Доктор Чон

      Сухое, шершавое горло, словно истертое жёсткой наждачной бумагой. Истошный крик, отчаянный вопль, вырывающийся из горла лишь сиплым хрипом и заглушаемый бульканьем. Туман перед глазами, смешанный с давящей, невыносимой, гулкой тишиной. И только одна четкая фигура. Одно лицо. Одно слово посреди невыносимой, ластиком затертой пустоты

Чимин-и

      ЧИМИН-И!

      Голова его была неестественно запрокинута назад. На нежной, матовой коже играли прорывающиеся из внешнего мира разноцветные блики. Глаза его были прикрыты, а губы, всего несколько секунд назад льнувшие к горлышку бутылки сакэ, все ещё хранили на себе отголоски той жизнерадостной пьяной улыбки. Светлая серебристая прядь небрежно спадала на лоб. Казалось, он спал.       Такой умиротворённый, словно ангел, сошедший с небес.       Тэхен лежал на боку и чувствовал, как из прерывисто, хаотично скачущей груди прямо к горлу стремительно пробивается сердце. В горле булькало, от металлического привкуса дико тошнило. Боль ушла, словно отодвинутая куда-то на задний план, как фон, на который едва ли обращают внимание. Язык заплетался, губы едва слушались, отчаянно стараясь в сотый раз назвать единственное в мире слово.

Чимин-и

      Молитва, обращённая единственному существу и уходящая в никуда.       Таким он его запомнит. Закрывая глаза, он всегда неизменно будет видеть этот образ.

***

      В столовой пахло постной картошкой и вареной курицей. Мимо проходили мужчины и женщины в домашних халатах, шаркая по полу тапочками и бросая на Чона любопытные взгляды. Тот вновь протёр стол антибактериальным средством и мысленно уже который раз за день проклял всю эту поганую ситуацию вместе с погодой, страной и начальством, не додумавшимся изначально сделать хороший ремонт больницы. Чёртов ливень, растянувшийся аж на неделю, ночью пробрался-таки через крышу и обрушился на натяжной потолок, растянув ему пузо аж до самого рабочего стола. На время ремонта мужчине пришлось переехать в ординаторскую, где интерны и другие врачи матерились, чесали себе неприличные места и обсуждали женские секс-символы. Чонгук скорее умрёт с голоду, чем появится там лишний раз. За соседний столик сел старичок с блестящей лысиной и поставил перед собой свою миску. Чонгук постарался не обращать на него внимания, обратившись к своему сэндвичу с сёмгой, салатом и соусом. Но каждый кусок, скрывающийся во рту Чона, провожался пристальным взглядом старичка, ковыряющего ложкой своё картофельное пюре.       Чонгук положил сэндвич в упаковку и приложился к своей кружке чая. Но судьба не была к нему так благосклонна: вопреки упорным попыткам его взгляд всё же столкнулся с двумя маленькими, обрамлёнными морщинами глазками. Чон неловко улыбнулся и приветливо поднял чуть выше свою кружку. Желудок сводило от голода, однако аппетит предательски таял под напором сверлящего внимания.       В столовую ворвалась работница, раздражённо толкая впереди себя гремящую тележку с подносами.       -Всё, с меня хватит! Пусть подыхает с голоду, скотина упёртая!       Она в сердцах кинула на стол поднос с миской. Раздатчица посмотрела на неё и всплеснула руками.       -Так и оставь ты его, окаянного! Не хочет жить – и не надо! Тоже мне, цаца! Захочет жрать – и на костылях сам прискочит.       Ситуация привлекла внимание всех присутствующих. Заинтересованный Чон, отчаявшийся уже в возвращении аппетита, собрал свои пожитки и подошёл к женщинам.       -В чём дело?- спросил он       -Да вон, мальчишка из четвертой палаты отказывается что-либо есть! Мы уже что угодно пытались сделать, но это бесполезно! Сидит и пялится в одну точку, а мы вокруг него бегайте, как собачонки! Может, хоть вы ему мозги вправите, потому что я умываю руки!       Она плюнула на пол и с грохотом повезла дальше свою тележку. Чонгук же, всеми способами старающийся отложить свой поход в ординаторскую, неожиданно для себя взял со стола чёртову миску и направился в четвертую палату.       В другое время он ни за что бы не потащился кормить кого-нибудь из пациентов. Врач, занимающийся такой ерундой, сравнивался в его понимании с глупцом и бездельником, однако антисанитария ординаторской даже при одной мысли о ней умудрялась гадить в душу и заставляла идти на отчаянные поступки. Чонгук понятия не имел, как он будет заставлять есть упрямого пациента.       Его кровать была самой дальней в палате. Он сидел, неотрывно глядя в окно, за которым разбрызгивал свои сырые пожитки гадкий дождь. Его левую ногу сковал гипс. Он не двигался – казалось, что на кровать кто-то усадил восковую куклу. Чонгук неуверенно приблизился, молясь о том, чтобы это оказался не Ким Тэхён. Почему бы его не послали кормить вон того дядечку на соседней кровати, мирно и счастливо роняющего крошки печенья на журнал по рыболовству? Типичный такой дядя Ким Тэхён, отпускающий пошлые шуточки и выпивающий по вечерам пятницы несколько бутылок пива за матчем по футболу. Но висящая у окна табличка с именем разрушила все надежды Чона в пыль. Появление мужчины не вызвало никакой реакции. Парень продолжал отрешённо пялиться в окно, не подавая никаких признаков жизни. Его лицо застыло в неподвижной маске. Болезненно худая фигура казалась крайне хрупкой. Крашеные малиновые волосы словно потускнели и висели на голове. Чонгук откашлялся, прочищая горло и стараясь придать себе этим уверенности. Фигура не шелохнулась, как будто была действительно не настоящей. Тогда Чон заговорил.       -Меня зовут Чон Чонгук, я работаю врачом в этой больнице. Ты должен поесть.       Парень моргнул: густые ресницы медленно опустились и вновь вернулись на место.       Чонгук почувствовал себя клоуном, разыгрывающим персональное представление для неблагодарного маленького отпрыска. Он как идиот стоял, держа в руках упаковку сэндвича, кружку и миску с холодным картофельным пюре и куском вареной курицы. Он спешно поставил порцию на прикроватную тумбочку.       -Если ты не начнёшь есть, так и пролежишь здесь, пока не отбросишь коньки или тебя не начнут кормить через трубочку. Такого расклада хочешь? Висящая на тонкой шее голова дернулась и повернулась к врачу. Тот вздрогнул: ему открылась вторая часть лица мальчишки, которую пересекал длинный внушительный шрам. Он проходил по щеке, почти у самого глаза, и разрезал своеобразные квадратные губы. Как врач, Чонгук видел вещи и гораздо страшнее – от сочащихся гноем и воняющих тухлым мясом гангрен, костей, выглядывающих из-под плоти, до оторванных конечностей, но почему-то именно этот почти безобидный полузатянувшийся шрам на этом красивом хрупком лице вызывал некое отторжение, смешанное с ужасом.       Он не говорил. Просто смотрел. Словно показывая свои раны, будто они должны были быть его неоспоримым подавляющим оружием. И они были. Только вот это не давало ему никаких привилегий в изменении больничного режима и уж тем более рациона кормёжки. Два темных глаза отрешённо смотрели на Гука, и он словно чувствовал, как через него проходит излучаемое ими рентгеновское излучение.       -Поешь,- сказал он, всеми силами сохраняя сгоняемое мурашками при виде этого юноши самообладание.       После этих слов он развернулся и ушел, все ещё ощущая лопатками не видящий его взгляд.