Дом

Двое суток в изоляции в одиночной палате — и Маркусу действительно начало казаться, что он сходит с ума во второй раз. Она почти не пропускала звуков (или их просто не было), стены были отталкивающего зеленого цвета с осыпающейся штукатуркой, одинокая противно-желтая лампочка опасно висела на трёх проводах. Из мебели — лишь неудобная скрипучая металлическая пружинная кровать, застеленная уже сотни раз перестиранным жестким бело-серым бельём, пустующая деревянная тумбочка и неустойчивый пыльный стул. Заключения здесь для Маркуса добился самый дорогостоящий адвокат штата, оплачиваемый Карлом Манфредом, его приёмным отцом. Все началось с того, когда Маркус, в течение одного из своих, в последнее время многочисленных, приступов успешно развивающейся пиромании поджег мастерскую в дорогущем особняке Карла. Кроме того, в том пожаре погиб Лео Манфред, его сын и, по совместительству, сводный брат Маркуса, но эту часть обвинения он яростно отрицал, выдавая все за нелепую случайность. Как и Карл, тративший деньги направо и налево на адвокатов до окончательного решения судьи закрыть Маркуса здесь, хотя тот вообще слабо представлял, что это за «здесь» и где оно находится. Он знал, что это психиатрическая клиника где-то в окрестностях Детройта, но ни названия, ни номера ему никто не сообщил. Про себя он просто окрестил это место «учреждением». Итак, в «учреждении» все ходили в белых халатах, с ним, Маркусом, не разговаривали, да и между собой предпочитали общаться перешептываниями. Кормили исправно пять раз в день через щель в двери с разницей между приемами пищи где-то три часа, судя по положению солнца, которое иногда можно было увидеть через маленькое не открывающееся окошко под потолком (высота отсюда до земли, может, этажа три) и теней от деревьев. Часов тут не было. В душе Маркус был за эти два дня лишь раз, да и тот вчера утром. Вода холодная, время строго ограничено — 5 минут, для экономии ресурсов. Условия тюремные, хотя Маркусу повезло иметь возможность не проверять это на личном опыте. Лишь однажды он услышал обрывок разговора, за который мозг, уставший от апатичного разглядывания стен, цеплялся, как утопающий за соломинку. То было вчера вечером, прямо перед тем, как в комнате выключили свет, мол, отбой. —…нужды держать его здесь, — приятный мужской голос, тихий и вкрадчивый. Голос того, кто знает, что любой его приказ будет выполнен. — Это не имеет смысла. Просто пока что проверим, как он поведёт себя в незнакомых условиях. Тут и без того публика сомнительна, лишние концерты и форс-мажоры нам не нужны. — На данный момент он высказывает лишь спокойствие и смирение, — кажется, это дама в возрасте. — Ведёт себя даже слишком адекватно. — Поглядим. Может, он ещё нас удивит, — кажется, её собеседник усмехнулся. Вдвоём они, судя по звуку, удалились дальше по коридору. Это всё. Маркус не знал, говорили ли о нем, или о ком-то ещё, но голос мужчины, одновременно ласкающий слух и заставляющий мурашки бежать по спине от нервного трепета, выкинуть из головы никак не удавалось. Что-то ему подсказывало, что слышать этот голос ему придётся при далеко не самых приятных обстоятельствах. На утро третьего дня его вновь повели в душ, дали чистую одежду (что-то похожее на тюремную робу, только однотонное, бежевое), мыло, зубную щетку. Словом, все, что было нужно, кроме обуви. И Маркус искренне недоумевал, почему персонал расхаживает по коридору, немного высокомерно выстукивая каблуками до блеска начищенных ботинок, а ему приходится шагать по холодному полу босиком. В сопровождение ему был поставлен молодой врач лет двадцати пяти. Белый темноволосый мужчина, высокий, но едва ли выше самого Манфреда-младшего. Фамилия его провожающего была на его бейджике, но Маркус не успел её толком прочитать. Что-то похожее на «Диммок» или, может, «Декарт». Но как бы то ни было, единственное, о чем Маркус серьёзно задумался, — это о том, что его с утра пораньше ведут по длиннющему коридору непонятно куда. Поворотов тут было немного, но он не сомневался, что через минуту потерялся бы, останься он тут один. — Да не нервничай ты так, — Маркус вздрогнул от голоса, обращающегося к нему. — Я — последний, кого нужно бояться здесь. — Я не боюсь, — тихо ответил он, словно бы уже отвык от простых человеческих бесед. Собеседник усмехнулся. — Ага. Расслабь лопатки, — он легонько хлопнул Маркуса по спине, — и расправь плечи. Тебе нужно выглядеть уверенным в себе, даже если сейчас это не так. — А куда мы идём? — Увидишь. На этом диалог подошёл к концу, но Маркус не смел просить о большем. Почему-то он опасался, что лишних слов в этих стенах вообще лучше не произносить. Они встали напротив широкой двойной двери. Врач не спешил открывать ее самостоятельно, словно давая подготовиться, но к чему — об этом сообщать он нужным не посчитал. Никаких опознавательных знаков на двери, указывающих на назначение того пространства, что за ней, не наблюдалось, и Маркус просто повернул ручку и потянул её на себя. Первое, что он увидел, — длинные металлические столы и скамейки вдоль них, как в каких-то антиутопических фильмах. И за ними сидели люди, бесчисленное количество, — ну, около сотни, — и у каждого перед собой была тарелка с, судя по запаху, овсянкой и кружка с чаем, кажется, почти совсем не горячим. Вокруг них расхаживали врачи, видимо, следившие за порядком, хотя со стороны походившие на голодных коршунов, парящих над своей уже мертвой добычей. Но что ещё интереснее — тут было тихо. Почти абсолютно тихо. Не было разговоров или чего-то подобного — лишь редкие шепотки и стук столовых приборов. — В любой другой день ты стал бы здесь центром внимания, — говорит у него за спиной врач, — но сегодня случилось кое-что поинтереснее. Не то, чтобы Маркус не хотел знать, что тут может вообще произойти, но спросить он не решился. — Садись вон туда, — он указывает на дальний стол, и сам отходит на пару шагов от него побеседовать с кем-то ещё из персонала. Маркус растерянно разглядывает помещение и, чуть погодя, делает, что ему велено. Он неловко протискивается через ряд скамеек, стоящих слишком близко к друг другу, пытаясь не разглядывать здешних обитателей и не прикасаться к ним. Да, он не похож на них, он не сумасшедший, и плевать, если судья, Карл и весь мир думают по-другому. Публика здесь была разношерстная: рыжая девушка, к столу которой он сейчас направляется, бездумно теребит расческу — явный знак того, что она сидит на успокоительных, напротив неё — блондин, который, вроде, извиняется перед ней за что-то, а потом, поникнув и опустив голову, уходит за другой стол. За ним сидят девушка с короткой стрижкой, которая, кажется, постоянно вздрагивает и будто кого-то безмолвно зовёт, и молодой парнишка с глубоким шрамом на пол лица, из-за чего один его глаз покрыт бельмом. Вокруг них ходит темнокожий мужчина, видимо, местный миротворец, кладёт руки им всем по очереди на плечи и, похоже, спрашивает, все ли в порядке. В самом углу сидят двое — один рыжеволосый, невероятно худой и нервно оглядывающийся себе за спину, второй безумно болезненного вида с усталыми глазами и большими и тёмными кругами под ними. — Здравствуй, — вежливо поприветствовал Маркус рыжую девушку, к которой его отправил врач. Та проигнорировала, сосредоточивши все своё внимание на маленькой расческе с зеркальцем. Явно из личных вещей. Если бы Маркусу было позволено взять что-то из своего, то он, не задумываясь, взял бы ботинки. — Я сяду здесь, ты не против? Она лишь мотнула головой в лёгком кивке, мол, валяй. — Ты выглядишь обеспокоенной, — тихо произнёс Маркус, пытаясь вывести таинственную незнакомку хоть на какой-то контакт. — С тобой все в порядке? — Нет, — так же тихо ответила она, принявшись теребить расчёску усерднее. Ее голос был негромким, но отнюдь не запуганным. Она злилась на что-то, но Маркус не мог понять, на что, и поэтому просто продолжал таращиться на неё. Ее рыжие волосы были заплетены в косу, но на ее конце не было резинки. Маркус хотел было сказать ей об этом, но даже будучи нервозной под успокоительными, она выглядела слишком уверенной в себе, чтобы делать ей замечания. — Как тебя зовут? — внезапно спросила она и подняла свой взгляд на него, наконец отложив в сторону расчёску. — Маркус, — через стол он протянул ей руку для рукопожатия, которую она уверенно и крепко встряхнула. Ее ладонь маленькая и сухая. — Я Норт. Какой у тебя диагноз? — Обсессивно-компульсивное расстройство и пиромания. А у тебя? — Посттравматический синдром, — уклончиво ответила она и посмотрела в сторону. — Что произошло? Девушка слегка улыбается, вновь опустив голову, и молчит. Маркус уже выучил, что люди обычно делают так, чтобы не расплакаться. — Всё-то тебе расскажи, — ее голос не дрогнул ни на секундочку, и уважение Маркуса к ней сразу возросло в разы. С ней случилось что-то ужасающее, и почему-то ему совсем не хотелось, чтобы своими расспросами он заставил ее пережить это ещё раз. — А я сжёг особняк приемного отца, и в этом пожаре погиб его сын. Девушка подняла взгляд снова и улыбнулась. — Ты, похоже, совсем не жалеешь. Маркус жалел, ещё как. Он ненавидел себя за это, за эти странные неконтролируемые позывы, за страсть, за желание что-то разрушить. В такие моменты он ощущал власть и контроль, чувствовал себя непобедимым и вездесущим. А через секунду — самым слабым и немощным человеком на Земле. Но об этом Норт знать было необязательно. — А ты? — Маркус улыбнулся в ответ, понадеявшись на то, что улыбка не получилась слишком фальшивой. И она, пожимая плечами, легко ответила: — И я нет. Маркус оборачивается и пытается взглядом найти блондинистую макушку парня, который кружил вокруг Норт с виноватым выражением лица. — Кстати, у меня вопрос, — встретившись взглядом с его глазами, кажется, голубыми, он вновь обратился к девушке, сидящей перед ним и задумчиво мешающей ложкой уже остывшую овсянку. — Доктор, который меня привёл — как его зовут вообще? вон тот, высокий брюнет, — сказал, что сегодня тут случилось что-то выдающееся. — Его зовут Ричард Декарт. И — да, кое-что случилось, — во взгляде ее появилась некоторая холодность и отстранённость. — Это как-то связано с тем блондинчиком через стол от нас? — С Саймоном? — переспросила она, заодно сообщив Маркусу его имя. — Да. — И ты не расскажешь? Норт нахмурилась и сжала губы в тонкую линию. — Если так интересно, спроси его сам. Единственное, что могу сказать, — сегодня его выперли из карцера (да, он тут есть, и не делай такое лицо) спустя три недели его пребывания там. Хотя, если бы не Ричард, мы бы все подумали, что он вышел отсюда, или сбежал, или умер. Нам нельзя было знать, что Саймона держали там, но Декарт, наше золотце, как настоящий друг рассказал об этом, и мы все выдохнули. Ну, все, кроме меня. — Вы дружите с одним из ваших лечащих врачей? — спросил Маркус, приподняв бровь. Это казалось ему дикостью. — Знаю, ты считаешь нас извращенцами, — она усмехнулась, — но он действительно помогает нам держаться тут на плаву. Достаёт сигареты, водит на прогулки раньше положенного и уводит позже, разрешает наши конфликты до санкций со стороны других врачей, и всякие такие мелочи. Помолчав немного, она продолжила. — Поэтому мы прощаем ему некоторые его извращенские наклонности. — Какие наклонности? — переспросил Маркус и наклонился поближе к девушке, которая сделала то же, как два секретничающих между собой старых приятеля. — Видишь того парня с синяками под глазами, Гэвина? Не помню, как называется его недуг, но он может спать только под особыми препаратами или тяжёлыми наркотиками, — с тихого голоса она переходит на шёпот. — Поговаривают, что Ричард к нему неровно дышит и все такое. Немного погодя, словно дав Маркусу возможность свыкнуться с этой информацией, она продолжила. — Я слышала, что они даже видятся друг с другом во «внеурочные» часы. Никто ничего подозрительного от них не слышал — только разговоры, но… — О чем секретничаете? — спрашивает доктор Декарт, кладя руки на плечи Норт, от чего она чуть сутулится, пытаясь тем самым увернуться от неприятного ей прикосновения. — О вас с Ридом, — ответила она, ничуть не смутившись. Тот в ответ лишь хмурится и отходит. Сложно было сказать, нравился ли Маркусу Ричард, нравилась ли ему Норт, но сам для себя он решил выяснить, что произошло между ней и Саймоном, которого он в остальное время тут же решил сторониться. То, что сейчас блондин буквально сверлил глазами спину Маркуса, было странным и отталкивающим. Мулат хотел было обернуться и хоть что-то сказать ему («Привет, можешь, пожалуйста, перестать на меня смотреть, если тебя это не затруднит? Спасибо» или, может «Какие-то проблемы? У меня что-то не так со спиной?»), но как только он собрался с силами и мыслями, темнокожий доктор приятным баритоном объявил: — Завтрак окончен! Стройной колонной идём мыть посуду, как всегда, ребята. Давайте. Дважды повторять не пришлось. Завуалированный в тёплую вежливость приказ был исполнен сию секунду. Так началась новая глава в жизни Маркуса.