Не холодно

«…Прости. Люблю тебя. Д.Д.» Артемий со вздохом перечитывает письмо, после чего складывает его вчетверо и кладёт в карман. И зачем только? Письму уже полторы недели, а он всё перечитывает, перечитывает, перечитывает… «Что? Надеешься, что в этот раз у письма текст поменяется? Змея змеёй остаётся, что тут сделаешь», - Клара говорит это с хитрой улыбкой. Но глаза глядят без смешинки. Кажется, ей действительно неловко с этой ситуации. Ну да, как же. Только гаруспику то какое дело? Не первый и не последний раз, если уж на то пошло. Так и прошлой зимой вышло, а ещё этой весной. И летом. Иными словами – в этом году у Даниила Данковского совершенно не было возможности приехать в город. Танатика и столичные интриги забирали все его силы и время, в чём Артемий имел возможность убедиться ещё в июле, когда сам приезжал в столицу. Вечно уставший, держащийся с последними нервными клетками бакалавр был красноречивее чего-либо. Смотреть больно было. Порой и не спал совсем, кофе чашками поглощал и сигареты пачками. А когда и выпадали свободные минуты или, если совсем уж везло, часы, он просто сидел за столом, о чём-то переговариваясь с Бурахом, не единожды извиняясь, что не может сейчас уделить ему больше времени. Чаще – спал, иногда позволяя чутким рукам хирурга сомкнуться вокруг тёплым кольцом. И всё это буквально пару недель. Пара недель и гора писем за весь год. Старшина Боен не злился и уж тем более не был обижен. Скорее опечален, но больше за бакалавра, который, очевидно, даже в праздники будет работать не покладая рук. Зима для Уклада – словно пауза во времени. Когда скот уже на зимних пастбищах, а степь покрылась толстым слоем снега, они празднуют свой зимний праздник, подобно горожанам с их Днём последнего Солнца. Но это даже не в этом месяце, а значит - хоть на какой-то короткий период Артемий может забыть о степном народе и его порядках и вспомнить, что он, вообще то, тоже человек, которому не чуждо веселье и праздники. И даже с этим письмом от Даниила он не собирался предаваться унынию. Конечно, будет уже немного не то, но кто же виноват. Удивительно, но больше всех грядущим праздником была одержима Капелла. А может, и не было в этом ничего такого, недаром любимое время года у неё – зима. Юная Хозяйка взвалила на себя с братом заботы о подготовке целого города. Последнее время «День» не праздновался здесь так масштабно. Но новый треугольник власти – новые порядки. Из столицы были выписаны самые различные гирлянды и украшения. Ели, однако, найти не удалось, но в ней никто и не нуждался. Подготовка шла полным ходом. Мария позаботилась о том, чтобы найти людей, готовых украшать город, а Клара… Что же, Клару тоже процесс затянул, и она искренне хотела помочь – развешивала гирлянды на общественных зданиях и даже на деревьях. Иногда что-то шло не так, но атмосфера захлестнула совершенно всех, и зла никто ни на кого не держал. Горхон сиял в разноцветных огнях и стеклянных игрушках, которые дети благородно не пытались забрать себе. В отличие от шишек. И Артемий понимал, что ему действительно нравится участвовать во всём этом. Горожанам было не всё равно – их миновал грохот пушек генерала Пепла, эпидемия потихоньку превратилась в кошмарный сон. Им было это нужно. Прошлая зима прошла далеко не так хорошо, ведь все понемногу приходили в себя, наводили порядок. - И всё-таки ты опечален, - гаруспик задумчиво вертит в руках елочный шар, когда Виктория обращается к нему. Он и все его приближённые сейчас были в Сгустке и помогали юной Ольгимской с обустройством её дома, пока Влад был на площади Мост. - Прости, что? Я прослушал. Дети старательно отвлекались от этого разговора. Знали, куда идёт разговор, и была им эта тема совершенно неинтересна. - Ты ведь скучаешь. По бакалавру. Не смотри так, как я могла не знать. И я всё понимаю. Знаешь, ты мог бы поехать в столицу. Никто бы не возражал. - Поезда сейчас не ходят, Капелла, - хотя, честно, он и не думал об этом варианте. Если Данковский не мог приехать, ехать к нему в столицу было бессмысленно. Он по-прежнему загружен. И Капелла, поджав губы, завершает этот разговор, всё понимая. Гаруспик, пожалуй, разделяет её привязанность к зиме. Что-то всё же есть такое в блестящем снеге, в том, как щеки покалывает, и как потом краснеет лицо от мороза. Отец говорил, что зима, она же сон Бодхо – это не что-то печальное и тоскливое, это – словно пауза, заслуженное отдохновение. И Артемий в это искренне верил. Кажется, до праздника остаётся каких-то пара дней, когда в дверь раздаётся стук. Он с жильём не возился и поселился в один из тех домов недалеко от заводов и его убежища. Это был один из «расселённых» домов, и сейчас сюда мало кто совался. Потому стук этот в некоторой мере неожиданный. Он осторожно поднимается и открывает. Замирает, как напоровшись на стену. Данковский стоит у порога до умиления покрасневший, пальто и тёмные волосы в снегу, и глаза ещё чуть блестят с мороза. - Здравствуй, Бурах. Бурах с ответом не сразу находится. - С приездом, ойнон. Ещё даже до конца поверить не может, осторожно чужой щеки касается. - Может, всё же пустишь меня? Не поверишь, но я замёрз ещё в поезде. А от вокзала до твоего дома идти совсем ничего, но я буквально задубел… - Задубел он, - Артемий не сдерживает широкой улыбки. Быстрым движением привлекает к себе Даниила и сжимает в крепких объятиях. Тот кряхтит что-то недовольно, глухо смеётся, а Бурах ему принимается щёки растирать, мелкие поцелуи, как морозные укусы, оставляет по всему лицу, тоже тихо посмеивается. - Когда только успел? Ты же говорил… Улыбка у Данковского становится чуть хитрая. - Ты соврал. - Только в последнем письме, правда. И то, я освободился так неожиданно, что до конца ещё не был уверен, получится ли приехать. В итоге поехал с товарным. Как видишь… - Получилось, - Бурах заключает довольно и ведёт Данковского вглубь квартиры, одновременно вовлекая в поцелуй. Рассказ у бакалавра был короткий и неинтересный – пока раскапывались от проблем с Танатикой, нашёлся и некий покровитель сверху, и спонсор, и жёлтая пресса странно притихла. Вот и рискнул. Удачно так. - А у вас как здесь этот день празднуется? - А никак особенно. То же, что и по всей стране – дома украшенные, семейные посиделки. Кто-то иногда к площади ходит. Там игры иногда устраивают, танцы. Ну, раньше так было. Но Капелла основательно за него взялась в этом году. Всё ещё девчонка, веселья хочет, да и народу что-то нужно такое… Что-то светлое. - А ты всё о городе заботишься, смотрю, - бакалавр поднимается с кресла, плотнее закутываясь в предложенный плед, и глядит в окно. Где-то там, за другими домами, виднеется шпиль Многогранника, - а он у вас, значит, вместо ели? Степняки не разнесли? - Не надо, ойнон. Зачем прошедшее ворошить… - Да в грядущий год тащить, - он с улыбкой качает головой и вновь смотрит на Артемия, - ну что же, покажешь здешний День Последнего Солнца? Первый день своего прибытия он посвящает тому, чтобы обойти старых знакомых. Каиных, что теперь сократились до одних лишь Марии и Каспара, другие правящие семьи и своих старых знакомых. С грустью, больше походящей на ностальгию, смотрит в сторону Омута. Улыбается. Не все были ему откровенно рады, честно говоря. Не столько злы, сколько равнодушны. Но кто-то оказал и тёплый приём. Та же Капелла, Рубин, даже обычно хладнокровная Юлия позволила себе объятие. Снега за эти пару дней навалило столько, что с трудом нашли рабочих, готовых убрать его хотя бы на главных дорожках и на площади, даже за щедрую плату. Туда Бурах и тащит Даниила, мол, туда идут все, кому дома не с кем справлять или просто торчать в стенах не хочется. Что на деле оказалось не совсем так. На площади удивительно много народу – дети с семьями, Ноткин с Двоедушниками и Хан с Песиголовцами, вот уж не ожидали, мирно соседствуют на одном пространстве. Атаман и Командир оных даже сидят рядом, говорят о чём-то. «Город делят», - шутит Рубин, что тоже пришёл. И Лара пришла, сбросив, наконец, свой вечный траур, и Анна что-то поет в центре площади, пока какой-то мужчина не самого трезвого вида что-то красиво играет на гитаре. И много, много других. К Артемию с Даниилом присоединяется Клара, которая, наконец, надела что-то теплее своей короткой юбчонки, и теперь не отлипает от них, довольно улыбаясь. Вечер всё идёт, идёт, идёт. Бурах, глядя на Данковского – красного, чуть замёрзшего, но такого спокойного и довольного, думает – вот бы время замерло. Тот вновь смотрит на него с улыбкой, но, заметив этот задумчивый взгляд, чуть щурится. - Что-то не так? Артемий оглядывает площадь. Анна всё поёт, кто-то в толпе подпевает ей, особо смелые кружатся в танце, а дети шныряют сквозь группы взрослых. Таким Бурах и хотел видеть город. И сейчас никто не видит их самих. - Не против, если мы отойдём? Данковский не отвечает, когда гаруспик уже подхватывает его за локоть и тянет подальше от площади, к тени ближайшего дома. - В чём дело? - Останься, - выдыхает, наклонившись совсем близко. - Артемий, я и так здесь, - бакалавр чуть усмехается. - Не возвращайся в столицу. Помрёшь ты там. Тёмные брови сводятся к переносице, глаза напротив глядят куда-то в сторону. - Бурах, я… - Я не шучу ведь. Оставайся в городе. Пожалуйста. Данковский молчит с мгновение, оглядывается по сторонам. Сложно понять, что у него на уме, пока осторожно не берёт обветренные руки старшины в свои. - Я не могу, знаешь ведь. У меня всё только пошло на лад, как теперь это всё просто оставить? У меня там ведь не только Танатика. Я не смогу в этом городе, Бурах. Этот день, он замечательный, но целая жизнь… - Ты ведь сам себе не веришь, верно? Учёный со вздохом качает головой. - Я не могу ничего обещать, понимаешь? Давай пока… Просто проживём эту неделю, - на кивок Бураха он вновь улыбается и возится в карманах пальто, - у меня, между прочим, подарок есть. Всё не знал, как вручить, но сейчас момент кажется подходящим. Небольшая коробочка в обёрточной бумаге почти бесшумная, что-то тихо-тихо стукается о краешек. И тикает. - Это что, наручные часы? - Нет, солнечные, - вот же язва, - понимаю, с какой-то стороны это глупо, когда тебе здесь часы носить, в самом деле. Поэтому взял более простые, чтобы не так в глаза бросалось. - Они мне уже нравятся. Хотя проблем со временем у меня никогда не было. Спасибо, - коробочка прячется в большой карман его куртки, - у меня, вообще-то, тоже кое-что есть. Дома, правда, но, думаю, тебе должно понравиться. - И что же это? - Это… Ну, скажем так, в нынешний условиях оно будет полезно. - Ты шарф связал, - совершенно уверенно, без запинки. Бурах слегка теряется даже. - А… Как… - У тебя дома спицы и нитки лежали, да и сам шарф. Это правда очень мило, Артемий. Спасибо. Улыбка на его лице настолько нежная, что у Бураха с души камень падает. Шарф. Сначала он думал, что лучше идеи и быть не могло. Потом осознал, что идея самая что ни на есть глупая. А теперь он глядит на бакалавра и понимает, что слишком много думает ненужного. - Он очень мягкий. Уверен, ещё и тёплый. Оба оборачиваются на площадь, где раздаётся громкий смех и ещё более громкая музыка. Кто-то принёс аккордеон. - Вернёмся? Вместо ответа Артемий выставляет указательный палец и лезет в карман. Под любопытным взглядом учёного достаёт маленькое растение, которое поднимает над их головами. - Это… Господи, Артемий, это чёртова омела? Бурах на это добро усмехается и не сводит с возмущённого Данковского взгляда. - Знаешь, это уже… Это… Ох. Ты мог просто попросить. Привстав на носки, он тянется забрать веточку. Вместе с этим – касается губ Артемия, так и замерев в этой несколько неудобной позе и другую руку устроив на чужом плече. Музыка всё звучит и звучит, скоро Собор будет бить двенадцать, кто-то уже кричит в предвкушении, пока двое докторов прячутся в тенях как подростки. Бурах, осторожно улыбаясь в поцелуе, думает- Данковский недолго будет размышлять. И ему бы и такого подарка было достаточно.