстрактный, а Лёвкин, Лёвушкин, горячий и… да, именно это слово: умелый, дарящий такие сумасшедшие ощущения, что Гришка непременно бы кончил, только от одного взгляда на чертового гения, стоящего перед ним на коленях, если бы до этого, совсем недавно, уже не избавился от части мучившего его все эти годы напряжения. Да Лев и не дал бы ему кончить. Прервался на самом интересном месте, когда Гришка уже стал дышать тяжело и судорожно скрести соскальзывавшими короткими ногтями мокрый кафель, как ни в чем не бывало велел своим строгим командирским голосом (от которого Гришку опять повело): — Вытирайся и иди. Я сейчас. «Сейчас» получилось довольно долгим. Гришка успел слегка остыть и даже вроде бы чуток вздремнуть на оказавшейся не такой уж и неудобной гостиничной койке. А потом пришел Лев. Голый, босой, без этих своих чудовищных клетчатых тапок. Пришел, замер на миг в дверях, освещенный льющимся из гостиной светом. (В спальне они свет так и не включили.) Гришку словно толкнул кто-то в бок, едва замер звук шагов босых ног по старому рассохшемуся паркету. Да и были ли они, эти шаги? Лев ходил тихо, почти неслышно, как подкрадывающийся к добыче… лев. У Гришки сладко защемило в груди. В этот миг у него окончательно отказали все инстинкты самосохранения. Он готов был стать для своего Льва кем угодно. Если надо, даже… добычей. — Боишься? — зачем-то спросил у него, неторопливо приближаясь, Лёвушка. Гришка помотал головой, а потом зачем-то уточнил еще и словами: — Ни капли! Лев понимающе кивнул. Гришкино тело об отсутствии страха вещало не менее красноречиво, чем его слова. — Тогда возьми меня. — В каком смысле? — зачем-то переспросил Гришка, во все глаза глядя на опустившегося рядом с ним на кровать любовника. Тот ухмыльнулся, широко развел ноги, прижал колени к груди: нагло, напоказ, совершенно непристойно. — В самом прямом. Давай, не бойся. Это не страшно. Гришка зажмурился. Страшно! Еще как страшно. Одно дело, когда ты плывешь по течению, разрешаешь делать с собой все, что угодно, и совсем другое, когда тебя… пускают к штурвалу. Это все равно что выйти, не умея толком играть, на сцену в каком-нибудь… Карнеги-холле. — Я… — получилось жалко. Лев нахмурился, опустил ноги, взглянул на Гришку пристально. — Не хочешь? Извини, я, похоже, поторопился. Гришка сглотнул. Ну уж нет! Может, он и не великий музыкант, но настройщик точно не из последних! А чем Лёвка хуже какого-нибудь старинного рояля? — Я… никогда… Никогда, понимаешь? Ты просто скажи, что делать. Летящую в него баночку вазелина он успел поймать буквально каким-то чудом. Лев снова улыбался: тепло и самую чуточку успокаивающе, и это почему-то грело Гришкино сердце. — Тут как в любом деле: не подмажешь — не поедешь. Так что мажь, не жалея. — Что… мазать? — все-таки с голосом у Гришки нынче образовались совсем нешуточные проблемы. Лев сел, крепко обнял его за шею, поцеловал так, что исчез не только голос, но и на пару мгновений даже способность дышать. С силой провел своими изумительными руками по Гришкиным плечам, по ребрам, по спине, пуская по телу целый рой искр. — Сначала меня… там, потом себя… — касание, — тут. Потом… Все получится, герой. Я в тебя верю. Ничего не бойся, я подготовился. А главное — постарайся не кричать… Самое странное, что у Гришки и впрямь все получилось. Сначала, несмотря на вазелин, шло тяжело и даже больно. Да и Лёвке, судя по выражению его лица, пришлось несладко. Гришка даже испугался, что повредил ему что-нибудь важное. Но потом Лев сам качнулся навстречу, закинул Гришке на плечи свои длинные костлявые ноги, как-то по-особому вздохнул, дернулся, насадился, решительно велел: — Давай. И Гришка дал. Ох, он дал так, словно бежал на золотую медаль спринтерскую дистанцию на Олимпийских играх. Только вперед — и ни капли сомнений. Только вперед!.. Возможно, все это и не должно было происходить настолько быстро, но почему-то ему казалось: именно так сейчас и надо, так правильно. Лев хрипел отнюдь не от боли, выгибался, закатывал глаза, трепетал своими черными ресницами, вцеплялся обеими руками в спинку ходившей ходуном кровати, закусывал губы, чтобы сдержать крик. А Гришка смотрел на него, на свое персональное наваждение, на чертову сбывшуюся мечту и летел вперед… вперед… пока, наконец, не достиг финиша и не сорвался. Глаза закрылись сами собой, голова запрокинулась, алая финишная ленточка упала на гаревую дорожку, сквозь отчаянно стиснутые зубы прорвался короткий полузадушенный вскрик… (Гришка помнил про необходимость не привлекать внимания.) Кажется, где-то под ним почти одновременно коротко и глухо вскрикнул Лев. …Прощались они уже сильно заполночь, долго и нежно, и никак не могли проститься. — Приезжай ко мне в Москву, — вышептывал в Гришкино ухо Лев. — Можешь даже с семьей. Я вам шикарную гостиницу организую. Поводишь своих. Сам посмотришь. Ты ведь не был в Москве? Гришка мотал головой. Он не хотел, не мог сейчас думать ни о какой Москве, ни о какой семье, ни о каком «потом». А Лев все не унимался: — Я тебе телефон дам. Позвони. Это домашний. Там, кроме меня, никого не бывает. Правда, я на гастролях часто. По Союзу или по загранице, но… Если дозвонишься, мы договоримся. Я так долго тебя ждал, Гришенька. Гришка мотал головой. — Это я тебя долго ждал, чертов Моцарт. Про Моцарта Лев явно не понял (не умел он читать Гришкины мысли), а на объяснения у них нынче совсем не осталось времени. — Значит, на концерт ты завтра не придешь… — Не приду. — А вечером у меня самолет. — Тогда — до Москвы. Гришка знал, как это прозвучало. Что-то типа: «Когда рак на горе свистнет». Но Лев сделал вид, будто внезапно растерял весь свой гениальный дар улавливать в звуках нюансы и оттенки, и только, прощаясь, прижался щекой к Гришкиной щеке. От этого странного их двоих сочетания (Гришка — уже в полном уличном зимнем облачении: теплое пальто с каракулевым воротником, шапка-ушанка, подаренный Танюшкой шарф — и голый, без ни единой ниточки на теле, весь томный, зацелованный и заласканный, великий пианист Лев Долин) у Гришки внутри словно завязался огненный узел. Лев совсем тихо, почти неслышно уронил: — Я буду ждать. И Гришка, прежде чем шагнуть в скупо по ночному времени освещенный гостиничный коридор, тихо сказал: — Жди. * * * Дома, несмотря на отсутствие Танюшки, вместе с Лилечкой ушедшей к маме Рае помогать с готовкой, Гриша так и не смог себя заставить лечь в супружескую постель. Честно признался сам себе, что сейчас это, определенно, стало бы предательством. Изменой. По отношению к кому? К жене или ко Льву? Он не знал. Но, расстилая на Лилечкином диване комплект «гостевого» постельного белья, с грустью подумал, что, похоже, отныне переберется сюда, словно какой-нибудь диссидент, на ПМЖ.