Приземления

Он проснулся, но глаза открывать не торопится. Который час? Раннее утро или дело к полудню? Впрочем, едва ли. Джеймс рядом, а он вечно подскакивает ни свет ни заря. Тони слушает размеренное дыхание над ухом, и это неожиданно увлекательно. Ему и в голову не приходило, что можно вот так: лежать в постели и слушать чьё-то дыхание. Когда-то, в той своей прошлой жизни, просыпаясь в постели с женщинами, он всегда торопился поскорее сбежать — из номера гостиницы, из дома случайной пассии, в мастерскую из собственной спальни. Иначе следовали неловкость, объяснения, ощущение каких-то обязательств. Зачем? Ночь — для удовольствия, день — для работы. Так он считал. Пеппер придерживалась того же принципа. Хотя с ней, разумеется, всё было иначе. Совсем, совсем иначе. Ему хотелось с ней засыпать. Ему хотелось с ней просыпаться. И, может быть, с ней он тоже захотел бы провести ленивое утро в постели, слушая вдохи и выдохи, но Пеппер всегда вставала раньше. Тогда он считал, что это и есть идеальные отношения. И вот он впервые за всю свою жизнь лежит в постели с утра, окутанный уютным теплом, и подстраивает собственное дыхание под чужой ритм. Не торопится в мастерскую, захваченный какой-нибудь новой идеей. Не шарит рукой по пустой, остывшей половине кровати. Просто дышит. И слушает. И любит. Он точно ловит момент, когда соседнее дыхание на миг сбивается с ритма и ускоряется. — Доброе утро, Джеймс. — Доброе утро, Тони. И утро наступает.