Щелкунчик

Тренировки в Хрустальном усложняются с каждым днем. Также как и отношения с тетей. Она, почему-то, очень противится моему желанию вернуться в спортивный мир, что является этому причиной, я не могу понять, судя по ее словам то мое здоровье, то ее нервы, то то, что это является совершенно глупой затеей, потому что она невозможна. Спортсмену всегда приходится сталкиваться с какими-то преградами на своем пути, очень часто — это не физические проблемы. В моем случае было и то, и то другое, и третье. И пресса, которая насмехалась, и очень трудное физическое состояние, и тетя.

***

— Мари, тянись сильнее, — Людмила Борисовна говорит мягким голосом, но требует сложные вещи. Мне кажется, если бы она знала, какую боль я сейчас чувствую , она испытала бы те же самые эмоции, как после просмотра Ромео и Джульетты. Если ты от природы не наделен гибкостью, растяжка может стать для тебя земным адом. — Мари, еще сильнее, ну что это за дела? Мне кажется, мои связки сейчас порвутся, а Хрустальный утонет в моих слезах. Я не привыкла жаловаться или спорить с тренером, поэтому, раз не привык, то молчи. Стискиваю зубы, напрягаю все тело и через всю боль, что испытывает мое тело, делаю то, о чем она просит. В голове все чаще начинают появляться мысли: нужно ли мне это? Нужно. Голова как будто забита свинцом мыслей. К сожалению, забита не только голова, но и мышцы.

***

— Готова? , — голос Этери Георгиевны возвращает меня из мира иллюзий в мир реальный. Я даже не хочу отвечать: если ты к чему-то не готов, то Хрустальный — это место не для тебя. Мне кажется, больше, чем физические способности тут развивают морально-волевые. — К чему? Я все-таки отвечаю вопросом на вопрос из-за приличия. — Сегодня нужно выйти на лед. Буря эмоций врезается в мою голову и грудь. Я резко поднимаю взгляд на тренера: она спокойна и сосредоточена — как и всегда. С моего последнего проката прошло не так уж и много времени, но слишком много событий, чтобы спокойно выйти туда снова. Миллион вопросов проносятся в моей голове: как это будет? Смогу ли я хотя бы просто сделать шаг? Прочувствую ли я лед? Как долго я смогу проехать, не упав? Несмотря на миллион мыслей, я отвечаю одним словом. — Да. Этери Георгиевна переводит на меня свой загадочный взгляд. И задерживает его дольше обычного. О чем она подумала в эту секунду? Это я узнаю чуть позже.

***

Свет. При виде белого льда у меня замирает дыхание. Я очень быстро надела коньки, быстро пришла сюда, но выйти на лед? Это оказалось сложнее, чем я думала. Если вы думаете, что победители ничего не боятся, вы ошибаетесь. Ничего не боится тот, кто взбирается на вершину. Тот, кто поднялся, охвачен разными страхами. Ребенок тянется к плите, пока не обожжет палец, люди любят до тех пор, пока им не сделают больно, человек наивен лишь до того момента, пока его не предадут. Спортсмен уверен в себе, пока не проиграет. Вы спросите, как тогда удержаться на вершине, ведь человек терзаемый страхами, существо нестойкое. Ответ очень прост, от страха не избавиться, поэтому его нужно преодолевать каждый раз. Жить с ним, позволять ему проявлять себя, но в нужный момент заглушить его, оставив глубоко внутри. В каждом человеке есть сомнения, есть страх, есть лень, есть жалость, уверенность, стойкость, сила воли, желание быть первым, в каждом человеке есть все. С ним происходит то, что он выбирает и то, что он ставит на главенствующую ступень. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, сжимаю ладони и выхожу на лед. За бортиком стоит не только Этери, но и Даниил Маркович, и Сергей Викторович. Пока мне дают совсем мало времени. Этери Георгиевна просит сделать круг по всему катку. Я стараюсь не смотреть вниз. Не знаю почему. Мне кажется, меня поставили на лед, чтобы просто посмотреть, могу ли я стоять на коньках. Сердце колотится, начинаю чувствовать дрожь по телу. Круг я делаю уверенно. Но. Больше всего я боюсь проблем в голове. Я могу тренироваться днями и ночами, пока не измотаюсь на все 100%. Я могу сделать все, о чем просит тренер. Даже если это стоит мне нечеловеческих трудностей — я сделаю. Я готова сделать еще сто кругов, даже если мои ноги и руки будут в крови, даже если я буду падать, даже если ползти. Я сделаю. Я могу побороть себя физически, но вот психо-эмоциональное состояние. У меня ощущение, что моя голова живет отдельной жизнью. Мне важно, чтобы в меня верили. Моя голова всегда забита ненужными мыслями. Даже если меня называют снежной принцессой, ни один человек не знает, что я чувствую. Ледяное спокойствие осталось на Чемпионате Мира. Когда спортсмен проигрывает, он начинает новую страницу, со страхами, сомнениями, вопросами: почему это произошло? если это произошло единожды, почему это не может повториться? что я сделал не так? Все. В этот момент он абсолютно не боеспособен. Это полный развал.

***

Как я уже сказала, мне дают мало времени на льду, но я прошу оставить меня еще на кое-какое время, чтобы лучше адаптироваться. Этери Георгиевна недовольна смотрит на меня. — Совсем чуть-чуть, Мари, — и уходит. Зрелище так себе. Пока юниоры «щелкают» четверные, я тут пытаюсь прощелкнуть лишний круг. Поняв, что на коньках я могу стоять, я пытаюсь сделать дорожку — сложно. Постепенно начинаю замечать, что ставится трудно дышать. Объясняю это усталостью и продолжаю тренировку, вдруг, я ощущаю очень резкую и острую боль в левой части головы. Мое «о Боже», кажется, слышит весь каток. Пытаюсь сделать вдох, одна из девочек быстро подбегает ко мне, но, кто именно, я не могу понять — перед глазами все размывается . — Помогите, — кто-то из девочек кричит и убегает к бортику, видимо за врачом. Больше я ничего не чувствую. Тьма. Человек быстро привыкает ко всему, особенно к тем ситуациям, которые изменили его жизнь. Вот сейчас для меня более привычен звук аппаратов, измеряющих пульс, чем стоять на коньках. Открываю глаза, единственный вопрос, который крутится в голове «опять?». -Добрый вечер, юная леди. Доктор просматривает какие-то документы, не поднимая на меня взгляд. -Как вы себя чувствуете? — Скажите, пожалуйста, когда я выйду отсюда? — Сразу видно, что спортсменка, — он слегка улыбается, — через неделю, а если будете вести себя хорошо, то дней пять. — Что произошло? Его взгляд становится немного серьезным. — Ничего ужасного, перенапряжение. Если это будет происходить со мной после каждого перенапряжения, то в скором времени я посещу не больницу, а психбольницу. — Это будет происходить всегда? — Нет, Мари, нужно просто время, пока тело не привыкнет к нагрузкам, а для этого нужно делать все не спеша.

***

Пять дней проходят как пять веков.От стен белого цвета меня уже начинает тошнить, от больничной еды — также.Но самое странное, ни один из тренеров не пришел меня навестить. Только тетя, которая пришла со слезами и жаловалась, как ей все это надоело. Боль пронзает мое тело, только сейчас уже не физическая. С одной стороны, я понимаю тренерский штаб, за мной нужен особый уход, особые тренировки, и, конечно, время. Его у них нет, потому что слишком много ребят и слишком большая ответственность. С другой, стороны, я не понимаю, зачем нужно было мне давать надежду, если все закончится после первого падения. Поток мыслей опять заполняет голову. Домой с тетей мы едем молча. Сейчас даже она понимает, что надеяться мне не на что. Нужно прийти домой, осознать произошедшее, принять его и заставить себя жить с этим. Рвать нити, привязывающие нас к прошлому — мучительный процесс. Через два дня я иду в Хрустальный, чтобы попрощаться со всеми и забрать вещи. Для меня нет ничего страшнее прощаний. Слишком сложно оставить то, что заполняло твою жизнь, но если это сложно, то оставить людей — невозможно. Прощание с ними не означает забыть их.

***

Как бы сильно мы не привязывались к людям, как бы сильно не восхищались ими, в жизни каждого человека наступает момент, когда он остается один. Больше нет ни мамы, ни тренерского штаба, ни друзей — никого. Я сейчас чувствую себя разобранным роботом, у которого все части лежат отдельно друг от друга. Бывают люди, которые спокойно живут с этим, но если вы по натуре своей привязываетесь к людям, то разлука с ними похожа процесс плавленного воска, который тянется, тянется, но не рвется. Вы закручиваете его во все стороны, а он все не рвется. Время в метро пролетает катастрофически быстро, мне ужасно страшно зайти в Самбо-70. Но я знаю, что обратно я не пойду. Дверь открывается и у меня захватывает дыхание. Как глупо все кончилось. Эта мысль съедает меня. После жалких попыток сделать несколько кругов. После длительных бессонных ночей сделать один шаг. Я захожу в раздевалку, иду к своему шкафчику, собираю вещи и вдруг замечаю ленту позади всех вещей. В голове проносятся все самые сложные тренировки. Когда у меня что-то не получалось и тело начинало ныть от боли, я завязывала ноющую часть тела этой лентой и продолжала тренировку до тех пор, пока не получится задуманное. Сильно завязанная лента на время заглушала боль, особенно в ногах. Это жестко, но это работало. Когда мой взгляд падает на эту ленту, я начинаю рыдать. Очень сильно. Я падаю на колени, закрываю лицо руками и начинаю очень сильно рыдать. В раздевалке воцаряется тишина. Все взгляды обращены на меня, я чувствую это, чувствую, как всех поражает шок, потому что за долгие годы они в первый раз видят мои слезы. В голове проносятся все тренировочные моменты, все медали, турниры, падения и взлеты. Проносятся вихрем. И после этого вихря я понимаю, что не могу сейчас взять и бросить все. Я не смогу уйти. Сдаться всегда сложнее, чем победить. Поэтому я выбираю остаться. — Мари? Голос Этери разрывает тишину и недоумение ребят. — Идем ко мне.

***

В кабинете Этери Георгиевны все по-старому. Все лежит на своих местах, перфекционизм главенствует в этом помещении. В ее поведении нет ничего необычного. А в моем — ничего обычного. — Я знаю, что ты сейчас — Этери Георгиевна, давайте без всего этого. Мой дрожащий голос прерывает ее спокойный. Мысль, что ни один из тренеров не посетил меня, делает мое сердце тверже. Но это дает мне четкое понятие, что я — ученик, они тренера, больше нас не может ничего связывать. — Это я им не разрешила. Она стоит спиной ко мне как будто разглядывает что-то на стене. — Что? Мое недоумение переходит рамки приличия. — Я запретила всем посещать тебя в больнице Что? Этот вопрос застревает в моей голове, но не врывается наружу от жуткого изумления. Зачем она это сделала? Чтобы добить меня окончательно? — Мари, ты проделала большой путь, но самое главное решение ты приняла сейчас в раздевалке, сидя на коленях, закрыв лицо руками и, — она берет паузу, но не делает глубокий вдох, — и рыдая — это было решение поверить в себя. Наконец, она поворачивается ко мне лицом, садится на стул напротив меня и берет меня за руку. От ее прикосновения мое тело будто превращается в лед. — Мари, ты должна понять, что в разные периоды твоей жизни тебя будут предавать разные люди, но самые близкие. Твои друзья, родители, братья, сестры — настанет момент, когда ты почувствуешь, что не получаешь от них должного внимания или сожаления или поддержки. Ты должна понять, — она опускает взгляд и крепче сжимает мою руку, — Мари, ты всегда должна верить в себя, даже если весь мир ополчится против тебя. Чтобы это произошло, ты должна была все потерять, именно поэтому я не пустила их к тебе. Вот что означал ее взгляд, задержавшийся на мне дольше обычного.