Дом

«all i really care is you wake up in my arms, so one last time i need to be the one who takes you home»

Здесь, в этом чужом и странном месте, все было так же, как там, куда Маркуса впервые привезли отбывать приговор судьи: засыпанная снегом крыша с опасно свисающими сосульками, неприветливо плотно закрытые двери, окна без решеток, в которые сейчас выглядывают знакомые и неизвестные лица, Аманда, явно мёрзнущая без пальто, стоящая у первой ступени лестницы со сложенными на груди руками, словно вездесущая и всезнающая. И одиночество — перманентное и всепоглощающее. Единственная выбивающаяся деталь — Ричард, внезапно вышедший из здания, взволнованный, и глазами уже словно бы выражающий искреннее «мне жаль». Но не из-за того, что Манфред добровольно вернулся сюда (они с Амандой словно и без того знали, что Маркус прибежит, как преданный пес). Нет. Из-за припаркованной за углом полицейской машины, которую мулат сумел увидеть только подойдя к клинике на расстояние буквально десяти шагов. Из здания вышли двое полицейских. За ними Саймон с поникшей головой и в наручниках. Голос у Маркуса словно пропал. Руки зазудели — безумно хотелось прижать его к себе. Мысли вдруг включились и начали свою работу, сердце будто вновь после долгого перерыва застучало, все его тело, казалось, ожило. Их взгляды пересеклись. И от обреченности, которую мулат прочитал в его глазах, хотелось спрятаться где-нибудь и долго-долго, съёжившись, плакать. Манфред буквально остолбенел. Блондин лишь коротко мотнул головой, мол, не делай глупостей. — Саймон! — Маркус пришел в себя и сию секунду сорвался к нему, но вдруг за спиной его руки заломил Ричард. Еще кто-то из врачей выбежал на подмогу. От резкой вспышки боли мулат взвизгнул. Он вырывался, кричал имя Саймона, а тот пытался обернуться, пока его вели к машине, хотя его голову неизменно разворачивали вперёд. — Что тут происходит?! — Маркус продолжал вырываться; из глаз брызнули слезы, хотя даже в тайне от самого себя он знал, на что сейчас отправляют блондина. Он плакал от его упрямства, от своей беспомощности, от обиды, от всего вокруг. — Куда его ведут? Саймона уже сажали в машину, и на короткое мгновение они вновь встретились глазами. Блондин хотел казаться уверенным, но ему не хватило на это сноровки, и он тоже плакал, беспорядочно шепча имя Маркуса, словно бы молитву из старого томика Нового Завета в полуразрушенной хижине. Вероятно, если б не эта эмоциональная немая встреча, блондин стоически перенес бы и этот момент, и то, что будет после. — Нет, нет, нет, — Маркус упал на колени, а Ричард продолжил придерживать его за руки. — Мне нельзя, но я обещаю, что все расскажу, если ты перестанешь рыпаться, — прошептал он, и Маркус слушал его, но не слышал. В голове был лишь Саймон, и сейчас его увозят навсегда.

***

— Ты обещал все рассказать, — холодно произнёс Маркус. Лицо стянуло от высохших слез. Голова была тяжела, как камень, а от сердца не осталось ничего. — Говори. Ричард делает глубокий вдох. — Что ж, — он ослабил узел своего галстука, смотря куда угодно, только не на Маркуса. — После слов Камски на интервью о том, что случай Саймона не встречался ещё никогда в психиатрии — вы ведь видели его? — обвинители начали активно развивать версию о том, что заболевания, как такового, и нет. У него нет названия, нет четких симптомов и признаков, нет упоминания в Международной классификации болезней, его нельзя выявить и нельзя вылечить. Его дело вновь открыли. Маркус молчал. Чувства его тоже молчали, обожженные эмоциональным шоком. — У меня есть знакомый в полиции, — продолжил Декарт. — Я попросил его информировать меня о ходе судебного процесса, но такие дела обычно в картотеке не задерживаются. Мне сказали, что за все, что он натворил, ему светит смертный приговор. Манфред чувствовал себя оглушённым. И вместо слов слышал лишь белый шум. — Суд будет завтра, — произнёс Ричард, старательно пряча взгляд, словно подводя черту под несколькими неделями убегания от чего-то, что в любом случае миновать бы не получилось. Только если бы они с Саймоном оба остались в клинике. Да, оказалось, что безопасно, на самом деле, только здесь. И круг замкнулся. Кроме тоненькой ниточки — надежды на то, что Саймона, в конце концов, оправдают, — которая сейчас удерживала Маркуса от падения в пропасть, для него в этом мире больше ничего не осталось. Декарт, казалось, даже не собирался уходить. Он просто сидел, смотрел в одну точку, гипнотизируя стену, и лишь нервно стучащие по колену пальцы выдавали его волнение. Манфред никогда не считал его другом, но сейчас был благодарен за то, что тот находится рядом. Хоть и молчит. Так даже лучше. Он не знал, сколько сейчас времени. Вечер, часов шесть? Он нервно мерил шагами неуютную незнакомую одиночную палату. Ждал чего-то, но сам не понимал, чего. И от этого становилось только хуже. Саймон жив. И он будет жить. На свободе. Или здесь, со мной. Черт, любой вариант предпочтительнее смерти. В комнате раздался звук стандартного рингтона. Ричард глянул на экран и протянул Маркусу звонящий телефон. — Из тюрьмы, — тихо произнёс он. — Думаю, это тебя. Манфред немедленно взял аппарат из его рук и нажал «приём.» Приятный женский голос: — Вам поступил оплачиваемый звонок из окружной тюрьмы. Обратите внимание, разговор записывается и прослушивается. Желаете продолжить? Наберите «один». Руки отчётливо тряслись, когда он нажал на экран телефона и поднес вновь трубку к уху. Спустя секунду услышал дрожащее дыхание. И узнал его моментально. — Саймон? — встревоженно спросил он. — Как ты? — В порядке, — так просто ответил блондин, будто все, что сейчас происходит, его совершенно не касается.  — В чем дело? Тебя выпускают? — Нет, — произнёс он и, казалось, сглотнул. — Какой-то врач провел психологическую оценку моего состояния. Не знаю, может, он был подкуплен или ещё что, но он аннулировал прежние результаты, которые были сделаны перед моей госпитализацией, и сообщил, что я совершенно вменяем. Адвокат сказала, что с такими доказательствами у нас нет шансов. Я за бортом. Маркус еле-еле смог остаться на ногах. Глаза его предательски заслезились. Он быстро стёр влагу с глаз, всеми силами стараясь сохранить твердость в голосе. — И ничего сделать нельзя? — спросил он, хоть и сделал это только только для того, чтоб не молчать. Молчания он бы не вынес. Саймон хмыкнул. — Ты ведь сам понимаешь, что нет. Маркус провёл рукой по коротко стриженным волосам и прикрыл глаза. На языке вертелись вопросы: «Даниэль сказал правду о том, что вы использовали меня?», «Почему ты не сказал мне о Норт?», но задать их он не решился. Не тот момент. Да и для разочарований было уже слишком поздно. — Лучше бы ты остался там, Саймон, — одинокая слеза скатилась по его щеке вниз к подбородку. — По сравнению с тем, что мы имеем сейчас, то был просто рай. — Ты знаешь, что я бы не смог, — ответил он, и Маркус сию секунду вспомнил гематомы и ушибы на его теле от руки Камски. Оставаться ему действительно было нельзя. — К тому же, рай будет через несколько часов. По крайней мере, я надеюсь на него. Если бы не Даниэль, я бы, наверное, был неплохим человеком. Манфред судорожно выдохнул и тыльной стороной ладони вытер с щёк слезы. — Ты безупречен, Саймон. С ним или без него. Он лишь смущённо (как показалось Маркусу) улыбнулся и продолжил. — Он хотел пережить это вместо меня, но я ему не дал. Хочу умереть, будучи собой. — Ты не умрешь. Я вытащу тебя. — Ты не сможешь. До суда осталось всего ничего, а после… — на этих словах Саймон замолчал, и ничего в мире не было хуже этой тишины. — Слушай, — начал блондин после паузы, которая показалась Маркусу буквально чёрной дырой, — прости, что так получилось с Норт. Ну, что я скрыл это от тебя, — блондин тихо-тихо всхлипнул (но Маркус все равно услышал). — Мне правда очень жаль. — Заткнись, — ответил Манфред и шумно выдохнул. — Просто заткнись! Я… …не знаю, как до этого дошло. И не хочу знать! Ты нужен мне больше всего на свете, и это уже точно никто и ничто не изменит. Маркус решил сказать то, что в последние дни буквально не выходило у него из головы. Потому что почувствовал, что это действительно последний их разговор. Сердце вдруг сжалось, на грудь словно упал огромный груз, виски сдавило от ещё не пролитых слез. — Саймон, я… — он сглотнул. — я люблю тебя. Единственным его желанием было сказать это при любых других обстоятельствах. Саймон лишь улыбнулся — Манфред услышал это в трубке. Время разговора заканчивалось. — Спасибо что дал мне шанс, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Понимаю, это было непросто, но я надеюсь, что оно хотя бы того стоило. Знаю, я не тот, о ком ты всегда мечтал, но… Мулат быстро замотал головой, будто блондин мог его видеть. — Ты стал моей мечтой, — Манфред был не уверен, слышал ли его Саймон — голос был тихим, а язык заплетался. — Спасибо, что позволил мне узнать тебя, Маркус, — продолжил тот, и голос его лишь на миллисекунду дрогнул. — И добро пожаловать Домой. И он повесил трубку.

***

К следующему утру от голоса ничего не осталось. От слез тоже. Голова гудела и трещала, горло слишком болело, чтобы произнести хоть звук, руки были сбиты в кровь, а комнату словно перевернули с ног на голову. Дверь вдруг открылась, в палату вошёл Декарт. И лицо его было по-настоящему мертвым. Ричард молчал, смотря куда угодно, но не на Манфреда. — Есть новости? — с надеждой спросил мулат. Доктор поморщился. И промолчал, потому показался Маркусу самым безжалостным человеком на свете. — Ну, не тяни, — Манфред еле удержался от того, чтобы не упасть перед ним на колени и не начать умолять. — Что там? — Все прошло по предсказанному сценарию, —Декарт глубоко вдохнул. — Они признали Саймона здоровым, затем виновным, и… — на этих словах «безжалостный» Ричард запнулся, — приговорили к смертной казни. Сегодня утром, буквально с минуты на минуту. Маркус резко выдохнул, в глазах потемнело. Тишина была оглушающей. Слез не было, характерного дрожания в груди в приступе истерии — тоже. Осталось лишь мрачное осознание реальности, которую уже нельзя было отрицать. Точно о его состоянии можно было сказать лишь одно — все, что он знал о «больно» до этого, теперь казалось ему детским лепетом. Маркус вдруг понял, что отчаянно хотел бы забыть обо всем, что ему — им, — пришлось пережить, и исчезнуть. Просто раствориться друг в друге, или в том, что осталось от их расколотых душ. На секунду он представил, как руки Саймона скользят по его уставшим плечам, шее, щекам. Черт, какой же он ласковый. Всегда был. Маркус попытался вообразить, что блондин ощущал сейчас, о чем думал, какую молитву читал, и сердце его заболело. Он почувствовал, как его кулаки непроизвольно сжались, а венка на шее начала пульсировать. — Твоё дело тоже планируют пересмотреть, — предупредил Рич. — Это я так, к слову. Мое профессиональное мнение — до суда оно не дойдёт. А теперь мне, все же, нужно оценить твоё психическое состояние. Вас обоих слишком долго не было. Но думать об этом Манфред просто не мог. Он не помнил, как и насколько продуктивно прошла оценка его психики. Не помнил, как Ричард просто сидел рядом с ним несколько десятков минут, считая, что Манфреда просто нельзя сейчас оставлять наедине с собой. А Маркусу это было не нужно. Ему нужен был Саймон. Но он отчётливо понимал, что сейчас, в эту самую секунду, и все последующие секунды вечности, его больше не будет. Зато мулат прекрасно помнил, с какой частотой и периодом мимо его двери ходит охранник во время отбоя. Помнил, что в комнате всегда есть окно, которое не открывается, но бьется. Он помнил: чтобы умереть побыстрее, ему нужно резать вдоль, а не поперёк, и опустить руки в воду, чтобы кровь не свертывалась. Маркус не знал, хотел ли умирать на самом деле. Саймон в его голове сотый раз твердил: «Добро пожаловать Домой.» Да, ответь он иначе, он не был бы собой. Человеком, которого Маркус любил. Человеком, которого он выбрал.