Клятвы о вечности

То, что давно уже сонно моргавший Шань наконец уснул, он замечает, когда в очередной раз скашивает на него взгляд. Разноцветные блики стоящей рядом кособокой елки вычерчивают хмурую складку между бровей, делают острее скулы и темнее – тени под глазами, выдающие вековую усталость. Пушистые ресницы едва заметно, эфемерно подрагивают, а яркие, четко очерченные губы сжаты в тонкую линию. Теперь, когда можно, когда некому огрызнуться, разозлиться и послать, когда этим ничего не испортишь, Тянь откровенно залипает. Впитывает в себя каждую черту и морщинку, которую только может разглядеть в полутьме, со странным восторгом замечает родинку на виске, не скрытую зачесанными сейчас назад волосами. После замечает знакомую, подаренную им самим когда-то серьгу в мочке уха, и впивается пальцами в спинку дивана, борясь с желанием прикоснуться. В груди приятно тянет, сладко болит и ноет – приступ щемящей нежности накрывает его волной. Тянь заставляет себя отвернуться, подхватывает лежащий рядом плед и поднимается, чтобы как можно аккуратнее, бережнее накрыть им Шаня, стараясь не разбудить; вскользь обращает внимание на то, что его скрещенные на груди руки даже во сне остаются сжаты в кулаки. Следом он сгребает грязные тарелки с журнального столика и относит их в раковину, выключает бесполезно гомонящий телевизор, предварительно снизив громкость до минимума, чтобы Шань не проснулся из-за слишком резко воцарившейся тишины. Найдя плед и для себя – хотя ему совсем не холодно, рядом с Шанем почему-то никогда не бывает холодно, – Тянь опять усаживается рядом, подпирает голову рукой, локоть которой устроился на спинке дивана, и смотрит. смотрит смотрит смотрит До того, как все начало меняться незаметно для него самого, Тянь успел привыкнуть к клейму на своей жизни – пиздец, и к оговорке рядом – терпимо. Существовать можно, тоска под ребрами вполне сносна, так что перестань скулить, уебок. Вот только отметка норма с каждым днем медленно и неотвратимо продвигалась все дальше, и дальше, и дальше; Тянь понимал, что когда-нибудь вполне может начать проводить по полчаса в день на табуретке с петлей на шее, лениво выкуривая сигарету за сигаретой, и это станет его новой «нормой», его новым «терпимо». По уровню внутренней заебанности Тянь чувствовал себя лет на двести, и иногда, заглядывая в зеркало, ждал, что волосы будут измазаны сединой. У него в солнечном сплетении поселилась разъедающая пустота, которая разрасталась и ширилась, клыкасто улыбалась зияющей пропастью. И тишина. Тишины было так много, что он в ней тонул, ею захлебывался. тишина тишина тишина Теперь же знакомая тоска под ребрами приглушается, растворяется в чем-то ярком и солнечном, пустота заполняется нежностью и теплом; Тянь не уверен, был ли хоть когда-нибудь в своем прошлом по-настоящему счастлив – но то, что он испытывает сейчас, очень уж настойчиво счастье напоминает. Оказывается, если найти того, с кем можно свою тишину разделить, она обретает совершенно другие оттенки, наконец перестает душить. В их тишине-на-двоих вдохи-выдохи такие сладкие. Сколько времени проходит за разглядыванием Шаня, Тянь не знает – может, минута, может, час, а может, одна маленькая вечность. Он ловит себя на мысли, что действительно мог бы провести так целую жизнь, здесь, в этой самой секунде, просто наблюдая за тем, как вздымается и опадает под пледом грудь, как хмурая морщинка между бровей разглаживается, как расслабляется всегда напряженная линия челюсти. Мог бы. И в этой жизни даже был бы смысл – куда больше смысла, чем было в этой самой жизни до того, как в ней появился Мо Гуань Шань и все начало меняться. От этой мысли хочется рассмеяться, потому что звучит очень глупо, слащаво и мерзко-приторно – вот только на самом деле почему-то совсем не мерзко. Почему-то очень хорошо. И Тянь не смеется. Тянь улыбается. улыбается улыбается улыбается Ему так тепло просто находиться здесь, рядом, греясь чужим светом гораздо надежнее и сильнее, чем могли бы согреть сотни одеял. – Хватит пялиться, – вдруг доносится до его ушей тихий, хриплый голос, и Тянь несколько раз моргает, возвращаясь в реальность и чувствуя, как собственная улыбка становится еще шире. – И давно ты не спишь? – Достаточно, – бурчит Шань, но звучит и вполовину не так раздраженно, как, наверное, рассчитывал – сейчас он слишком мягкий, слишком сонный и слишком уютный для этого. Наконец Шань открывает глаза, и Тяню под его взглядом, немного расфокусированным, непривычно уязвимым, расслабленным, очень хочется сделать какую-нибудь глупость. Хочется податься вперед, хочется зарыться лицом в его шею, хочется поцеловать мочку уха со знакомой серьгой, поцеловать родинку на виске, сгладить прикосновением губ остроту скул, поцеловать место между бровями, где пока еще не успела появиться знакомая морщинка – чтобы она не появилась там больше никогда. Хочется потереться носом о его нос и подарить губам Шаня улыбку собственных губ. Из глотки настойчиво рвутся клятвы о вечности, и Тяню приходится прикусить язык, чтобы удержать их в себе. Это только разобьет тот хрупкий, хрустальный момент, который есть у них сейчас – Шань ведь разозлится и все равно не поверит, да он бы и сам себе не поверил еще совсем недавно. А теперь – вот, стал скучным моногамным однолюбом, и почему-то это ощущается так правильно, ярко и нужно, что практически оглушает. Оглушает определенно. И Тяню всю оставшуюся жизнь хочется быть таким оглушенным. Во взгляде Шаня появляется что-то странное, нечитаемое, что-то, от чего в горле пересыхает, и в груди вспыхивают звезды. Сдерживать себя становится все сложнее. сложнее сложнее сложнее Тянь не хочет все испортить, не хочет разрушить то, что уже есть. Он знает: один неправильный шаг, одно неверное движение – и так долго выстраиваемый ими обоими карточный домик рухнет, длинный путь, который они прошли от крови и ненависти, обессмыслится, мир схлопнется, вселенные обратятся в прах. Он боится этого. Он никогда в жизни ничего не боялся так, как этого. Клеймо «пиздец» все сильнее смещается, уступает место имени, в молитвах которому Тянь сбил бы колени, сорвал бы горло, шепча его снова и снова и снова, сжигал бы города, разрушил бы себя до основания, положил бы весь мир к ногам того, кому это имя принадлежит. Кому принадлежит он сам. Клеймо «Мо Гуань Шань» на его жизни – лучшее, что с этой жизнью могло бы случиться. Они зависают, глядя в глаза друг другу секунду, вторую, третью, пока ветер за окнами подхватывает редкие снежинки в свои призрачные руки и бережно кружит их, вырисовывая круги и спирали, и огромные полотна жизни. А потом Шань разбивает их застывший момент, разбивает прицельно, сладко и точечно; он наклоняется вперед, и Тянь всего какую-то долю секунды чувствует его влажные, растрескавшиеся губы на своих губах прежде, чем Шань отшатывается и, даже в свете елочных огней заметно залившись краской, уносится на кухню. Этой доли секунды хватает, чтобы Тянь умер. И возродился. Следующую минуту он сидит, бездумно пялясь в одну точку и бессознательно проводя пальцами по своим губам. Остаточное тепло на них ошпаривает, ощущается меткой, безмолвным и долгожданным «мой». мой мой мой Мо Гуань Шань – подарок, которого Тянь не заслужил. Но в котором так сильно нуждался, чтобы наконец начать жить. Кажется, они на двоих строят что-то куда более прочное, фундаментальное и незыблемое, чем простой карточный домик, и от одной этой мысли удается крепче стоять на земле – и слаще летать в облаках. Тянь не произносит вслух никаких клятв о вечности… …просто знает, кому его вечность будет принадлежать.