Пепел мыслей

Дождь, барабанящий по листьям деревьев, и тихие, едва слышные шаги. Весь мир сузился до лучащегося мягким голубоватым светом ночника в виде волчонка. Ни лунного света, ни маленьких, но ярких звёздочек на тёмно-синем бархате неба. Только обнимающая всё своими мягкими лапами, точно большая пушистая кошка, темнота, тяжёлый стук капель и тихое шуршание сползающих носков по прохладному полу. Нико выбрался из манежа через дверцу, которую никто не подумал закрыть. Как маленький эльф, отправившийся гулять за пределы своего волшебного сада, из сказки, которую читал дядя Анжи ему и малютке Эсме. Как и маленький эльф, Нико очень боялся потеряться; в свете дня комната была большой, вмещающей в себя кучу разных интересных вещей, которые можно рассматривать, а то и пробовать на зуб, пока мама читает вслух или говорит по телефону. В ночи же комната казалась бесконечной. Маленький ночник едва-едва разгонял темноту вокруг манежа, который был для Нико уютной волчьей пещерой с игрушками, куда можно было стаскивать все сокровища, подобранные в разных комнатах большого дома. Стоило же протянуть руку и со всех сторон проступала темнота, в которой где-то была большая кровать на которой так весело было играть днём. — Ма, — тихо позвал Нико, надеясь, что мама услышит, придёт и заберёт его из этой темноты, где чуткий детский слух улавливал тысячу разных звуков, в которых легко угадывались монстры один другого страшнее, приготовившие зубы, рога, когти и глаза, чтобы выследить и схватить маленького непослушного мальчишку. Послушные мальчишки ночью спят в своём манежике, а не стоят рядом с ним, держась маленькими кулачками за натянутую ткань. Послушные мальчишки не идут, спотыкаясь, в темноту, куда не дотягивается свет ночника. Послушные мальчишки не поджимают упрямо губу, надеясь, что их зубов хватит, чтобы справиться с любыми чудовищами. — Ма, — снова позвал Нико. Он делал шаг за шагом, не понимая, почему его противный манеж стоял так далеко от родительской кровати. Это точно сделали те противные девки, которые работали по дому и постоянно сюсюкали, не понимая, что Нико — волчонок, любивший играть сам по себе. Дело ведь не может быть в том, что мама освобождала пол, чтобы вновь постелить на него огромный белый лист, который Нико весь день старательно разрисовывал, извозившись при этом с ног до головы? Кровать выплыла из темноты совершенно неожиданно, но Нико был рад ухватиться за покрывало, хотя оно, в отличие от любимого пледа, было тяжёлым и скользким, и по нему совершенно не удавалось забраться на высокую кровать. Вопиющее неуважение к благовоспитанным волчатам, как сказала бы мама. Нико очень любил слушать как мама говорит: читала ли она вслух, говорила ли с кем-то или даже ругалась. У мамы был самый красивый голос из всех, какие он слышал. — Ма, — от нетерпения Нико притопнул ногой. — Ма? Нико встал на носочки и подтянулся, стараясь разглядеть спящую маму. Он до ужаса не любил когда в комнате задёргивали шторы или небо затягивали тучи, пряча от глаз луну, освещавшую обычно всё ничуть не хуже, чем лампы. — Ма? В темноте совершенно ничего нельзя было разглядеть. Как мама и папа могли передвигаться по дому и видеть даже в таком мраке?.. Ещё и не бояться чудовищ, которые точно-точно притаились и тихонько ждут. Нико вздрогнул, когда из темноты прямо перед ним возникло лицо матери, сонно потирающей глаза. — Ну и чего ты мявчешь? — Алекто включила телефон, пытаясь сфокусировать взгляд на экране. Небольшие цифры показывали без трёх минут два часа ночи. Самые благовоспитанные в мире волчата давно должны спать и видеть прекрасные сны. — Ма! — Нико стоял у кровати и тянул к ней ручки. На мгновение Алекто захотелось рассмеяться от того, что сонный волчонок не мог самостоятельно взобраться на высокую кровать, хотя днём это никаких проблем обычно не вызывало. — Нико… Услышав своё имя, Нико улыбнулся. Маленький, как и все дети, пухлощёкий и большеглазый. Наивный и доверчивый. Алекто было непонятно как можно так безоглядно любить кого-то и доверять. Даже если эти кто-то родители… кто сказал, что однажды руки, казавшиеся самыми надежными, не отпустят тебя? — Ма! — Нико не хныкал; его голос, напоминавший мяуканье, звучал требовательно. — Ма? Алекто легко одной рукой подхватила сына и подняла его на кровать. Оглядевшись, но не увидев отца, Нико, казалось, расстроился. Он вновь поджал нижнюю губу. Маленький, вечно недовольный всем волчонок. Хотя Маршалл и говорил, что эту черту — нахохливаться в обиде и поджимать нижнюю губу — Нико скопировал с неё, но Алекто всё равно сомневалась. — Ма-ма-ма-ма-ма-ма, — продолжал что-то мявкать себе под нос Нико, ворочаясь в попытке поудобнее устроиться у неё под боком. Маленький волчонок было возмущённо запищал, когда Алекто сгребла его в охапку, но почти сразу же успокоился, положив голову матери на грудь. Нико почему-то безоговорочно доверял им. Ей. Дамиану. Амадео. Марко. Анжи. Габриэлю. Принимал их существование и отношение к нему как нечто само собой разумеющееся. Верил им без всяких «но», хотя было достаточно одной их мысли, чтобы малыш Нико ушёл в вечность. — Ма? — Нико смотрел на неё своими большими глазами, успевая при этом как-то тереться щекой о её руку. — Hăita liuliu ş-îi dormi, hăita liuliu ş-îi dormi, — в голове сами собой всплывали слова из далёкого детства. Как дрожащий огонёк свечи, воспоминания были неяркими, но тёплыми. Она спала под старой шалью, свернувшись клубочком как кошка. Наблюдала одним глазом как Надья работает в свете свечи, перебирая собранные за день травы. — Când te-i scula mărişi, când te-i scula mărişi, — глубокий голос Надьи, казалось, шёл из самой груди. В детстве Алекто не задумываясь повторяла за ней слова колыбельной, тихо-тихо, только пробуя на вкус чужой язык. — Mari ca şi paltinu, mari ca şi paltinu, măi… Волчонок задумчиво сопел, прислушиваясь к звучащим словам. Ему очень нравилось, когда мама говорила и пела, её голос Нико узнавал всегда. Шум тяжёлых капель за окном совершенно не мешал. Теперь Нико был уверен, что и дождик всего лишь пришёл послушать как поёт его мама. И монстры, притаившиеся в темноте, тоже всего лишь хотели, чтобы им кто-нибудь спел. Просто у них не было такой замечательной тёплой мамы. — Tari ca şi stejariu, tari ca şi stejariu, măi, — продолжала негромко петь Алекто. Огонёк свечи превратился в отблеск молнии. Алекто моргнула, прогоняя прочь наваждение. Вместо маленьких стен повозки вокруг проступили стены комнаты. Совсем такие, какими они были в детстве. Когда она тоже была маленькой и лежала в кроватке, мало заботясь происходящим вокруг. Верила ли она взрослым так, как доверял ей Нико? Ждала и выглядывала ли она отца, надеясь, что тот защитит от всего? Знала ли она уже тогда, что подлее и злее всего с ней поступят руки матери? Как показало время, никого из них она особо и не помнила. От отца остался лишь образ волка, отпечатавшийся потом по её воле на коже, а мать ей заменила Надья, от которой всегда пахло травами. Только вот Надья тоже покинула её в день, когда шёл дождь. — Ма-ма-ма-ма-ма, — совсем тихо мяукал Нико, прижимаясь к ней и обнимая своими маленькими ручками. — Ма. Ему и дела не было до грозы за окном, разросшейся из небольшого дождя. Всем его миром стал уютный плед и мамин голос, который убаюкивал лучше, чем все няньки вместе взятые. — Hăi liuliu, liuliu, liuliu…