as above, so below

Альбус + Геллерт. Яблочное дерево. Ты мертв или спишь?

      Тогда было слишком жарко, слишком удушливо даже для летнего дня. Тогда запах жженой травы заполнял легкие и душил ароматом спелых яблок. В то время было все немного иначе: была какая-то слепая уверенность во что-то размытое, была сестра живая и дышащая, был Геллерт еще сияющий изнутри уходящим в затмение солнцем. Геллерт, будто саваном укрытый – столь бледна была его кожа, столь сливалась она в полуденном солнце со светлыми, почти платиновыми прядями волос. Тогда был Альбус, замерший на пригорке так, будто забыл, как нужно двигаться. Конечности его будто налились свинцом, и он едва ли мог шевельнуть хотя бы пальцем.       Этот день Альбусу до сих пор кажется чем-то противоречивым: жуткое чувство тогда смешивалось с приятным умиротворением тёплого дня. Все было так невинно и спокойно, но будто лишь являлось оберткой, скрывающей хаос, бурю, что нельзя было удержать. Это чувство будто нашептывало ему о чём-то, вот только слов разобрать он не мог – смотрел только на тонкие черты Геллерта и не был в силах сдвинуться со своего места.       Это было в один из последних дней мая, когда марево волной накрыло Дамблдора. Он стоял в шагах так десяти от яблони, под которой растянулся Гриндевальд, смотрел на него и ощущал, будто их разделяло толстенное стекло. Слишком размытые черты Геллерта будто на водной глади были нарисованы, будто вылеплены были на могильном камне рукой опытного скульптора. Его чуть впалые щеки и тени от ресниц рисовали глубокие карикатурные пустые глазницы, а хмурое выражение оставляло след жизни на этом, будто утянутом саваном, лице.       Тогда время словно остановилось, задержало свои стрелки на полудне, где солнце в самом зените нависло над яблоневым деревом, под которым задремал Геллерт Гриндевальд. Вместе с ним и Альбус затормозил, будто застрял в густой патоке, роняя сердце куда-то под ребра: Геллерт спит или мертв? Он выглядит подобно покойнику, которого только сняли с ветвей этого самого дерева и удавка лежит где-то под его боком, где-то, где глаза Альбуса не могут её отыскать.       Он смотрит внимательно, вылавливая взглядом легкие колебания вздымающейся грудной клетки и гадая, не игра ли это его воображения: если смотреть слишком долго, обязательно увидишь то, что хочешь увидеть. Альбус хочет видеть Гриндевальда дышащим, хочет видеть его живым и спящим, но внутри что-то протяжно ноет, что лучше бы тот был мертв, что лучше бы его грудь не вздымалась от слабых вдохов прелого воздуха. Впору за эту мысль себя возненавидеть, но Дамблдор лишь топит её в себе, заглушает и больше не слышит этого шепота.       Все слишком натянуто, как нервы Дамблдора в тот последний майский день, когда его сердце почти остановилось в предчувствии чего-то непонятного и пугающего. Сейчас в его закромах памяти лишь обрывки этого воспоминания, сейчас он почти ничего не может припомнить кроме удушающего запаха яблок и видения Геллерта, спящего, но будто мертвого.