Дом

Ближе к вечеру того же дня, когда людей с этажа Маркуса вывели на прогулку, первым, с кем он хотел поговорить, был Саймон. Последовав совету Норт, мулат решил расспросить у него о случившемся и, возможно, узнать его получше. Почему-то он чувствовал, что в будущем ему могут понадобиться друзья, и такому, как Саймон, они, вроде, тоже были нужны. Маркус нашёл его в самом дальнем конце импровизированного заднего двора «учреждения», вдоль стены которого аккуратно в ряд были посажены кусты белой розы, сейчас изрядно припорошенные снегом. Саймон стоял, прижавшись лбом к забору, словно мечтая о том, как выходит за его пределы и, наконец, дышит полной грудью. Его пальцы добела сжимали прутья, из приоткрытого рта шёл пар. Маркус не знал, сколько он провёл в «учреждении», но подозревал, что гораздо дольше, чем та же Норт. — Привет, Саймон, — мулат подошел к нему со спины, и тот вздрогнул. — Прости, если испугал. Я Маркус. Саймон медленно повернулся к нему. Его лицо было поникшим и уставшим, плечи грустно опущены вниз, волосы растрепаны и слегка присыпаны снегом. Из его глаз, смотрящих словно не на, а сквозь, буквально струилось электричество, чистое, ничем не разбавленное. Его взгляд был похож на грозовое небо — тяжёлое, мрачное, бесконечно наэлектризованное и совершенно беспроглядное. Маркус внезапно понял, что это самый грустный человек, которого он когда-либо видел. Но то, что с этой грустью он продолжал просыпаться по утрам, говорило о нем, как об одном из сильнейших духом мира сего. Такие, как он, обычно долго не живут, а если и живут, то превращаются в холодных и бессердечных чудовищ. Парадокс. — Вы вчера с Норт обсуждали меня? — спросил он и поднял взгляд со своих рук, сцепленных в замок, на Маркуса. Он выглядел по-настоящему задетым и обиженным. — Только скажи правду. Маркус сделал самое недоуменное лицо, и даже для натуральности сумел поднять бровь и произнести: — Нет, с чего ты взял? Впрочем, обманывать его было бессмысленно. Он закатил глаза. — С того, что ты знаешь мое имя. Черт. Такого прокола явно не стоило допускать. Глупо, глупо! — Мне Декарт мог его назвать, — даже звучало не правдиво. — Он мог бы, но ты ушёл с другим врачом. Скажи правду. Маркус глубоко вздохнул. — Да, я спросил у неё про тебя. Нет, не конкретно про тебя — Ричард сказал, что случилось нечто эдакое, и я поинтересовался, связано ли это с тобой. Норт сказала, ты был в карцере. Саймон вдруг пошагал вдоль забора. А Маркусу пришлось плестись за ним. — Она не сказала, за что? — Нет, поэтому спрашиваю у тебя. Что ты ей такого сделал? Она, кажется, тебя ненавидит. Саймон не смог сдержать горестного вздоха. — Я ничего с ней не делал, — тихо произнёс он, остановился и опустил взгляд в землю, на замёрзшую пожухлую траву. — это был кое-кто другой. — Кто? И почему она винит тебя? — пазл в голове Маркуса не желал собираться воедино. Саймон явно не торопился отвечать. Его глаза бегали, он в растерянности прикусил губу, казалось, речь сейчас будет идти об очень личных вещах. — Не знаю, с чего вдруг я должен открыться тебе, но, почему-то, мне хочется тебе верить, — он сунул руки в карманы и перевёл взгляд прямо на Маркуса. — Это был и я, и не я одновременно. Мы с ним делим одно тело на двоих. Я не знаю как это объяснить, но… — С ним? С кем это — с ним? — растерянно спросил мулат, уже пытаясь прикинуть пути отступления. Это уже действительно казалось ему жутким. — Его зовут Даниэль, — произнёс Саймон тихо, словно разбалтывал секрет, вот только свой или чужой — разобрать было сложно. — Когда он управляет этим телом, я не могу его контролировать. Норт пережила страшное — я не буду пересказывать в подробностях, но ее насиловали сотни мужчин по сотне раз каждый, и теперь она вообще не может терпеть прикосновений от мужского пола, заходящих дальше, чем простое рукопожатие. А Даниэль, чертов ублюдок, домогался до неё и хотел изнасиловать. Она чуть было не убила его — и меня в догонку, — но их вовремя разняли. С тех пор Норт круглыми сутками под транквилизаторами, а мы с Даниэлем — в карцере. Саймон резко выдохнул и отвёл взгляд, даже не позаботившись о том, чтобы убедиться в том, что собеседник ему верит. Но верить Маркус не особенно хотел. Отчасти из-за того, что моральные принципы не позволяли ему оправдывать потенциального насильника — Саймона, или Даниэля, или кого там ещё. И ещё отчасти он был напуган тем, что блондин обратился к себе на «мы». Черт, пора уносить отсюда ноги. — Ладно, я понял. Спасибо, что рассказал, до скорого, — быстро пролепетал мулат и чуть ли не рысью припустил на другой конец двора, подальше от Саймона, который грустно провожал взглядом удаляющуюся спину Маркуса. Хотя, в целом, жалеть ему было не о чем — все шло чётко по его плану. Да, иметь две личности имеет свои плюсы: ты, почему-то, имея полный беспорядок в своей голове, отлично разбираешься в других людях.

***

— Здравствуй, Гэвин, — приятный голос врача заставляет усталого мужчину повернуться в его сторону. — Ричард, — улыбнулся Рид, хотя глаза его даже после столького количества их встреч и приватных бесед оставались холодными и подозрительными, — опять пришёл проверить, как я тут? Ещё чуть-чуть, и я начну принимать это, как жесты в свою сторону. В отличие от большинства, Гэвина всегда держали в отдельной комнате в лазарете. Это почти как карцер, только все гораздо стерильнее, и симпатичный врач каждый день выходит с тобой на личный диалог. — Принимай это за мое искреннее беспокойство, — врач не улыбался в ответ, просто тихо зашёл в палату и сел на стул перед койкой пациента. — Польщен, — Гэвин повёл плечами и чуть придвинулся вперёд, ближе к лицу собеседника, — а что-то ещё двигает вами, доктор? — О нет, Рид, это вряд ли, — Ричард вновь встаёт и для верности делает шаг назад. Потому что до дрожи в руках хотелось сказать: «да, да, да!» — Я здесь для того, чтобы спросить тебя о твоём ментальном самочувствии и помочь тебе заснуть. — Слушай, Ричи… — на секунду Гэвин запнулся, — мне ведь можно называть тебя «Ричи»? — Нет. — Так вот, Ричи, — Рид понизил голос, — обо мне не обязательно так заботиться. Я ведь на самом деле не псих. Я гений. Поэтому и готов притворяться больным хоть всю оставшуюся жизнь, чтобы избежать пожизненного в тюрьме или смертной казни. — Ну да, — ответил Декарт, в недоверии приподняв бровь, на что его собеседник лишь лучезарно улыбнулся. — Вам пора спать, мистер Рид. Дай руку, пожалуйста. И Гэвин протягивает ему своё запястье, откровенно пялясь на то, с какой сосредоточенностью Декарт обрабатывает место будущего укола. Ночи у Гэвина проходили странно. Иногда он спал, будто убитый, иногда слишком чутко, когда слышал каждый шорох. Но особенно часто он видел и чувствовал галлюцинации — как кто-то неизменно тёплый, пахнущий мятой, лемонграссом и больницей, ложился рядом с ним и бережно обнимал. И Риду до смерти хотелось, чтобы то же самое произошло с ним, когда он был бы в сознании. Мята и лемонграсс для Гэвина ассоциировались с безопасностью. Так пах Ричард.