Наедине с тишиной

      Не заставляй меня говорить это вслух. Я ведь не прошу слишком многого.       Когда губы Луки складываются в улыбку, Элиотт замирает. На секунду, на две, на три, неважно ведь. Его тело просто дрожь прошибает. Закручивает в водоворот, съедает изнутри, оставляя мелкие невидимые ошмётки. Оно будто исчезает, становится прозрачным. Не скажешь даже, что Демори вовсе существует — он просто проваливается, погружается в другую реальность, запечатывает дверь на ключ, выбрасывает тот в пропасть.       Он падает. Падает долго, тягуче. Смакует каждую долю секунды, улыбается сам, а внутри медленно умирает.       Это всё Лука. Это его улыбка.       Когда Лука двигается, неосознанно машет руками, разминает шею и встаёт на носочки — Элиотт перестает дышать. Задыхается плавно, красиво, как в фильмах. Точно в сказке, в замедленном действии, под красивую музыку тратит последний глоток воздуха.       Он не король и не принц, у него нет принцессы, в мире не правит злая колдунья. Есть только Лука.       Это всё Лука. Это его движения.       Когда Лука говорит — то громко, то тихо, то басом, то мягко, неважно как — Элиотт мир даже не воспринимает вовсе. Лишь голос того, что чудится, наверно. Его ведь не существует, не должно существовать, не может просто.       Такие, как Лалльман — идеальный образ из сна, из мира Морфея. Такие, как он — причуда, бред того, кто давно нездоров.       Демори нездоров настолько, что даже ему самому страшно. Парнишка будто в тумане, очарован, сбит с толку. Такого не бывает в реальности; может, он просто спит?       Это всё Лука. Это его эффект.

***

      — Сигаретки не найдётся?       «Не говори со мной, пожалуйста, ты ведь всего лишь сон, ты нереальный, верно?»       — Конечно, держи.       У Луки ведь не только его сигарета — сердце давно принадлежит тоже ему. Как и душа, и тело, и разум. Элиотт весь его, от кудряшек до пят, до безумных желаний, до мыслей, что сводят с ума.       — Давно перевёлся? Я видел тебя на днях.       Он видел его, заметил, возможно, не сразу. Плевать, если так, ведь сейчас он рядом. Элиотту сбежать бы сейчас, вот только не выходит, не хочется даже. Пытаться что-то изменить? Зачем? Это ведь сон, это не должно быть реальностью.       — Пару недель назад, а что?       Обращается тихо, изучает, ждёт ответной реакции. Интерес звериный проснулся давно. Демори хочет услышать ответ, хочет ещё хотя бы секунду, минуту, больше не надо. Лишь бы рядом, лишь с ним находиться прямо сейчас. Это ведь сон, скоро всё закончится.       — Да так, просто приятно видеть новые лица. Я Лука.       Да, ты Лука — Элиотт это знает. Узнал ещё в первый день, в первые десять минут, после первой неразглашённой встречи. Тогда ведь всё и началось — незримый путь, новая порция безумия. Ещё тогда он узнал, и больше не мог забыть. Когда он проснётся, забудет точно, ведь так?       — Элиотт.       Просто Элиотт, тот, кто сейчас спит. Кто падает, снова и снова летит в пустоту, в другую реальность, ведь этой давно пора умереть, раствориться, развеяться по ветру пеплом, что останется от него самого. Это всё сон — жалко не будет.       — Приятно познакомиться, Элиотт.       И снова улыбка, всё та же, всё верно. И те же движения, такие свободные, лёгкие. И голос всё тот же, игристый, уверенный. Всё то же, всё верно, возможно, и так. И Элиотт тот же — снова замер, застыл. Опять провалился, не дышит, не пытается жить. Это ведь сон наяву, ведь так?       Демори не уверен, что справится. Сердце загнанно бьётся, кровь в смолу превратилась давно, пульсирует жёстко, болезненно. Душа нараспашку, уже давно не его. Это не кажется сном, он ведь всё ещё здесь, всё ещё дышит, улыбается также, как тогда, как в первую встречу.

      Это всё Лука. Это ведь всё — реальность.