Пепел мыслей

…Голова гудела от пощёчины. На миг мир вокруг как будто исчез во мраке. Не миг, даже доля мгновения — темнота, тишина и ощущение стремительно расползающейся огнём боли, пытающейся охватить всё тело. Быстрее, быстрее — пока не погнали прочь, пока не вернули в рамки пощёчины. Он усмехнулся и открыл глаза, сделав внутреннюю заметку, что неплохо бы поглядеть в зеркало и убедиться, что рука Алкеа оставила след на его щеке. — Где ты был всё это время, Мирт? Личное имя звучало музыкой, пусть даже и гневной, пусть даже и наполненной до краёв и горечью, и яростью. Он так давно не слышал своего личного имени, что искренне наслаждался каждой секундой, что Алкеа произносила его имя. Каким удивительно незначительным казался сейчас и плен, и насилие над феминой. Даже пульсирующая боль в щеке казалась слишком уж незначительной деталью, чтобы уделять ей хоть какое-то время. — Алкеа, Алкеа, ты как всегда прекрасна! Мирт подхватил девушку на руки, игнорируя весь спектр недовольства и ярости, ярко отражающийся на её лице, и закружил. Мергейер почувствовал себя лишним на этом празднике счастья. Такого чистого и незамутнённого. Как будто не этот чёртов миражист всего двое суток назад сумел избавиться от дурмана, вернуть себе контроль над телом и рассудком и освободить других захваченных миражистов. О том, что две трети жителей станции Эоса было мертво Мергейер предпочитал вообще не вспоминать. В пол-голоса хрипло звучали слова, часть которых Мергейер не понимал, а часть понимал настолько условно, что, можно сказать, не понимал тоже. Единственное слово, которое он мог в речи Мирта перевести точно было «керкеа» — странный термин, означавший одновременно и вечность, и мгновение. Его же можно было перевести и как ярость, и как любовь. По крайней мере так говорила Сильке. — Поставь меня на землю, ублюдок. Все миражисты демонстративно прикидывались элементами декора. Кто-то разгружал вещи, кто-то проверял одежду, кто-то едва слышно спрашивал про родных и близких, а кто-то просто стоял и отводил глаза, делая вид, что происходящее его совершенно не касается. Мергейер не мог себе представить, чтобы кто-то мог бы вот так прилюдно назвать ублюдком офицера в Эбслаге, столице Эслы, но миражисты не переставали его поражать. Неудивительно, что эслийцы и рахарцы вечно находили причины для конфликтов. Притворно вздохнув, Мирт поставил Алкеа на землю. У них будет куча времени обсудить и её мерзкий характер, и вопиющее нарушение субординации. Он вновь набил свою тонкую трубку странными тёмно-красными листьями и с удовольствием затянулся. Как бы сильно он не ненавидел отдельные части Рахарии и Шуэма, её столицы, Мирт скучал по родине. Может завтра это чувство пьянящего счастья и пройдёт, но сегодня он хотел искренне наслаждаться всем. Но в первую очередь морским воздухом, пропитанным солью, и прекрасной хоэлой, в сравнении с которой даже самый лучший табак эслийцев казался навозом. Новая затяжка, белёсый дым и Мирт вновь, как будто и не было этой условно любовной сцены, вернулся к делам насущным. Все личные дела потом, сначала нужно было разобраться с захваченным, да и доложиться совету тоже следовало бы. Хотя вряд ли они обрадуются если Мирт откроет двери с ноги и обратится к ним «рассыпающееся старичьё». Одна только мысль об этом грела душу. Сначала он закончит дела в порту, сдаст пленных под охрану малышки Гарды, потом доведёт до зубовного скрежета спящий после очередной попойки совет, а потом и для Алкеа время найдёт. — Оэсул, — коротко произнесла Алкеа. Мергейер мог поклясться, что счастливая улыбка миражиста застыла и превратилась в оскал. Всего на мгновение, но все почувствовали жуткий холод. Как будто из-под яркого и тёплого солнца их вдруг перенесли в самое сердце льдов. Страх читался в глазах людей. Они чувствовали необъяснимый холод и ужас, но не видели тому какой-либо причины и это пугало их ещё больше. Да и самого Мергейера тоже это напрягало. О переменчивом настроении миражистов ходили легенды от южного побережья и до галсадских гор. Странный холод и страх исчезли столь же внезапно, как и появились. Лицо Мирта посветлело. Хотя если память Мергейеру не изменяла, то «оэсул» можно было перевести как безмолвную печаль. Впрочем, кто бы разобрал что творится в головах у всех миражистов и этого высокомерного ублюдка в частности. Алкеа хлопнула в ладоши и в человеческой толпе пошло какое-то действие. Мергейер увидел как медленно расступались люди перед странного вида креслом. Мирт был полностью поглощён своей курительной трубкой и бумагами, чтобы замечать хоть что-то. На лице его вновь играла всё та же бесящая усмешка. Как будто не было на его памяти двух лет унизительного плена. Как будто не было закованных в цепи миражистов. Как будто не было… всего. Тихо поскрипывающее кресло остановилось в стороне от миражиста. Худая девочка с осунувшимся лицом, смотрела на Мирта и глаза её, сначала сонные, с каждой минутой блестели всё ярче. Плед, прикрывавший нижнюю половину её тела, от ворочанья слетел к ногам. Десяток глаз как прикованный впился в чёрные будто изломанные ноги и такие же чёрные тонкопалые руки с когтями. — Атте… — тихо произнесла девочка, но голос её утонул в крике. — Астарджея! Это слово звучало одинаково и на языке эслийцев, и на языке рахарцев. Переполненное ненавистью, презрением и страхом оно, казалось, вышло прямиком из тёмной эпохи. Мергейер перевёл взгляд с притихшей девочки на первого помощника, который продолжал испепелять девочку взглядом и шептать проклятия на родном языке. Горло вновь как удавкой захлестнул холод. Безжалостный, мертвенный и… обжигающий. По одежде и плоти Петроса полз иней. «Проклятая». Девочка, половина лица которой была скрыта вуалью, затихла и будто бы сжалась. Огонь в глазах, казалось, припорошил пепел. Сколько бы лет ей ни было, она прекрасно знала значение произнесённого слова. Настоящее его значение. Проклятая. Выродок. Мерзопакостное отродье, противное и богу, и людям, и небесам, и земле. То, чего не должно существовать в природе. Петрос смотрел на свои ладони так, будто никогда не видел их прежде. Иней превратился в лёд. Тонкий, отливающий зеленоватым лёд, покрывавший уже большую часть формы и поднявшийся по рукам до самых плеч. Вскоре и горло стянула ледяная корка. Петрос в ужасе захрипел. Миражист навис над ним как скала, хотя телом был скорее худ и гибок, и не мог равняться с Петросом, который и широтой плеч, и даже ростом превосходил Мергейера. И всё же это было очевидно. Миражист нависал над Петросом как скала и в глазах его, разноцветных и широко распахнутых, плескалось лишь презрение, готовое затопить любого с головой. Ни боль, ни ярость, ни злость, ни уязвленность, ни даже ненависть — ничего из тех чувств, которые надлежало бы испытывать отцу. Презрение. Алтея склонилась над девочкой, шепча той что-то успокаивающее. Мергейер видел это краем глаза, продолжая смотреть лишь на миражиста. «Мирта, — мысленно поправил он себя. — Этого человека зовут Мирт…» Голову Петроса полностью покрыл тонкий лёд. Тело первого помощника казалось прозрачным, что не было заметно раньше. Мергейер вдруг очень остро ощутил обречённость, захватившую его с головой. Точно так же, как было до этого с ужасом. Удар ноги миражиста пришёлся точнёхонько в голову зачарованного Петроса. С едва слышным звоном лёд раскололся на куски, обнажая страшное: подчиняясь неведомой силе, лёд пожрал и внутренности Петроса, действительно превратив того в ледяную статую, которую Мирт расколотил без всякой жалости. — Ещё кто-то желает высказаться? — Мирт улыбался, но улыбка его больше напоминала оскал озверевшего пса, готового в любую минуту впиться в чьё-либо горло клыками. Позади Мергейера среди пленных раздались всхлипы и ропот. Тихие, едва слышные, но достаточные для того, чтобы их уловило чуткое ухо миражиста, чьё лицо теперь излучало лишь мрачное удовлетворение. — Этих отправить на нижний ярус, — Мирт не глядя указал на часть людей Мергейера. — Остальных распределить в среднем. Мирт хотел было сказать что-то ещё, но тонкие изломанные руки девочки обвили его пояс. Она стояла неуверенно, находя опору лишь в теле отца. Прижавшись головой к его боку, девочка смотрела прямо на Мергейера и Сильке. Паренёк в гимнастёрке, сопровождавший её, почтительно отошёл и опустил глаза в пол. — Атте, — произнесла девочка; Мергейер мог поклясться, что она улыбается. — Атте, у этой тётеньки странные волосы — как пушистые облачка. Она наша гостья? Миражист положил руки на плечи дочери. Отец и мать на языках рахарцев и эслийцев звучали одинаково. «Атте» — произносимое девочкой — тоже носило значение «отец». Только более древнее, более глубокое. Дословно его можно было перевести «сердце мира». Чем ещё должна была воспринимать отца девочка, отвергнутая породившим её миром? Единственным родным человеком. Стеной, стоящей между ней и враждебно настроенными людьми. Сердцем мира, дающим силы смотреть в глаза новому дню. Глядя на девочку, Мергейер поймал себя на мысли, что очень многое сейчас зависит от неё. Из-за того, что Петрос оскорбил Оэсул — так же, кажется, назвала девочку Алкеа? — миражист на мгновение превратился в воплощение ярости и навсегда стёр Петроса из истории, превратив того в лёд, а потом просто разбив. Сейчас же, видя искренний интерес дочери к гостям, он медлил. — Атте? — девочка смотрела на отца и Мергейер скорее чувствовал, чем видел, как сомнения рождаются в голове миражиста. Их судьба — его и Сильке — была в руках этой девочки. Как маленький хрустальный шар, она зависела от интереса одного-единственного ребёнка. Монстра, которого боялись свои же, но который был для них единственным союзником. — Тебе так хочется принимать дома гостей, крысонька? — голос Мирта звучал чуть тише. — Да, — глаза девочки горели всё тем же огнём. Она спрятала лицо, уткнувшись головой в мундир отца, поэтому Мергейер не расслышал её последних слов. Зато он увидел взгляд Мирта, его сузившиеся глаза, придирчиво оглядывающие и его, и Сильке. Медик. Сильке была первоклассным медиком. Оэсул же явно поразил какой-то недуг, Мергейер мог поспорить, что когда миражист покидал свой дом в последний раз, его дочери не требовалось ни кресел, ни помощи других людей, чтобы передвигаться самостоятельно. — Хорошо. Будь по твоему. Дрейк! От толпы отделился молодой человек. Высокий, крепкий. Всё в той же военной униформе, что была на большинстве людей. Поприветствовав по уставу, он замер в ожидании приказа. Щёки Оэсул предательски покраснели, стоило ей поднять взгляд на солдата и увидеть на его лице едва заметную улыбку и смех в глазах. — Возьми пару ребят, проводи Оэсул и наших… гостей, — миражист кивнул в сторону Мергейера и Сильке, — в городской дом. Алкеа расскажет как их устроить. Проследит за тем, чтобы в доме к моему возвращению был порядок. За сохранность маленькой леди отвечаешь головой. — Так точно. Почту за честь. Дрейк наблюдал за тем, как Мирт разнимал объятия дочери и поправлял её одежду, смахивая несуществующую грязь. Ненадолго руки замерли над вуалью, за которой девочка прятала нижнюю половину лица. Губы миражиста сжались в тонкую нить. Мергейер вновь ощутил всю ту же зарождающуюся волну злости и презрения. Что бы там не придумывали люди, Мирт определённо считал свою дочь едва ли не прекраснейшим созданием во вселенной. И его сверх всякой меры раздражало то, что его ребёнок, повинуясь общественному мнению, стыдился себя и прятался. — Крысонька, ты помнишь, что эти лбы обязаны тебя слушаться?.. Девочка лишь кивнула. — Позвольте, принцесса, — произнёс Дрейк, подхватывая Оэсул на руки. В воздухе мелькнули и тут же скрылись под многослойной юбкой тёмные ноги, больше напоминающее лапы. Мергейер был уверен, что даже вместо ногтей на них были когти. В последний раз взглянув на дочь и пленников, Мирт вернулся к своей трубке и бумагам. Ни Мергеейера, ни Сильке, ни кого-либо другого в его мире больше не существовало. Только дела, которые стояли между миражистом и его счастливым возвращением домой после двухлетнего отсутствия. Двое солдат встали позади Мергейера и ещё один рядом с Сильке. Без лишних слов их подняли на ноги и парой тычков указали направление. Они следовали за Дрейком, бодро шагавшим к экипажу, рядом с которой клубком свернулся крупный ящер. Мергейер видел как поверх плеча солдата за ним неотрывно наблюдали внимательные и умные глаза. Девочка изучала их словно диковинных животных…