Осколки разбитого Неба

Ощущение странное, несколько неопределенное, но чем-то неуловимо напоминающее внешне не иначе как напуганному мальчишке с растрепанной копной темно-русых, с легкой рыжинкой волос легкое пожатие плеч стоящего в нескольких шагах от него человека, а после он чувствует прикосновение чужой чуть шершавой руки, от которое пахнет больничной стерильностью, к его лицу и легкий ветерок — повязка на глазах постепенно ослабляется, пока и вовсе не исчезает с головы, последними же исчезают пропитанные чем-то холодным тампоны, но от этого светлее не становится, не появляются очертания комнаты, окружающих его предметов и людей. Точнее единственного человека, который находился в комнате помимо него и взгляд, с которым на него тот смотрел, был пропитан неприятным, едким сочувствием, что подобно иглам, впивалось в кожу, тем самым заставляя нервно, почти испугано комкать в пальцах накрахмаленную простынь на той кровати, на которой он сидел. Ему что-то говорили, но он, казалось, утратил еще и слух. К нему обращались спокойно, с весьма ложной надеждой — свернувшаяся в беспокойный клубок интуиция недовольно ворчала на обманывающего его врача, что так пытался убедить, не исключено, что самого себя, в том, что зрение может со временем вернуться, ведь причины его потери до сих пор так и не установлены в полной мере. Впрочем, он ведь и не знал о лжи собственных слов, так что винить его в полной мере он попросту не мог, не имел права. Искривив губы в вежливой, но какой-то искусственной улыбке и мягко, с плохо скрытой просьбой попросив оставить его одного, чтобы он мог вернуться обратно, внутренне не чувствуя ничего из изображаемых эмоций, на самом деле молодой юноша, а никакой не мальчишка, дождался тихого, но такого громкого для него в этой темноте щелчка закрываемой двери и тихо вздохнул, закрывая лицо ладонями, не особо веря, что это может помочь ему избавиться от осточертевшему ему за все это время запаха стерильности, запаха присущего практически всем больницам — он словно начинал постепенно обжигать полость рта, гортань, глотку, с упрямством и силой кислоты выжигая внутренние органы, которые столь настойчиво пытались продолжать функционировать. Медленный вдох и еще более медленный выдох через силу и боль, подарок не иначе как собственного сознания. Это немного помогло, позволило теплой волне внутри всколыхнуться и заиграть золотистым искрам у него в руках, в волосах, что чуть пощипывали тонкую, болезненно-бледную кожу парня, и подобная боль была даже приятное, отрезвляющей — это была та необходимая помощь и поддержка собственного Пламени, которое обеспокоенным зверьком стремилось утешить своего хозяина — в этот раз губы мальчишки растянулись в вполне искреннею улыбку преисполненную немой благодарности даже за подобную мелочь. — Эта улыбка идет тебе намного больше, Тсунаеши-кун. — Новый голос чуть левее его самого вынудил его вздрогнуть и, прежде чем вскинуть голову в безуспешной попытке увидеть, на несколько мгновений испугано сжался, чувствуя с какой силой сердце колотится о его грудную клетку от страха, норовя проломить ему ребра в любой миг. Гулко сглотнув, что во вновь возникшей тишине оказалось слишком громким звуком, Савада тряхнул головой и впился в ладони короткими ногтями с такой силой, что наверняка останутся следы, если не маленькие ранки — малая цена за то, чтобы угомонить отвратительное чувство беззащитности, а легкие заставить снова принимать необходимый всякому живому на этой планете организму. Или, если помнить курс биологии, некоторые вирусы и грибы могут выжить в космосе? — посторонняя, совершенно несвоевременная мысль с курса ботаники в школе сопроводила спадающее оцепенение, позволяя выпрямиться. — Ну что же ты, Тсунаеши-кун, не делай такое выражение лица, а то становится совсем грустно, — тянет голос, и он вновь вздрагивает, когда его щек касаются холодные пальцы, почти ласково поглаживая. Странно, страшно, сложно не отшатнуться назад в порыве страха из-за знания возможностей стоящего напротив прямо перед ним человека — уколы искорок стали болезненнее, но не преднамеренно — Пламя, живое, стремилось предупредить причину подобного состояния своего хозяина о его месте, о том, что оно будет защищать того, тем самым разом успокаивая и вызывая слабый намек на еще одну улыбку. Он совершенно не беззащитен, просто очередная сложность, которую вполне может помочь преодолеть собственное Пламя. — Вот так, просто отлично, — прекратившееся на пару секунд во время возмущенного Пламени поглаживания возобновились, уже не пугая столь сильно, равно как и последующее мягкое прикосновение к его лбу. Интуиция как-то лениво всколыхнулась, на последующих словах не подавая признаков жизни. — Ты молодец, так долго ждал пока надоедливый старикашка уберется прочь… И знаешь, он частично был даже прав. Сил и желания задавать вопрос не было, потому слепой ограничивается лишь вопросительным вскидыванием бровей, сжав на мгновение узкие ладони в кулак, а после устало их уронив на белые больничные простыни, молча дожидаясь ответа на незаданный вопрос. — Зрение вернется… частично, не совсем такое, как ранее, но по-своему видеть ты сможешь, — в голосе слышится приторность и присущая этому человеку улыбка, которая на первый взгляд могла показаться вполне дружелюбной. Вместо радости и откровенного шока Дечимо чуть хмурится, шумно выдыхая, на лице появляется новый безмолвный вопрос, ответа на который он уже не получает, слыша совершенно другие слова: — Пойдешь со мной? Все равно никто… тебя здесь уже не навестит.