Лекарь

Это случилось за неделю до окончания срока, установленного Тацуми, накануне выходных. Ватари полдня провел, закопавшись в свои бумаги и эксперименты, — ему необходимо было многое доделать, чтобы не брать работу с собой на выходные и чтобы, к тому же, не попасть под горячую руку Онокэ, который уже едва терпел то, что Ватари справлялся с заданиями в самые крайние сроки. Ученому даже пришлось попросить Мураки немного повременить с исследованиями в его лаборатории, чтобы закончить все необходимое. Мураки этому явно не обрадовался, но промолчал: видимо, понимал, что причины у Ватари уважительные. Так что в секретную лабораторию они с ученым уехали поздно, чуть ли не в конце рабочего дня, когда Ватари сделал все, что был должен. С анализами крови Цузуки ученый провозился до ночи и очень удивился, когда Мураки не явился в назначенный им же самим час. «Интересно… Он решил оставить меня здесь ночевать?» — Ватари обеспокоенно выглянул в окно — на улице уже давно стемнело, зажглись фонари, а в небе повисла луна. Ученый вздохнул и новым взглядом осмотрел свое рабочее место — на предмет возможности остаться здесь на ночь. «Не случилось ли чего…» — Ватари тряхнул головой, откидывая эти тревожные мысли. Это же Мураки. Что с ним может случиться? Разве что… Ватари почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Нет, нет, об этом думать не стоит. Не стоит, не стоит — это не тот Мураки, которого знал ученый. Мураки — миф и выдумка, ночной кошмар и ужас других — мог это сделать. А его Мураки на это пойти просто не мог… Его Мураки?!.. В двери щелкнул, проворачиваясь, замок, и Ватари с облегчением повернулся в кресле: похоже, все-таки ночевать ему здесь не грозило. «Наверное, он просто где-то задержался…» — подумал ученый, поднимаясь и снимая халат. Губы непроизвольно растянулись в улыбке: приходу доктора Ватари был рад, как никогда. Однако едва дверь распахнулась — именно распахнулась, с грохотом ударившись о стену так, что в шкафах зазвенели пробирки, — и на пороге появился Мураки, улыбка с лица ученого исчезла. На доктора было страшно смотреть. Челка откинута назад, оба глаза открыты и сверлят острым, словно неживым взглядом, лицо как будто сведено в дикой гримасе — злобы, жажды и сумасшествия, на губах — дикий оскал зверя, движения сильны и размашисты. На секунду доктор застыл на пороге, глядя на Ватари, и ученый с ужасом увидел, как меняется его взгляд — из острого и неживого в такой же дикий, как оскал, и… страстный. Ватари судорожно сглотнул и невольно отступил на шаг назад. – Мураки-сенсей… — прошептал он. Ученый не успел ничего — ни как-то среагировать, ни воспротивиться, ни испугаться. В один короткий миг Мураки оказался рядом с ним, схватил за плечи и, с силой дернув и развернув, впечатал Ватари спиной в ближайший стеллаж. Толстое лабораторное стекло дверцы жалобно всхлипнуло, но выдержало, и Ватари как-то отстраненно этому порадовался: вытаскивать из спины осколки ему вовсе не улыбалось. Мураки тем временем всем телом вдавил его в шкаф так, что стало трудно дышать, и, сверля ученого своим острым диким взглядом и обдавая его лицо горячим дыханием, до боли вцепился в длинные волосы, сжимая затылок в яростной схватке. – Что вы… — Ученый непроизвольно дернулся и зашипел от боли. В ответ Мураки только сильнее сжал пальцы, потянул назад, заставляя запрокинуть голову, и с глухим низким рыком сбросил с него очки. — Что вы де… Очки звякнули об пол, а к губам Ватари прижались сухие горячие губы, обрывая слова. Ученый замер. Поцелуй был жестким, почти жестоким, доктор бесцеремонно врывался в рот ученого, до крови кусаясь, если тот пытался сопротивляться. Боль прокатывалась дрожью по позвоночнику Ватари от укусов и запутавшихся в волосах сильных пальцев, ученый зажмурился до слез, судорожно пытаясь сквозь вспышки боли придумать, что делать. Сопротивляться? Он знал, что вряд ли ему хватит силы, чтобы справиться с Мураки, тот был больше и мощнее, и закончится все тем, что доктор его просто изнасилует на полу кабинета. Не сопротивляться? Тогда все закончится тем же еще быстрее. Телепортироваться? Но это значило навсегда потерять возможность разобраться в том, что происходит с Мураки, а Ватари не любил неоконченных дел. Когда ни один из вариантов действий не подходил, ученый обычно действовал по наитию. И сейчас оно также пришло ему на помощь. Ватари ответил на поцелуй. Ответил пылко, страстно, подавшись вперед, к доктору, прижавшись к нему и обняв за плечи, перехватывая инициативу и напирая. Он вложил в этот поцелуй всю силу, всю страсть, на которую только был способен, все, что смутно и неясно бродило в нем уже долгое время и что он сам называл симпатией. И едва Ватари перехватил инициативу, из горла Мураки вырвался удивленный выдох; и чем дальше, тем нежнее и ласковей становился поцелуй, тем мягче перебирали волосы ученого пальцы доктора, тем свободнее ему становилось дышать. И когда наконец Мураки отстранился, он прижался щекой к щеке Ватари, тяжело дыша ему в волосы и шею, а потом… а потом, шелестя плащом, доктор медленно опустился на колени и, обняв его за талию и уткнувшись лицом ему в живот, срывающимся шепотом произнес: – Спаси меня… И совершенно ошарашенный Ватари, не вырываясь, опустился рядом с ним и прижал его голову к плечу. …Мураки молчал долго, тяжело дыша ученому в плечо и судорожно обнимая. Молчал, когда Ватари устал сидеть на коленях и пересел так, что голова доктора сползла ему на грудь, молчал, когда ученый заботливо снял с него очки и стал рассеянно перебирать его волосы. Ватари тоже молчал, чувствуя, что доктору надо прийти в себя и передохнуть. Ученый понимал: когда Мураки будет в состоянии, он расскажет. А до тех пор оставалось только ждать, ласково обнимая его и успокаивающе перебирая белые пряди волос. – Ты меня не испугался. — Тихий голос прозвучал в кабинете неожиданно, заставив вздрогнуть. Мураки поднял голову и посмотрел ученому в глаза. — Почему? Ватари пожал плечами. А в самом деле — почему он не испугался? Почему не запаниковал, не задергался, не засопротивлялся в инстинктивном желании спастись? – Ты бы не причинил мне вреда, — улыбнулся ученый, щурясь, чтобы лучше его рассмотреть. — Я почему-то в этом уверен. Мураки опустил взгляд и снова уткнулся лицом ему в грудь. – Тебе опасно находиться рядом со мной, — тихо произнес доктор. — Будет лучше, если ты уедешь. В другой город, а лучше в другую страну. Чтобы я не мог тебя найти. – Позволь это мне решать, — мягко возразил Ватари, покрепче его обнимая. — Я никуда не уеду от тебя. – Ты не понимаешь. — Мураки покачал головой. — В следующий раз ты меня можешь не остановить. – Остановлю. — Ватари ласково погладил его по волосам и улыбнулся. — Не бойся. Остановлю. Мураки медленно выпрямился, высвобождаясь из его объятий, и отвернулся. – Ты не понимаешь, — снова покачал он головой и, оглянувшись, с такой тоской и болью посмотрел на ученого, что у того сжалось сердце. — Ты слишком многого не знаешь обо мне, Ватари. Я действительно опасен. Для тебя — даже больше, чем для других. Ученый помолчал, а затем тихо, осторожно попросил: – Расскажи. Наверное, впервые в жизни он просил человека рассказать о себе не только потому, что от этого собеседнику станет легче, а потому, что сам хотел это услышать. Мураки поднял брови, глаза вспыхнули мгновенной паникой и возмущенным страхом, но… но, видимо, было что-то в голосе ученого, в его взгляде, прямом и просящем — так врач просит сложного пациента рассказать, где именно у него болит, — что в конце концов доктор отвел глаза и, отвернувшись, тихо, почти неслышно заговорил: – Когда-то давно у меня был брат… …История, которую Ватари услышал, настолько совпадала с тем, что он предполагал, что ему даже стало страшно — от самого себя и своей догадки. Она была невероятно страшна в своей правдивости и реальности; пока Ватари о ней только догадывался, пока он строил теории и старался вкладывать в них, как кусочки мозаики в общую картину, известные ему факты, она казалась ему не страшнее любой другой его идеи, но едва догадка обрела реальность, едва получила плоть из слов Мураки — ученому стало страшно. Трудно поверить, что такое возможно в настоящей жизни, однако Ватари уже слишком давно был шинигами и слишком долго жил на свете, чтобы не быть в состоянии сразу и безоговорочно Мураки поверить. Доктор рассказывал свою историю. Это была история о мальчике, который все свое доверие к людям вместил в брата — пусть сводного, но ставшего неожиданно близким. И когда этот брат, самый близкий человек на свете, предал его доверие и попытался его убить, все люди стали мальчику казаться злобными существами, которые только и мечтали о том, чтобы его предать и посмеяться над ним. Это была история о юноше, который пытался бороться со своей ненавистью к людям, который надеялся, что их слабость и их жизни в его руках помогут ему справиться со своим страхом, — и поэтому пошел в хирургию. Только вот не спасло это его, и однажды ночью, когда в окно заглядывала полная луна, похожая на огромное людское око, и терпеть волнами накатывающую ярость от этого наблюдения стало невыносимо, он впервые вышел на улицу и убил человека, жестоко и беспощадно, как их презрение к нему. И от этого юноше стало неожиданно легче; чувство победы над людьми его успокоило и наполнило в собственных глазах силой и властью. Он владел людьми, а не они им, и за свою ошибку, за свое посягательство на власть над ним и его судьбой они платили своей кровью. Убийство было актом возмездия и лекарством от страха, его действие длилось несколько дней, но потом — потом страх вернулся. И тогда юноша вновь пошел убивать. Это была история о мужчине, который однажды понял, что враг находится не вокруг, а внутри него самого. Понял и снова попытался бороться, но — эта борьба вылилась только в новые, еще более жестокие убийства. Он понял, что попал в замкнутый круг, и каждая отчаянная попытка из него вырваться приводила к новым жертвам — ведь именно люди, люди довели его до этого, и он им мстил, уничтожая, защищая этим себя и свой покой. – А потом появился ты, Ватари. — Пальцы доктора снова запутались у ученого в волосах, а тот сидел, не шевелясь и только наблюдая, как глаза Мураки снова заполняет страшное безумие. — Ты, которого я почему-то не смог ненавидеть. Ты, который почему-то не вызывал во мне чувство страха. Ты, который почему-то никогда не боялся меня и верил мне, заставляя верить в ответ. Ты, мой лекарь, мое лекарство от безумия, ты смог меня успокоить, ты смог стать моей защитой от людей, и сейчас мне не нужны убийства, чтобы перестать бояться. Ты — мой лекарь и мой наркотик, я — как наркоман, я подсел на тебя, я не могу жить, если тебя нет рядом, если я не слышу твой голос и не вижу твою улыбку, мне плохо, если я не знаю, где ты и что с тобой, ты… Мой лекарь, мое лекарство, мой наркотик… — Неразборчивый, сладко-бредовый шепот у самого уха, горячее дыхание снова дразнило кожу, пальцы вцепились в волосы жестко, как прежде, свободная рука обняла за талию, с силой притягивая, заставляя выгибаться. И Ватари, словно большая тряпичная кукла, послушно выгибался, запрокидывал голову, глядя расширенными пустыми глазами перед собой и слушая, слушая парализующий шепот. — Ты не знаешь, не знаешь моей страсти, Ватари… Моя страсть черна, я не могу и не хочу ее изменять, и даже ты ничего не сможешь с этим сделать… Ты ее узнаешь, рано или поздно, ты ее узнаешь, потому что она хочет тебя и только тебя… Ватари прикрыл глаза, шумно выдыхая открытым ртом, и, осторожно подняв руку, погладил доктора по голове, перебирая мягкие пряди. Откуда-то он знал, что это движение сможет пресечь вновь разгорающееся безумие. Всего одно простое касание, но — Мураки вздрогнул, шепот прервался, и спустя секунду доктор снова опустил голову ученому на плечо. – Видишь? — тихо спросил Мураки. — Видишь, что со мной творится… Чем дальше, тем хуже, и скоро оно совсем меня уничтожит… – Не говори так. — Ватари обнял его, прижимая к себе. — Ты просто болен, вот и все. Мураки замер и спустя минуту поднял голову. – Болен? — переспросил он. Ватари захотелось зажмуриться. Как, как он мог расслабиться и допустить такой промах, как он позволил себе это сказать? Ведь эти слова могли привести к чему угодно — даже к тому, что Мураки перестанет ему верить. Глупо, как же глупо… Но отступать было поздно, своих слов назад не вернуть, и, раз уж начал, Ватари должен говорить дальше. – Да, — кивнул ученый и улыбнулся. — Ты просто болен. Знаешь, одним из моих увлечений была психология. Я занимался ею достаточно поверхностно, потому что очень быстро понял, что копаться в чужих мыслях и чувствах для меня чревато психбольницей, но все же кое-что я могу. Например, определить, что человек страдает душевной болезнью. Точный диагноз я, конечно, не поставлю, но у меня есть знакомые врачи, которые это прекрасно сделают за меня. Мураки, тебе надо обратиться к ним. – Чтобы меня упекли в психбольницу и закололи лекарствами до состояния амебы? — Мураки зло усмехнулся, а Ватари только улыбнулся шире. – Вижу, ты пришел в норму, — произнес он, но тут же стал серьезным. — Пойми, иного выхода нет. Если ты хочешь избавиться от своего страха людей и жажды убивать, тебе придется лечиться. Это нужно, пойми, нужно. Я знаю хорошую клинику, я уверен, там смогут определить, что конкретно с тобой происходит, и вылечить тебя. Слышишь, Мураки? Они тебя вылечат. Доктор смотрел на него, чуть прищурившись, словно глядя вдаль, и Ватари от этого взгляда стало слегка не по себе. Почему-то мелькнула мысль, что Мураки мог догадаться, что Ватари — не человек… но как? Ученый был уверен, что ничем не выдал себя… – Ты, похоже, давно готовился к этому разговору, — произнес, наконец, доктор, и Ватари отвел глаза. – Не так давно, как ты думаешь, — ответил он. И, помедлив, добавил: — Но… да. Готовился. Готовился. Еще как готовился. Обзванивал знакомых врачей, искал информацию о клиниках, продумывал, в каких словах намекнет об этом доктору. Конечно, у него не было реальных фактов на руках и все это он делал чисто «для себя», на всякий случай, но — делал. Чтобы, когда подойдет время, быть готовым ко всему. Правда, совсем, совсем не так Ватари представлял себе этот разговор, ученый хотел оттянуть его до своего последнего дня рядом с Мураки и разрывался между двумя желаниями: с одной стороны, он хотел поговорить с доктором и объяснить ему все с глазу на глаз, но с другой — Ватари заранее так боялся этого разговора, такой болью прошивало все его существо, когда он представлял себе лицо Мураки, едва он осознает, что его снова предали, что, поддавшись эмоциям, начал составлять ему прощальное письмо. Однако — с Мураки ничто и никогда нельзя было заранее планировать, и теперь Ватари стал заложником собственных неосторожных слов. – Когда ты понял? — тихо спросил доктор. Ватари осторожно поднял взгляд. Мураки смотрел на него все теми же подслеповато прищуренными глазами, словно стараясь разглядеть в нем что-то неведомое. – Когда ты мне позвонил ночью, — ответил ученый, так же невольно щурясь: его очки валялись где-то под столом. — Я и до этого кое-что подозревал, но не думал об этом всерьез, а после твоего звонка задумался. Проконсультировался со знакомыми… и понял. Мураки долго молчал, затем как-то особенно глубоко вздохнул, словно стараясь себя от чего-то удержать, и спросил — тихим и как будто треснувшим голосом: – Ты… уверен, что это… болезнь? – Да, — кивнул Ватари. — Абсолютно. Мураки выдохнул — долго, словно по капле выпуская из себя воздух, — и, слабо улыбнувшись, мягким и совсем не опасным движением погладил ученого по щеке. – Ты так забавно щуришься без очков, — произнес он и улыбнулся шире, увидев, как Ватари невольно покраснел. Доктор придвинулся и обнял его — тоже совсем уже не опасным, мягким и благодарным жестом. — Спасибо тебе. Я не знаю, чем тебя заслужил, мой лекарь. Ватари на миг прикрыл глаза, обнимая его в ответ. Наверное, он тоже не знал. Не знал, что взбрело в голову судьбе, когда она решила так причудливо сплести их линии, не знал, почему все-таки помогает Мураки и не видит для себя другого варианта действий. Но если бы он мог, он бы так ответил на слова доктора: наверное, тем же, чем шинигами заслуживают свое бессмертие — страданиями и безмерной виной. – Я рад, что могу тебе помочь, — улыбнулся Ватари и, чуть отстранившись, заглянул ему в глаза. Рыжинки в карих глазах ученого смеялись. — А теперь, если все хорошо, у меня к тебе есть деловое предложение: давай уйдем отсюда, потому что время, кажется, в районе двух часов ночи и я дико хочу есть. Согласен? Мураки улыбнулся. – Согласен. …Домой Ватари попал только к шести утра. Сначала было довольно долгое возвращение в центр города — слишком уж долгое, и ученый, как всегда, сидевший в машине с завязанными глазами, наверняка бы заволновался на этот счет, если бы не увлекся так сильно разговором с доктором. Поэтому он был очень удивлен, когда, сняв повязку, обнаружил себя в совершенно незнакомом районе города. Оказалось, что Мураки внял заявлению ученого, что он голоден («Сегодня день неосторожных слов», — мрачно отметил про себя Ватари), и привез его в единственное кафе, открытое в это время. Ошарашенный таким поступком ученый упирался, как мог, но его аргументы были признаны объективно не убедительными, и настоявший на своем Мураки утащил его в кафе. После доктор довез Ватари до дома, и они еще долго стояли у двери подъезда, обнявшись, не в силах расстаться — пока вокруг не рассвело окончательно. – Шесть утра, — констатировал ученый в плечо Мураки, улыбаясь. – Да, — откликнулся доктор. – Мне надо идти, да и тебе домой возвращаться. – Да… Ватари улыбнулся шире и все-таки отстранился. – Я пойду. — Уходить не хотелось, а было надо, и ученый, вздохнув, поправил сумку. — Спокойной ночи? Мураки улыбнулся. – Приятных тебе снов, Ватари, — произнес он. Ученый кивнул и, прижавшись к его груди на миг, скрылся в подъезде.

***

Следующие два дня Ватари доктора не видел — тот только один раз позвонил и очень напряженным голосом попросил дать ему телефон знакомого психиатра Ватари. Ученый телефон дал и только покачал головой: он прекрасно понимал состояние Мураки и не хотел ему навязываться с вопросами. Уж кто-кто, а он знал, насколько иногда нужно остаться наедине со своей проблемой, чтобы самому ее обдумать и принять решение. И хотя тревога за доктора заставляла ученого целыми днями, как неприкаянного, бродить по квартире, не в силах ничем заниматься, да еще и Тацуми подливал масла в огонь, убеждая Ватари, что он только бесполезно тратит свое время, — ученый не брался за телефон и не торопил Мураки с ответом: что же сказал врач. Пусть он лучше сначала сам разберется в себе, а потом, если захочет, расскажет обо всем. А в середине первого рабочего дня недели доктор вызвал ученого к себе в кабинет. – Мураки-сенсей? — Ватари осторожно заглянул в дверь — в этом кабинете он не бывал с момента собеседования. Мураки стоял у окна, заложив руки за спину и сцепив пальцы, и ученый, не увидев реакции на свои слова, вошел. — Мураки-сенсей, вы меня вызывали? Доктор обернулся. Против света Ватари не мог видеть его лица, но отчего-то ученому показалось, что взгляд сейчас у доктора должен быть задумчиво-беззащитным. – Мне казалось, мы перешли на «ты», Ватари, — тихо произнес Мураки. Ватари прикрыл за собой дверь и подошел к доктору ближе. – Ты меня вызывал? — повторил он свой вопрос. Удивительно: насколько тогда, ночью, после всего, что произошло в лаборатории, это доверчивое «ты» казалось правильным и нужным, настолько тяжело оно давалось сейчас. При дневном свете обращаться друг к другу на «ты» было словно предстать голым перед толпой. – Да… вызывал. — Мураки поправил очки и снова повернулся к окну. — На столе результаты моего обследования. Ты был прав. Ватари подошел к столу и быстро просмотрел лежащую на нем бумагу. Результаты тестов, выводы, снова результаты, и в конце — заключение и диагноз, полный малопонятных и длинных заковыристых слов. Ватари пришлось три раза перечитать его, чтобы понять хоть что-то из того, что там было написано. – Это… лечится? — осторожно спросил ученый, поднимая глаза на Мураки. Доктор усмехнулся. – Да, лечится. Двумя годами в клинике под постоянным присмотром врачей и огромным количеством лекарств, в том числе с пожизненным приемом. Твой психиатр назвал несколько клиник, которые могут взяться за мой случай, даже, если я захочу, анонимно. – Это хорошо, — кивнул Ватари, подходя к доктору еще ближе. Но тон его, в отличие от смысла слов, был скорее вопросительный. – Да… хорошо… — откликнулся доктор. – Мураки, — Ватари, не успев себя одернуть, подошел совсем близко и положил руку доктору на плечо, — что не так? Мураки вздрогнул от этого касания и глубоко, прерывисто вздохнул. Опустил голову. – Два года. — Его голос снова треснул, как оконное стекло, не вынесшее жара. — Я на два года выпаду из жизни. Это уничтожит меня и все, чего я успел достичь, понимаешь? Когда я вернусь, мне придется все начинать с нуля… – Хочешь сказать, что ты на это не способен? — Ученый осторожно придвинулся, почти касаясь грудью его спины. — Не способен начать с нуля — уже избавившись от безумия и обретя покой? Я не узнаю тебя, Мураки. Доктор усмехнулся и качнул головой. – Ты меня знаешь меньше месяца, — произнес он. – Зато я много о тебе слышал, — возразил Ватари. — И я уверен: ты справишься. Сдашь дела Онокэ-сану, он тебя заместит на время отсутствия. Лаборатория будет работать и ждать тебя. К тому же, мне кажется, два года — слишком короткий срок, чтобы ученое сообщество забыло такого блестящего хирурга, как ты. Мураки как будто невольно улыбнулся, вновь качнул головой и повернулся к Ватари. Рука ученого от этого сползла с плеча ему на грудь. – Лекарь. — Мураки осторожно, почти не касаясь, погладил Ватари по голове, путаясь пальцами в золотистых завитках. И от этого мягкого и безмерно осторожного движения ученому вдруг показалось, что на дворе — снова ночь, и снова нет никого вокруг, лаборатория тиха и пустынна, и снова, снова можно так стоять и называть друг друга на «ты»… — Лекарь… Сколько людей несут тебе свои проблемы? – Многие, — улыбнулся Ватари. – И я в их числе. — Пальцы доктора забрались чуть глубже, сжали затылок, и Ватари вздохнул прерывисто и сильно, скрывая дрожь. — И ты всех выслушиваешь и всем помогаешь… – Люди нуждаются в том, чтобы их слушали, — ответил Ватари и невольно откинул голову назад, к руке Мураки, прижимаясь. Улыбнулся шире. — А ты один из тех немногих, кто может и хочет слушать меня. Лекарь лекаря… – Я лишь благодарный пациент, — улыбнулся Мураки и, сделав небольшой шаг вперед, встал к нему вплотную. Сердце под ладонью ученого колотилось, как бешеное, его сильный быстрый стук чувствовался даже сквозь ткань пиджака и рубашки. Доктор обнял Ватари за плечи, притягивая к себе еще ближе, а ученый мог лишь послушно прижиматься, судорожно вцепившись в лацкан и край его пиджака, — взгляд, горящий, манящий и страстный, совсем не похожий на тот, в лаборатории, сумасшедший и темный, парализовал его и лишил на миг воли. Мураки наклонился, горячее дыхание снова коснулось лица ученого, стекла очков тихо скрипнули, столкнувшись, и доктор несколько секунд смотрел в глаза Ватари сквозь их двойную завесу — щурясь, словно глядел вдаль. – Ты ведь поцеловал меня тогда. — Едва слышный шепот сквозь парализующий взгляд. — Или это была лишь защита? Ученый медленно покачал головой. Нет. Защита, но не только она. Тогда впервые Ватари оформил свое смутное желание и позволил ему вылиться в этот поцелуй. Тогда он впервые признался себе, что хочет поцеловать Мураки. И не разрешил себе усомниться в правильности этого желания. Как и сейчас. Ватари приподнялся на носки, качнулся на них вперед и легко, словно пробуя вкус дорогого вина, коснулся губами сухих горячих губ доктора. И мир закружился от одного этого прикосновения, в голове словно сверкнула молния, стирая и выжигая из сознания все лишнее в эту минуту, забылось все, исчезли все преграды, и показалось вдруг таким глупым и нелепым предположение, что их взаимная симпатия не должна вылиться ни во что большее — большего хотелось, именно в этот миг сухой и робкой ласки хотелось до умопомрачения, и Ватари рывком прижался еще теснее, намереваясь углубить поцелуй, но… В лучших традициях жанра — стук в дверь, и голова ученого мгновенно прояснилась. Ватари шарахнулся назад, из объятий доктора, наткнулся на стол, едва не свернул какие-то бумажные стопки и, трясущимися руками оправляя очки, халат и растрепавшийся хвост, в один шаг оказался на середине кабинета. В дверь постучали повторно, Ватари поднял взгляд на доктора — тот выглядел несколько потерянно, но тут же встряхнулся и кивнул. – Войдите, — отозвался он. В кабинет вошел Онокэ — вполне ожидаемое явление для того, кто знал о его частых отчетах. – Мураки-сенсей, Ватари-сан, — поприветствовал он находящихся в кабинете и в ожидании распоряжений посмотрел на доктора. – Я пойду, Мураки-сенсей? — улыбнулся Ватари. — Не хотел бы вам мешать. – Да. — Мураки кивнул. — Мы… еще договорим с вами на эту тему, Ватари-сан. Ученый очень не хотел краснеть, но оно как-то само получилось, и Ватари пришлось завесить лицо волосами, чтобы проскользнуть мимо Онокэ и тех, кто ждал в приемной. «Что я делаю? — Добравшись до своего кабинета и прикрыв за собой дверь, Ватари прислонился к ней спиной и стянул очки. Потер глаза, переносицу и, не удержавшись, тронул кончиками пальцев губы. — Господи, да что же я творю?! Это же Мураки. Мураки, душевнобольной маньяк, который похитил Цузуки, который изнасиловал и убил Хисоку, который уничтожил столько людей…» Ватари мотнул головой. Нет, это все в прошлом. Это все — лишь его болезнь, и нельзя Мураки за нее винить. А что будет, если отделить доктора от его заболевания? Что будет тогда? А тогда останется блестящий хирург, гениальный ученый, потрясающей силы воли и неординарности человек. Человек, который притягивал ученого так, как тянет магнит железную скрепку, а эта скрепка слишком мала, чтобы противиться такой тяге, и рано или поздно под действием загадочной магнитной силы она должна прилепиться к его жесткому боку. Других вариантов нет. А впрочем, Ватари и не хотел их искать. Ученый вздохнул, надел очки и, отлипнув от двери, подошел к своему столу. Тот был весь завален документами, а компьютер — облеплен напоминалками. Работы — непочатый край, и ей, к сожалению, было абсолютно все равно, каково душевное состояние ученого. Ватари снова вздохнул и, как послушный зову хозяина слуга, сел за стол и принялся за дела. В конце концов, переживаниями он вряд ли что-нибудь изменит, а работу сделать стоило. Хотя бы ради поддержания имиджа увлеченного и ни о чем, кроме науки, не задумывающегося ученого.

***

– Ватари. Тихий, горячий выдох у самого уха. Ученый подскочил на стуле, роняя пробирки, с которыми работал, и оглянулся. Его встретила довольная донельзя улыбка Чеширского кота с лицом Мураки. – О господи… — Ватари картинно схватился за сердце. — Ты меня напугал. – Ты так заработался, что не заметил, как я вошел. — Доктор развернул его вместе со стулом к себе. — Я хочу тебя похитить до вечера. – В смысле? — не понял Ватари. — Ты имеешь в виду лабораторию? Так я всегда… – Я имею в виду свидание. Ватари замолчал, потрясенно глядя на доктора снизу вверх. Тот решительно и неотрывно смотрел ему в глаза, наклонившись к самому лицу ученого и взявшись за спинку и подлокотник кресла, так что Ватари оставалось только вжиматься в мягкую ткань под пристальным взглядом. – Свидание? — робко переспросил ученый. – Я предпочитаю называть вещи своими именами, — кивнул Мураки. И придвинулся еще ближе. — Ты согласишься пойти со мной на свидание? Ватари сглотнул. Твердый, жесткий и решительный тон Мураки просто пригвоздил его к месту, не оставляя никаких шансов уклониться от ответа. Да и ответа, похоже, Мураки ждал лишь одного, хотя… хотя было что-то в твердости и жесткости тона, взгляда, резких движениях, что почему-то напоминало ученому страх… – Соглашусь, — улыбнулся Ватари. — С тобой — соглашусь. Мураки замер от его слов, а затем шумно выдохнул. Прикрыл на миг глаза. – Не боишься идти на свидание с сумасшедшим? — тихо и совсем не жестко, как до этого, спросил он. – Нет, не боюсь, — качнул головой Ватари. — Ты же меня не боишься. Мураки улыбнулся и, открыв глаза, выпрямился. – На сегодня ты мой, — произнес он, и глаза его блеснули опасным огоньком. — Жду тебя на крыльце через десять минут. И, развернувшись, Мураки вышел. «Сегодня ты мой… — Ватари мотнул головой и, повернувшись в кресле, наклонился под стол — собрать осколки пробирок. — Мураки, Мураки… Ты просто неисправим». Ватари шикнул и потряс рукой: порезался об острый край. Капелька крови упала на пол, а ранка тут же затянулась. Ученый глянул на палец и вздохнул. «Я же шинигами. Что я творю? Мы ведь все равно не сможем быть вместе. И даже если Мураки изобретет эту свою таблетку бессмертия, Тацуми нам этого никогда не позволит… — Ватари вздохнул. Сегодня ему предстоял тяжелый разговор с секретарем. Ученый знал, что вряд ли сможет убедить Тацуми, и от этого становилось тоскливо. — А значит… А значит, нельзя. Значит, сегодня, Мураки, я тебе ничего не позволю. Ни тебе, ни себе…» Ватари выбросил осколки в мусорную корзину и, остановившись у зеркала, быстро расчесался, свободнее завязывая хвост и выпуская вперед крайние пряди. Набросил куртку и, взяв сумку, снова глянул в свое отражение. – Разыгрываем святую наивность, — шепотом сообщил он зеркалу. — И ничего себе не позволяем. Ни-че-го. Впрочем, он и сам знал, что вряд ли сможет выполнить эту установку. …Ватари никогда не бывал на свидании. Все отношения за всю его пятидесятипятилетнюю жизнь развивались стремительно, начинаясь с пробежавшей между ним и его избранником искры, страсти и постели и заканчиваясь скандалом и раздраженным хлопаньем двери. Никогда не было так, чтобы отношения текли медленно и неспешно, осторожно подкрадываясь к нему на мягких лапах, и никогда и никто еще не приглашал Ватари на свидание. Поэтому сходить надо было хотя бы чисто из любопытства — а как же это происходит? — а уж учитывая то, что приглашал Мураки, от предложения ученый отказаться просто не мог. «Свидание» оказалось вещью странной, но очень приятной. Оно включало в себя длинные разговоры на отвлеченные темы и двусмысленные, заставляющие краснеть комплименты, как будто случайные, но на самом деле до мелочей просчитанные легкие касания, от которых дрожь проходила по всему телу, подгибая мгновенной слабостью колени, и взгляды, от которых сердце заходилось в груди, — любующиеся и почти мечтательные. Включало оно в себя прогулку по тихим городским улицам, где шаги отдавались эхом от стен домов и любой шепот мгновенно взмывал в небо, и дорогой ресторан, где от одних цен Ватари перехватывало горло, а Мураки только усмехался и качал головой на слабые попытки ученого возразить против такого расточительства. – Я тебя пригласил, значит, я могу себе это позволить, — произнес доктор, когда Ватари стал уж слишком настойчив. — Позволь мне это решать. Ватари улыбнулся, услышав знакомые слова, и больше не возражал. Он отпустил себя и позволил себе забыть обо всем, что его когда-либо тревожило, просто наслаждаясь — прекрасным местом, выбранным с невероятным вкусом, и обществом человека, рядом с которым хотел быть давно. Они сидели не друг напротив друга, а, словно доверившись, боком, через угол, а под конец и вовсе почти соприкасались плечами, и руки их на столе лежали так близко, что через тонкую прокладку воздуха чувствовалось тепло кожи. Это ощущение будоражило кровь и сбивало мысли: несмотря на то что уже не запретны были ни объятия, ни поцелуи, именно это почти-касание давало чувство странной, таинственной близости, которой не нужно даже четкой и такой прозаичной физической связи. А потом, уже после ресторана, Ватари обнаружил, что свидание включает в себя еще и выполнение капризов — иначе он никак не мог объяснить то, что ему удалось затащить Мураки в кинотеатр. Всего-то и нужно было — ахнуть перед афишей и вслух, словно самому себе, заявить, что как-нибудь надо обязательно сходить на этот фильм, потому что в кино он не бывал со времен далекого несчастливого детства. Кто бы мог подумать, что Мураки, чуть прищурившись и наклонив на бок голову, спросит: «Хочешь — пойдем сейчас?» И кто бы мог подумать, что Ватари с совершенно счастливыми глазами ответит: «Хочу!»? И на следующие два с половиной часа — темный зал, огромный экран с каким-то захватывающим действом, мягкие удобные кресла едва не на самом последнем ряду, и Ватари уже на середине фильма, устав сидеть прямо, сполз ниже и устроился по-своему, чуть боком и прислонившись головой к спинке кресла и плечу Мураки. А доктор, понаблюдав за тем, как он возится, перекинул руку и, в лучших традициях жанра, обнял ученого, осторожно и нетребовательно, словно в любой момент давая шанс отстраниться. Но Ватари, снова повозившись, только устроился удобнее в новом положении и до самого конца фильма сидел так, улыбаясь тому, насколько банально-романтично все происходящее и насколько оно ему нравится. Завершился вечер пешей прогулкой до дома Ватари, растянутой так, что вместо тридцати минут они шли два часа. И все равно дом показался слишком быстро, а подъезд — слишком неожиданно. – Знаешь, у меня сегодня было первое в жизни свидание, — улыбнулся Ватари, когда они все же дошли и встали под козырьком. — И я рад, что оно было именно с тобой. Мураки улыбнулся в ответ и, заведя на миг руку за спину, вытащил ее уже с небольшой, едва раскрывшейся розой. Легкий всплеск магии Ватари предпочел не заметить и удивленно расширил глаза. – Как ты это сделал? — ахнул он, принимая цветок в ладони и зарываясь в него носом. Аромат розы пьянил и кружил голову, обещая невероятную эйфорию. Мураки ничего не ответил, только улыбнулся шире и легко, едва касаясь, провел кончиками пальцев по щеке ученого, отодвигая и закладывая за ухо золотистую прядь, цепляя дужку очков. Ватари замер. – Мне завтра придется уехать, — произнес доктор, и ученый вскинул на него глаза. — Одному. Так что завтра мы до вечера вряд ли увидимся. – Жаль… — вздохнул Ватари. Снова понюхал розу и, стараясь не реагировать на дрожь, бегущую по позвоночнику от ласковых касаний, спросил: — Тогда… до послезавтра? И улыбнулся с той самой святой наивностью в глазах, которой в нем на самом деле было много, но которой он не всегда давал волю. – Да… видимо, да, — кивнул Мураки, и ученый, на миг, словно случайно, коснувшись его ладони губами, развернулся к двери подъезда, но Мураки удержал его за плечо. — Ватари. – Да? — оглянулся ученый и… Он не успел ни понять, что случилось, ни среагировать. Мураки наклонился и мягко, ласково накрыл губами его губы — так целуют, ненадолго прощаясь, обещая новую встречу и новую ласку, и прежде чем ученый успел осознанно ответить, Мураки отстранился. – До послезавтра, — улыбнулся доктор и сделал шаг назад. А Ватари, мгновенно сориентировавшись и подчинившись словно бросившему его вперед инстинкту, шагнул вслед за Мураки и, обняв его за шею и приподнявшись на носки, сам прижался к его губам — более настойчиво, но все так же мягко, прощаясь. – До послезавтра, — шепнул он и, качнувшись назад, скрылся за дверью подъезда. …Квартира сразу открываться не пожелала, да и не мудрено: Ватари был в таком потерянном состоянии, что долго не мог вспомнить, какой ключ на его связке от этой двери и в какую сторону проворачивается замок. Попасть в квартиру ему удалось только с четвертого раза, и, едва ввалившись в прихожую, ученый сел на ближайший стул и запустил пальцы в волосы. Ватари не понимал, что с ним происходит. Настолько неожиданного, медленно и потихоньку нарастающего желания быть с человеком он не испытывал никогда. И несмотря на свою мягкость и осторожность, оно заглушало все: чувство долга, ответственности, страх и понятия о морали; желание ласковым теплым комочком нежилось в груди, пропитывая собою все другие чувства и ощущения, и кроме него временами в душе ничего не оставалось. Ватари боялся этого желания, боялся того, насколько оно всеобъемлюще, и боялся упасть в него с головой. Ведь ему так этого не хватало. Так не хватало абсолютного желания без примеси сомнений, абсолютной веры, абсолютной цели, к которой он мог бы идти, невзирая на препятствия… абсолютной любви. Что бы он ни говорил, как бы ни запирался, но ему не хватало чувств, эмоций, внимания и взаимной заботы, и поэтому, именно поэтому он забывался в науке и работе, как больной в тяжелом сне. Но этот сон болезнь не лечил, а только откладывал, и, ненадолго просыпаясь, Ватари снова оставался наедине с тоской… Так что же — он влюбился? Влюбился в Мураки от тоски и безысходности, от пронзительного одиночества? Ватари встал со стула и, медленно, задумчиво раздевшись и скинув обувь, прошел на кухню. Покатал розу в ладонях, чувствуя легкие покалывания шипов, и, налив в банку воды, поставил цветок в нее. Словно машинально, включил чайник и сел за стол, задумчиво рассматривая цветок. Влюбился. Он — влюбился. Было так странно, непривычно называть этим словом мягко, как котенок, ворочающийся в груди теплый шарик, который еще и от одного упоминания имени доктора начинал довольно мурчать. Для Ватари любовь всегда была яркой, ослепительной вспышкой, ударом по голове, острым жалом, накалывающим сердце, как булавка бабочку. Такой вспышкой для него когда-то стал Тацуми — яркие синие глаза, уверенный голос, сила и недоступность, похожая на вызов. Ватари вызов принял… но проиграл, согласившись на условия победителя и получив почетное звание лучшего друга. Как всегда после яркой вспышки, глаза ученого надолго заволокла тьма, и спокойно смотреть на мир вокруг он смог относительно недавно. А здесь — ни вспышки, ни оглушающей тьмы, лишь ласковый мягкий комочек в душе. И что же, это — тоже любовь? Этот котенок, трущийся о сердце пушистым боком, — и есть любовь? Да не ошибся ли он? В кармане брюк запиликал и завибрировал, извещая о напоминалке, телефон. Ватари взглянул на время и со вздохом поднялся. Что бы там ни было, как бы там ни было, а сегодня ему нужно поговорить с Тацуми. Поговорить и попробовать убедить — хотя Ватари, как никто, понимал, что во многом секретарь бывает невыносимо упрям. Но попробовать стоило. В конце концов, Ватари было, за что бороться.

***

Тацуми слушал ученого внимательно. Он всегда и всех слушал внимательно, казалось, не давая себе расслабиться ни на минуту. Он задумчиво кивал, временами переспрашивал, просил дополнительных пояснений, но по большей части только хмыкал, показывая, что слушает, да снова и снова, раз за разом перечитывал принесенную ученым копию заключения психиатра после обследования Мураки. А Ватари рассказывал. Рассказывал о том, как впервые заподозрил, что с доктором что-то не так, и как окончательно убедился, что Мураки, которого все искренне называли психом, маньяком и спятившим злым гением, на самом деле является в прямом смысле слова сумасшедшим. Рассказывал, опуская незначительные детали и подробности, о которых Тацуми не стоило знать, о ночи в лаборатории, которая поставила точку во всех исканиях и сомнениях ученого, когда стало ясно, что Мураки сам тяготится своей болезнью и понимает, что ему необходимо лечиться. Рассказывал историю доктора, так, как сам ее понимал, — о предательстве Саки и появившейся из-за этого фобии, о способах избавления от страха и замкнутом круге, в который доктор загнал сам себя, о борьбе и убийствах, которые воспринимались больным сознанием как акт мщения людям. – Я думаю, как у многих больных, у Мураки его фобия обострялась приступами, — очень уверенно говорил Ватари, стараясь не показывать волнения, которое его обуревало. — Ночь, полнолуние, стресс, погодные катаклизмы — все это факторы, которые непосредственно влияют на течение заболеваний подобного рода. Именно в эти периоды обострений Мураки и совершает свои убийства, чтобы таким образом защитить себя. Это достаточно специфичное проявление банальной по своей сути фобии, вроде тех, которые встречаются у многих людей: например, страх потерять ключи или не выключить утюг. Банальная защита от этих факторов — проверить карман или вернуться домой, а у Мураки, при всей специфичности его заболевания, — убить, по его мнению, агрессора. Его стремление похитить Цузуки и поквитаться с Саки также объясняется его болезнью: Цузуки, как, впрочем, и все шинигами, в приступы воспринимаются им как враги, которые не дают ему совершить необходимый для спокойствия ритуал, а желание собственными руками убить Саки — попытка борьбы с заболеванием, отомстить его виновнику и таким образом избавиться от первопричины, а вместе с ней — и от самой фобии. В случае Цузуки, кстати, накладываются несколько аспектов: банальное физиологическое желание, восприятие его как врага и стремление его подчинить и вывести из строя, плюс особенность характера — Мураки ведь нравится играть с людьми и следить за их реакцией. Поэтому доктор сконцентрировался на нем и ни на ком больше. — Ватари задумчиво поправил очки, вспоминая, все ли он рассказал, что собирался. — Что еще… Могу добавить только, что заболевание Мураки довольно успешно лечится, и доктор, похоже, всерьез намерен лечь в клинику. – И какова вероятность, что его смогут вылечить? — поднял Тацуми глаза. Ватари немного помолчал, прикидывая. – Где-то шестьдесят-шестьдесят пять процентов, — ответил он. — Вообще мой знакомый говорил мне, что фобии сейчас вылечиваются абсолютно в восьмидесяти двух процентах случаев, но, учитывая специфику и нестандартность проявления болезни, этот процент, конечно же, снижается, хотя остается достаточно высоким. Тацуми усмехнулся и, отложив листок с заключением психиатра, сложил руки на груди. – Все это, конечно, очень интересно, Ватари, но… — Он покачал головой. — Но не дает нам почти ничего. – Как не дает? — вскинулся ученый. — Это же полностью меняет всю картину происходящего! – Каким образом? — Тацуми приподнял бровь. — Ты доказал, что Мураки — сумасшедший, ну и что? От этого он не перестает быть убийцей и насильником. – Ты не понимаешь. — Ватари взмахнул руками. — Это в корне меняет все! Раньше мы считали, что Мураки действует осознанно, и на основании этого факта ему заочно был вынесен смертный приговор. Но его болезнь исключает возможность такого приговора! Он болен, он не отвечал за свои действия, а значит максимум, какой приговор может быть, — пожизненное содержание под стражей в психиатрической клинике. Лечение под нашим постоянным присмотром, а не смерть. Тацуми, при таком положении дел его совсем не обязательно убивать, чтобы пресечь новые преступления! – Смертный приговор — это не способ пресечь новые преступления. — Тацуми сузил глаза. — Это — плата за все, что он уже совершил. – Пусть так, — не стал спорить ученый. — Но неужели ты думаешь, что человек, сознающий, что он болен и что он из-за этой болезни совершает страшные преступления, не страдает от одного этого осознания в достаточной степени, чтобы ежедневно наказывать этим самого себя? Тацуми усмехнулся — такой злой, кривой и страшной усмешкой, какую Ватари у него увидел впервые за все тридцать лет общения. – Я понимаю, к чему ты клонишь. — Страшные, темные, суженные в озлобленном прищуре глаза, надменный голос. — Ты хочешь добиться отмены смертного приговора Мураки. Мой ответ: нет. Пока мой голос является совещательным и я имею право накладывать вето, Мураки никогда не оставят в покое. – Но почему, Тацуми? — Ученый поднялся с места и подошел к нему, с напряженной растерянностью глядя ему в глаза. — Почему? – Потому что то, что он сделал, не может быть оправдано ничем! — Секретарь неожиданно повысил голос, сверля Ватари взглядом из-за яростно сверкающих очков. — Ему нет оправдания! Он — убийца, на его совести — десятки смертей, и он не будет спокойно жить на свободе, что бы ты ни говорил! – Тацуми, он болен! Болен, слышишь? Ты обвиняешь его в том, в чем его вины нет, с такой болезнью невозможно справиться в одиночку! — Ватари взял секретаря за плечи. — Тацуми, вслушайся в то, что ты говоришь. Ты же бред несешь, неужели ты не понимаешь! Ты забыл, зачем мы стали шинигами, ты забыл наши обязанности? Мы не убиваем людей, мы не выносим им приговоры, мы лишь сопровождаем души в иной мир. Не ты ли сам мне это рассказывал? Мураки — случай, из ряда вон выходящий, но даже ему мы не имеем права выносить приговор, не имеем права его убивать. Я тебе предлагаю реальный выход из ситуации, но ты меня не слушаешь. Тацуми, каждый человек имеет право на свою смерть, это же первый постулат шинигами! Наш главный принцип — гуманизм, защита жизни человека до последнего, соблюдение времени его естественной смерти — наши правила! Тацуми, что с тобой случилось, что мне приходится тебе об этом напоминать?! – Какие красивые слова ты вспомнил! — Тацуми сбросил с плеч его руки. — Гуманизм! Ты бы лучше свой гуманизм на Хисоку направил, а не на Мураки! Он, если ты еще помнишь, твой друг и наш коллега, которого Мураки извел так, что даже после смерти нашим психологам пришлось потрудиться, чтобы привести его в рабочее состояние! Или ты уже забыл об этом, Ватари? Мураки так затуманил тебе разум, что ты думать не можешь ни о чем, кроме него! Ты так о нем печешься, словно он — твой друг, а не мы! Ты забыл свой долг? – Нет, свой долг я прекрасно помню. — Ватари упрямо мотнул головой. — И я считаю именно своим долгом препятствовать несправедливому приговору. Нельзя убивать человека, если его можно вылечить и пресечь так дальнейшие преступления. И если ты с этим не согласен, я пойду к начальству. – С чем? С этой бумажкой? — Тацуми одним движением сбросил листок с заключением психиатра со стола. — Ты можешь идти к кому угодно, и любой тебе скажет, что смутных обещаний о шестидесятипроцентном излечении недостаточно, чтобы отменить смертный приговор. Для этого необходимо как минимум девяносто процентов уверенности, подтвержденные психиатрами, и не людскими, а нашими. Так что хватит, Ватари. Ты никогда не сможешь доказать, что Мураки достоин отмены смертного приговора. Тацуми выпрямился, вскинув голову и с наслаждением победителя глядя на подавленного ученого. А Ватари… Ватари смотрел на секретаря и не мог поверить, что вот этот надменный, самодовольный, наслаждающийся своей победой и раздавленностью проигравшего тип и есть его друг. Такого Тацуми ученый не знал до сих пор и знать не хотел. Только вот неизменное чутье на эмоции, внутренний радар Ватари били тревогу: все не так, как кажется на первый взгляд. Эта надменность, это самодовольство — лишь маска, за которой секретарь прятался сам от себя, и Ватари не нужно было быть эмпатом, чтобы различить его истинные чувства. – За что ты так злишься на меня? — тихо спросил ученый, неотрывно глядя в глаза секретаря. — Я что-то сделал не так? Тацуми даже не вздрогнул и не позволил лицу выдать себя, но — Ватари прекрасно понял, что попал в точку. Потому что Тацуми отвернулся к своему столу и произнес: – Завтра ты подашь заявление об уходе из лаборатории Мураки, и в конце недели я жду тебя на работе. Напоследок постарайся достать расписание встреч доктора, может быть, нам удастся его поймать без риска для других людей. – Вряд ли, — покачал головой Ватари. Тацуми обернулся. – Определись, наконец, за кого ты играешь, Ватари. — Синие глаза сверкнули. — За нас или против нас. Ватари задохнулся, вскидывая на него гневный взгляд. Все у него случалось в жизни, но чтобы его — его, едва не самого преданного делу шинигами во всем Департаменте! — обвиняли в предательстве чуть ли не в открытую — такого еще не бывало никогда. – Обязательно. — Карие глаза ученого почернели, голос зазвенел, отражая гнев. — А тебе я бы посоветовал, наконец, определиться, что тебе важнее — справедливость или злоба на меня за то, что я посмел увлечься кем-то, кроме тебя. Ватари резко развернулся и, зло и отчаянно чеканя шаг, пошел к двери. – Ватари! — На окрик ученый обернулся, но лишь затем, чтобы мазнуть взглядом по ошарашенному Тацуми и бросить: – Разговор окончен. И выйти, хлопнув за собой дверью.

***

Спал в эту ночь Ватари плохо. Он то и дело просыпался и долго не мог уснуть, ворочаясь и превращая кровать в подобие птичьего гнезда. Мысли ходили по кругу, как ослик на веревочке, и все время возвращались к одному и тому же — к сегодняшнему разговору с Тацуми, и даже во сне неясные воспоминания о нем преследовали Ватари, не давая сознанию отдохнуть. Проснувшись в очередной раз после получасового забытья и глянув на будильник, ученый решил, что больше пытаться заснуть не стоит, — за окном уже занимался рассвет. И вместо того чтобы снова закопаться в одеяло и попробовать отключиться, Ватари повернулся на спину, заложив руки за голову, и невидящим взглядом уставился в потолок. Тацуми был прав. Черт подери, он был тысячу, миллион раз прав, как всегда бывал прав в подобных вопросах. И Ватари это понимал. Мураки достоин смерти — за все, что он совершил, за все, что он задумал, за все, что он мог еще совершить. Мураки достоин наказания, и Ватари раньше достаточно было вспомнить глаза Хисоки, чтобы растерять все сомнения на этот счет. Раньше — но не сейчас. Сейчас в мыслях, чувствах, в душе как будто стоял несокрушимый барьер — Мураки не может умереть. Просто потому, что Ватари ему этого не позволит. Душа ученого металась, раздираемая сомнениями и привязанностями — к Мураки и к Тацуми, между словами — правдивыми и справедливыми словами! — секретаря и собственными убеждениями, казавшимися не менее правильными. Мураки не виноват в своей болезни. Мураки не отвечал за свои поступки. Мураки должен жить. Мураки должен умереть. Мураки должен жить. Ватари повернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как сжимают горло и подбираются к глазам злые слезы бессилья. Он запутался — в мыслях и желаниях, в чувствах и сомнениях, в любви и долге. Муха, попавшая сразу в две паутины, он бился, пытаясь выбраться хоть из одной, хотя прекрасно знал, что у него нет шанса спастись. И, продолжая бороться, он думал: а может, не стоит? Может, нужно просто сдаться и пустить все на самотек, замереть ко всему безучастной куклой?.. Мураки должен жить. Мураки должен умереть. Рано или поздно Ватари придется сделать выбор. Рано или поздно ему придется определиться — с кем он воюет. Рано или поздно один из вариантов навсегда отпадет. Мураки должен жить. Мураки должен умереть. Дилемма, рвущая душу напополам так, что он в самом деле был готов разорваться — лишь бы не делать выбор, лишь бы не рыдать в подушку сухими, обжигающими злостью на себя и на весь мир слезами. Лишь бы… Но разорваться он не смог, а может, просто не успел. Вымотанный отчаянием, слезами и мыслями, он уснул, уткнувшись в мокрую подушку, и проспал до самого звонка будильника. …Утро принесло с собой, как ни странно, спокойствие. Истерзанная душа уже не могла породить прежних по силе эмоций, чувства притупились, голова стала ясной и легкой — вероятно, все же сказался крепкий сон. И вместе со спокойствием почему-то пришла уверенность: все решится именно сегодня, причем независимо от того, хочет этого Ватари или нет. Это просто случится, и все. И Ватари, как истинный ученый, принял факт таким, какой он есть, и смирился с ним, как с обыкновенной неизбежностью. День был грустным. Приказ Тацуми — тоже неизбежность, с которой пришлось смириться, и прямо с утра Ватари подал заявление об уходе, на ходу сочинив жалостливую историю про больных родственников на другом краю света. Онокэ вздыхал, качал головой, но обещал поговорить с Мураки об этом, как только доктор вернется. А Ватари стоял перед его столом, судорожно, до крови прокусывая щеку, — от одной мысли, что случится с Мураки, когда он узнает об уходе ученого, становилось так плохо и больно, что заглушить эту боль мог только солоновато-металлический привкус во рту. Тоска сжигала душу весь день. Все сошлось, как назло, вместе и разом: уход из лаборатории, к которой он успел за месяц привыкнуть — ведь к хорошему так быстро привыкаешь; отъезд Мураки — Ватари успел привыкнуть и к тому, что видит доктора каждый день; ссора с Тацуми — за все тридцать лет их общения они ссорились только два раза, и каждый раз Ватари невероятно переживал. Правда, ссора с Тацуми стояла не на первом месте, и обида была так сильна, что обычно с радостью идущий на примирение ученый не брал трубку, хотя звонки с номера Тацуми продолжались весь день. Ватари было все равно, чего хотел секретарь, по работе он звонил или хотел извиниться — ученый впервые за много лет не испытывал никакого желания с ним разговаривать, и впервые Ватари себе это позволял. Сегодня ему все равно. Сегодня можно — ведь сегодня он уходил из лаборатории, завершая один из самых, вероятно, счастливых периодов своей жизни. Период, когда его понимали. Правда, вечером, когда уже некоторые дела в лаборатории были закончены и Ватари собирал вещи дома, ученый все же взял трубку — чисто по необходимости, потому что скоро им снова вместе работать. Тацуми извинялся и очень искренне сожалел о том, что вчера сказал, но ни словом не обмолвился об ответе Ватари. Ученый грустно улыбнулся и сказал, что ничего страшного, он верит и прощает. И хотя прощение хотелось отложить на очень далекое «потом», Ватари себе этого не позволил — все-таки терять Тацуми он не хотел. Несмотря ни на что — ни на разрушающееся, по частицам откалывающееся доверие, ни на странное поведение секретаря, ни на сменившиеся и как будто обновившиеся собственные взгляды. Ватари не хотел терять друга в Тацуми. Странно, но — именно друга. Если раньше он втайне жаждал изменения их отношений, перехода от дружбы к чему-то большему, то теперь ему стала неожиданно ценна именно дружеская поддержка Тацуми. Именно потому, что лучшего друга, чем он, у Ватари, несмотря ни на что, никогда не было и не будет. А стоило Ватари закрыть телефон и привычно положить его на тумбочку рядом с будильником — в дверь его квартиры быстро и отрывисто позвонили. Ватари на миг замер, в недоумении прислушиваясь — не показалось ли? В эту квартиру к нему никто не приходил, да и немногие знали, что он вообще здесь живет. К тому же, позднее время — половина двенадцатого ночи — обеспечивало отсутствие различных случайных гостей. Однако спустя минуту ожидания звонок повторился, еще более отрывистый и нетерпеливый, и недоумевающий Ватари отправился открывать. «Кто бы это мог быть?» Глазка в двери не было, привычки спрашивать «кто там?» ученый не имел, поэтому просто провернул ключ в замке и осторожно выглянул на площадку. И застыл на минуту статуей. За дверью, едва освещенный мистически-тусклым светом подъездной лампочки, в своем неизменном белом плаще стоял Мураки. – Можно? — приподнял он бровь. Никакой даже попытки извиниться за вторжение — лишь напряженный голос, напряженный взгляд, напряженные движения в попытке скрыть какие-то чувства. Ватари очень боялся, что знает, какие. – Д… да… — запинаясь, ответил ученый и отошел от двери. А что еще он мог сказать? Не выгнать же с вежливой улыбкой позднего гостя на улицу. Тем более — какого гостя… — Проходи… Странно — весь день Ватари страдал оттого, что не видел Мураки, не знал, где он и что с ним, но сейчас — словно какая-то тугая пружина скрутилась у него в животе, при каждом движении посылая дрожь вверх по позвоночнику и подкашивающую слабость в колени. Это был вовсе не страх, нет, его дрожь, слабость и нервозность Ватари прекрасно знал; здесь было нечто другое — дикое предчувствие чего-то, что непременно, неизбежно должно сегодня случиться. Именно то, что должно все разрешить, все сомнения, все запутанные клубки судьбы, и Ватари, подчиняясь этому чувству, ждал чего-то мистического и таинственного, что Мураки всегда приносил с собой по ночам — неважно, при телефонном ли разговоре или странном ночном визите. Первом визите за все время их знакомства. – Переезжаешь? — Мураки, едва войдя в квартиру, окинул быстрым цепким взглядом коробки с вещами, которые ученый только что вытащил в коридор, чтобы ничего не забыть, и обернулся к Ватари. Резкое, чересчур сильное движение — плащ взмыл в воздух и описал дугу, челка откинулась с правого глаза назад, открывая его завораживающее голубое свечение. Ватари сглотнул и прикрыл дверь квартиры. – Да… — Он неуверенно повел плечами и, не зная, куда себя деть и как избавиться от слабости, прислонился к двери спиной. — Приходится… – Мне сегодня позвонил Онокэ, — прервал ученого Мураки. — Он рассказал, что ты подал заявление об уходе. Я бы хотел знать, что произошло. Надеюсь, ты понимаешь, что я не могу отпустить столь ценного работника без веской причины. Ватари не знал, что с ним происходит, но от одного сочетания резко-официального, напряженного тона доктора с их так быстро ставшим привычным «ты» у него холодел затылок и сердце начинало биться неровно, словно урывками. – Понимаю… — Ученый поправил очки и, не вынеся взгляда Мураки, отвел глаза. Вздохнул глубже, стараясь собраться с мыслями. — У меня в Германии есть родственник, двоюродный дядя, он прислал мне письмо, где написал, что серьезно болен, и просил срочно приехать, чтобы помочь ему. Ни у него, ни у меня больше никого из родных нет, поэтому я решил, что… Ватари, произнося все это чуть подрагивающим голосом, смотрел в пол и не успел никак среагировать, когда Мураки внезапно оказался рядом. Впрочем, даже если бы он смотрел на доктора в упор, вряд ли он бы успел что-либо предпринять, — столь резко и стремительно было движение. В следующий миг ученого с размаху и с силой вжали в дверь так, что непрочное дерево всхлипнуло, руки оказались сжаты в стальной хватке по обе стороны от головы, а лица снова, как тогда, в лаборатории, коснулось горячее дыхание. Ошарашенный Ватари расширенными глазами смотрел на доктора, взгляд которого был знакомо темным, страшным и словно неживым. – Не смей мне врать. — Низкий, почти звериный, яростный рык, и с каждым словом пальцы на запястьях ученого сжимались все сильнее — еще немного, и кости затрещат. Ватари как-то отстраненно подумал, что точно останутся синяки. — Не смей, слышишь?! Я знаю, почему ты решил уйти. Ты меня испугался, ведь так, ты испугался и решил сбежать от меня, чтобы я тебя никогда не нашел! – Мураки… — выдохнул ученый, но его с силой встряхнули, и Ватари зажмурился на миг, больно ударившись затылком о дверь. – Ты испугался моей страсти, испугался того, что я могу с тобой сделать, — о, ты прав, это действительно должно быть страшно… — Горячечный, лихорадочный шепот в приоткрытые губы. Ватари распахнул глаза и встретился взглядом с сумасшедшими, страстно-азартными глазами доктора. — Ты прав, этого стоит бояться, от этого стоит бежать, но ты не учел одного — не нужно было искушать судьбу, ты должен был бежать сразу же. Но теперь ты никуда не сбежишь, ты попался, и я тебя никогда никуда не отпущу, слышишь?! Я свяжу тебя, я прикую тебя цепями, но ты никогда, никуда от меня не уйдешь… Страшный шепот и страстные слова, горящий взгляд и горячее тело, резкая сила и боль в руках — у Ватари кружилась голова, в глазах туманилось от диких ощущений, коридор потонул во мраке и, казалось, в целом мире не осталось ничего, кроме сумасшедшего Мураки. – Ты останешься со мной навсегда, слышишь, навсегда… — шептал доктор, вжимая ученого еще сильнее в жесткую дверь, так, что становилось нечем дышать. — Ты мой наркотик, и даже если ты не хочешь, ты будешь со мной, я не позволю тебе уйти, не позв… Шепот оборвался, а Мураки потрясенно охнул, когда к его губам, глотая слова и безумие, прижался губами Ватари. Слишком близко был доктор, слишком много уже было дозволено, чтобы ученый смог удержаться — от нежных и ласковых поцелуев, от того, чтобы прижаться к горячему телу самому, выгибаясь, от того, чтобы, превозмогая боль, ласково гладить кончиками пальцев костяшки судорожно сжатых ладоней, словно успокаивая: все хорошо, все в порядке. И — всего через несколько секунд ладони стали медленно разжиматься, Мураки чуть отстранился, позволяя ученому свободно дышать, но — лишь чуть-чуть. Он продолжал прижимать ученого к двери; выпустив его запястья, он положил ладони Ватари на плечи, чуть сжимая и отвечая на поцелуй с той же нежностью, с которой целовали его, словно вмиг перестав позволять себе большее. – Не оставляй меня… — Тихий, отчаянно-безнадежный шепот. Мураки склонил голову ученому на плечо, упираясь лбом в дверь, и обнял его за талию. — Прошу тебя, не оставляй… Ты единственный, кто может остановить мое безумие, ты мой лекарь, и если тебя не будет рядом, я окончательно сойду с ума… Ватари закрыл глаза. Запястья ныли, голова болела от ушиба, и в душе появилась какая-то странная, разочарованная пустота. Его временное помутнение прошло, настало время горькой реальности, а вся эта реальность заключалась в чертовой дилемме: жить Мураки или нет. И зависело это решение всего от одного слова… – Я… — Ватари повернул голову и, не открывая глаз, шепнул доктору на ухо: — Я нужен тебе только потому, что могу тебя остановить? И пустота в душе вопросительно замерла, прекратив втягивать в себя чувства, и сердце стукнуло и тоже застыло, готовое разлететься на миллион осколков — от одного слова… – Нет… — едва слышно шепнул Мураки, качая головой. — Ты… Ты мне просто нужен, Ватари. Просто нужен… Ученый распахнул глаза. Безумная улыбка Чеширского кота висела в воздухе, отражая сумасшествие этой ночи. Невозможные, невероятные слова висели рядом с ней, и от них вместо сердца на осколки разбилась реальность, стала такой смешной и глупой дилемма — кто же выбирает из двух вариантов один? Когда есть два варианта — по закону сумасшедшего мира, где все правильно, все верно, все дозволено, выбирается третий вариант. И Ватари с радостью выполнил этот закон. Ученый обнял доктора за плечи и мягко погладил его по голове, пропуская сквозь пальцы белые пряди. – Ты мне тоже нужен, Мураки… — выдохнул он так, чтобы дыхание коснулось шеи и уха; доктор вздрогнул, попытался поднять голову, но Ватари не дал ему этого сделать и прижался к чувствительной коже губами. Изумленный вздох в награду. Ватари скользнул губами по линии ворота и поднялся к уху, прихватив осторожно мочку. Металл сережки похолодил язык, и Ватари держал его во рту, пока он и маленький красный камушек не потеплели. – Что ты делаешь… — Мураки крепче прижал ученого к себе, и Ватари слышал, как участилось его дыхание. Улыбнулся и потерся носом о его щеку. – То, к чему все давно шло, — ответил он. — Или тебе не нравится? Мог бы не спрашивать: крепкие объятия и хриплое, частое дыхание, дрожь от любого, самого простого действия говорили сами за себя. Мураки с силой выдохнул и усмехнулся. – Нравится, — ответил он и, подняв голову, легко коснулся губами губ Ватари — словно дразнил, вынуждая податься за собой вперед и углубить поцелуй. А Ватари, выгнувшись в инстинктивном желании — почти необходимости прижаться еще крепче, еще теснее, послушно подался вперед, ловя на лету довольный стон. …Все было правильно. Весь их разговор, все происходящее, вся эта ночь была правильной. До последнего движения, до последнего слова — правильной в своем безумии и дикости. Все было верно и единственно возможно, хотя еще за час до визита Мураки ученый поклялся бы, что ничего подобного не может произойти. Но — это же Мураки. Мураки, предсказать которого порой было невозможно. Мураки, который всегда добивался того, чего хотел. Мураки, которого всегда окутывала мистическая дымка таинственности и который, несмотря ни на что, так и остался для Ватари неразгаданной загадкой. Мураки, который ставил с ног на голову привычный мир. Все было правильно, хоть и безумно, единственно верно, хоть и немыслимо. То, что путь до спальни был преодолен в несколько секунд, — а впрочем, Ватари не следил за временем. То, что ученый не дал Мураки раздеться и медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением, по пуговице расстегивая и прижимаясь губами к обнажившейся разгоряченной коже, сам стянул с него рубашку и бросил на пол — понятия не имея, что на него нашло. То, что, усмехнувшись совершенно сумасшедшей усмешкой, ученый одним движением опрокинул Мураки на кровать и сам сел сверху, заглядывая доктору в глаза. И замер на несколько секунд, пораженный увиденным. Радость. Неприкрытая, невероятная, щедро справленная страстным огнем. И улыбка. Широкая улыбка человека, который уже отчаялся чего-то добиться и на которого вдруг, неожиданно, свалилось то, чего он так добивался. Страсть, лишь чуть разбавленная нежностью, желание, заставляющее сжимать объятия все крепче, и… ожидание. Покорное ожидание. Ожидание лошади, которая ждет лишь легкого касания уздечки, чтобы подчиниться воле седока. Ватари понял, что сходит с ума. Все в мире перемешалось, перетасовалось, как в карточной колоде, вмиг смешались все масти, свет и тьма, добро и зло, правда и ложь — все было вместе, вперемешку, словно отраженное в кривом зеркале, измененное до неузнаваемости. И в этом хаосе, в этом диком нагромождении бессмысленных систем — моралей, законов и правил, они остались одни. Замершие, утонувшие друг у друга в глазах и в общем безумии, они не решались разорвать касание — ладоней, тел и взглядов, объединившее, связавшее их и навеки приковавшее друг к другу. А потом один из них набрался смелости и только губами, с лихорадочным огнем в глазах и безумной улыбкой шепнул: – Хочешь? И другой покорно ответил: – Хочу… И первый окончательно сошел с ума от этой покорности. …Колода шелестела кругом, тасуясь и перетасовываясь, силясь втянуть в свою бессмысленную системность выпавшие из нее карты, но — сделать это ей уже было не суждено. У них уже своя колода и свои правила, по которым тасуй, не тасуй — они все равно будут вместе. Потому что в колоде из двух карт разделить их невозможно. У них была своя правда и своя мораль. Правдивая в своем безумии. Безумная в своей правдивости. Правда, которой нет места в общей колоде. Правда, которую они закрепили в эту ночь. …Распахнутые, расфокусированные, растерянные и такие беззащитные глаза. Искусанные, алые и припухшие от поцелуев, влажно поблескивающие, приоткрытые губы. Горящие темными пятнами под бледной кожей скулы. Прилипшие от пота ко лбу и вискам, растрепанные, мягкие белые волосы. Сумасшедшая ночь срывала маски и с каждым слетевшим с губ стоном уносила их прочь. Почти светящиеся в темноте желтые глаза, занавесом закрывшие мир вокруг рыжие волосы, уверенные, мучительно-тягучие и сладостные ласки. Длинные пальцы, знающие тело, казалось, наизусть. Мягкие губы, умеющие вовремя поймать стон и сцеловать боль. Сила и жажда в каждом движении. Ночь срывает маски со всех. И только висящая в воздухе кошачья улыбка всегда неизменна. – …Вата… ри… …Хриплый шепот сквозь зубы и зажмуренные глаза, закушенные губы в отчаянной попытке сдержаться. – …Ва… тари… …Стон, долгий, умоляющий, когда думать о гордости уже невозможно и все, что остается — молить мучителя о пощаде. – Ютака! …Вскрик. Такой желанный, такой дорогой, такой ценный. До синяков, судорожно сжимающие плечи ладони, бегущие слезы из-за крепко зажмуренных век. Кончики пальцев, собирающие соленые капли. – Кадзутака… — Едва слышный выдох, высушивающий мокрые дорожки. И снова, уже увереннее: — Кадзутака. — Почти по слогам, словно перебирая имя во рту, как четки в руке. И в завершение короткое: — Кадзу… — И ласковый поцелуй.

***

Ватари проснулся первым — от двух факторов сразу: от того, что у него онемела левая рука, от шеи до локтя, и еще от того, что прокравшееся мимо туч и домов утреннее солнце било ему аккурат в лицо. Ватари приподнял веки, но тут же зажмурился от яркости и отвернулся, уткнувшись лицом в волосы Мураки. Тот спал у ученого на плече, зарывшись носом ему в шею и щекоча кожу размеренным дыханием, и когда Ватари снова через несколько минут открыл глаза, первое, что он увидел — лохматый белый затылок. Ватари улыбнулся и осторожно, чтобы не разбудить доктора, поцеловал его, чувствуя мягкую ласку волос на губах. «Господи… Что же я наделал…» Ватари осторожно сжал и разжал пальцы левой руки, стараясь вернуть им чувствительность. Мураки от этого действия заворочался, нахмурился и, повозившись, сполз с плеча ученого на подушку. Вздохнул и снова затих. Размеренное, ровное дыхание ясно показывало, что доктор спит. Ватари улыбнулся еще шире и отмахнулся от назойливо-отчаянных мыслей о неправильности происходящего. Все правильно. Только так и должно было быть. Сумасшедшая, безумная ночь закончилась, но реальность оказалась не менее сумасшедшей. Колода идеального мира с четким делением добра и зла перетасовалась, смешивая понятия, и поделать с этим уже ничего нельзя. Но, впрочем, Ватари, всегда живший по принципу третьего варианта, с легкостью принял новый, неправильный мир. В конце концов, ему было, с кем его разделить. Ватари с улыбкой наклонился к доктору, легко и мягко, почти неощутимо коснулся губами его виска и, аккуратно высвободившись из его объятий и выпутавшись из сбившегося одеяла, ушел в душ. Вернулся в комнату ученый минут через двадцать — отжимая полотенцем мокрые волосы, стараясь не цеплять прядями дужки очков и тихо-тихо, стараясь не скрипеть половицами, на носках переступая с ноги на ногу. Прохладная вода заставила ученого проснуться окончательно, и вместе с ясностью разума пришло неожиданное осознание, что солнце находится как-то странно высоко. Взгляд на будильник подтвердил опасения: было одиннадцать утра, Ватари забыл вчера поставить сигнал, и то, что его телефон еще не разрывался от звонков, объяснялось разве что вчерашним заявлением об уходе. Ватари вздохнул, но переживать по поводу опоздания ему совершенно не хотелось — в конце концов, причин для переживаний у него и так предостаточно, одна из которых сейчас благополучно спала в его кровати. Поэтому, более-менее высушив волосы, Ватари, как ни в чем не бывало, повернулся к зеркалу и стал расчесываться. Отработанные до автоматизма, каждодневные, уверенные и плавные движения вводили в транс — своей размеренностью и привычностью. Очень скоро мысли Ватари унеслись далеко от зеркала и расчески, несмотря на то что волосы после бурной ночи были сильно спутаны. Требовалось срочно составить план дальнейших действий — после того, что произошло, он не мог оставить все так, как есть, и исчезнуть. Слишком много его привязало к Мураки, слишком сильна была эта связь. И как ни странно, Ватари скорее смог бы порвать со своей прежней жизнью, чем с Мураки. Но и этого он не хотел делать. Кто же выбирает из двух вариантов, когда есть третий?.. Ватари так задумался, что не заметил, в какой именно момент со стороны кровати послышалось тихое шевеление. Только когда по комнате прошелестели тихие шаги и в зеркале показался Мураки, ученый вздрогнул, возвращаясь к действительности, и улыбнулся. – Доброе утро, — произнес он, глядя через зеркало в глаза доктору. Тот кивнул в ответ, подошел и обнял ученого за талию, притягивая к себе. – Доброе… — Мураки прикрыл глаза и прижался щекой к волосам Ватари. Ученый улыбнулся шире и, расчесав последнюю прядь и отложив расческу, чуть откинулся назад, опираясь спиной ему на грудь. – Знаешь, я не поставил будильник, и мы проспали работу, — сообщил Ватари, впрочем, без тени огорчения в голосе. Отражение Мураки улыбнулось, и ученый не смог не отметить, насколько соблазнительно доктор выглядит: взлохмаченные волосы, алые от поцелуев губы, а на плечах — только небрежно накинутая рубашка, застегнутая на три пуговицы и едва-едва дотягивающаяся до бедер. Определенно, никого более соблазнительного Ватари не видел, и вкупе с горячим теплом тела и силой объятий этот вид заставил его чуть нервно сглотнуть. – Ничего страшного. — Глаза Мураки заблестели — конечно, он не мог не видеть, как ученый на него реагирует. — Я позвоню Онокэ, скажу, что задержал тебя. В конце концов, я начальник лаборатории и имею на это право. – О да, — рассмеялся ученый и положил ладони ему на руки, хитро глядя в зеркало. — Ты имеешь все права. И не только потому, что ты начальник лаборатории. Мураки улыбнулся — чуть-чуть, едва заметно, словно пряча улыбку в уголках губ и не желая ее показывать. Руки на талии ученого сжались чуть крепче, одна ладонь, высвободившись, охватила его запястья, удерживая, и доктор, блеснув глазами, наклонился, прижимаясь губами к шее Ватари — аккурат под волосами. Ученый прикрыл глаза и откинул голову, млея от мягких касаний. – Ты мой… — У Ватари был миллион возражений на это заявление, от шутливых до серьезных, но Мураки мягко провел губами по шее вверх, к уху, и пробежавшая по всему телу дрожь перехватила слова у самого горла. Доктор улыбнулся, его руки сжались только крепче, когда Ватари непроизвольно дернулся — высвободиться, обнять и притянуть к себе еще ближе, — и ученому оставалось только вздрагивать и вжиматься в Мураки спиной. А доктор поднялся к уху, мягко, дразняще его поцеловал и через секунду горячо выдохнул: — Мой шинигами… Ватари распахнул глаза, мгновенно возвращаясь в реальность. Сердце в груди, казалось, от потрясения вовсе перестало биться, горло и губы мгновенно пересохли, от лица отхлынула кровь. Мураки, чуть прищурившись, словно глядя вдаль, наблюдал в зеркало за метаморфозами ученого, и хотя Ватари прекрасно понимал, что глаза и лицо выдали его с головой, все же он попытался выдавить растерянную улыбку. – Что? — тихо, мгновенно севшим голосом переспросил он. «Господи, я ведь ослышался, правда? Ведь это просто мой страх, да?» – Ты же не думал, что я не догадаюсь, — усмехнулся Мураки. Усмешка — спокойная, тщательно скрывающая ярость, которую Ватари давно научился различать во взгляде доктора, и… холодная. Такая холодная, циничная и жесткая, что Ватари интуитивно, почти не отдавая себе в этом отчет, раньше, чем успел подумать, напрягся и дернулся. Но Мураки держал его крепко, к тому же, доктор больше и физически сильнее, так что сопротивляться было бесполезно. Затылок ученого похолодел от нахлынувшей паники, пальцы задрожали и подогнулись, слабея, колени. Одна мысль — «что же теперь будет?» — билась виски вместе с надрывным стуком сердца. Что теперь будет? Что?.. Но — паника стихла так же мгновенно, как и появилась. Ученый расслабился, обмякнув тряпичной куклой, и, закрыв глаза, опустил голову. Не все ли равно, что будет теперь? Ведь когда-нибудь это должно было случиться. Когда-то Мураки должен был узнать. И то, что это случилось сейчас, — хорошо. Отпала необходимость постоянной лжи, наступило время открыть карты, и Ватари почувствовал совершенно неожиданное облегчение — он так устал играть в одиночку, так устал нести на себе груз своих мыслей и метаний, что сейчас, когда все должно было разрешиться, мог только с благодарностью ждать исхода. Какого угодно, главное — покончить со своими сомнениями и треклятой дилеммой между тем, что должен, и тем, что желал. – Когда ты понял? — Тихий, усталый вопрос, не поднимая головы. Мураки за спиной ученого усмехнулся. – Я начал тебя подозревать с самого собеседования, — ответил он. — Ты слишком много знал, Ютака, и слишком много вольностей себе позволял. Так себя не ведут двадцатипятилетние мальчишки, недавно окончившие институт. Но тогда я списал это на свою паранойю, тем более что твоей ауры я не чувствовал. К тому же… — Глаза Мураки снова блеснули, и он прижался губами к уху ученого. — Ты был так очарователен… Уверен, именно на это и рассчитывали твои начальники, посылая ко мне тебя, — на то, что ты меня очаруешь и я забуду обо всем. Должен признать, они почти не ошиблись. Цузуки остался невредим только благодаря тебе. Он стал мне просто неинтересен, когда появился ты… — Мураки чуть отстранился и, подняв руку и удерживая ученого другой, взял Ватари за подбородок, запрокидывая его голову и заставляя смотреть в зеркало. — Но ты очень много темнил, и хотя твой подход ко мне был довольно оригинален для такого задания, я все же понял, что с тобой все не так просто. Когда я привез тебя в свою лабораторию, я уже был почти уверен, что ты шинигами. Ты сам это подтвердил в первый же день, отправившись на поиски Цузуки, но, понаблюдав за твоими передвижениями, я понял, что найти его иначе как по счастливой случайности ты вряд ли сможешь. У тебя очень слабая, редко проявляющаяся аура, и вся твоя сила — лишь в твоей гениальной голове. — Мураки усмехнулся. — Так что за судьбу Асато я не беспокоился. Знаешь, за тобой было очень интересно наблюдать, временами ты казался почти человеком, и я не хотел лишать себя такого зрелища. И только потом, много позже, я смог себе признаться, что просто не хочу тебя никуда отпускать… — Доктор зарылся лицом в волосы ученого и немного помолчал, тяжело дыша Ватари в затылок. — Когда исчез Цузуки, первое, что я подумал, было: я больше не увижу тебя. Я не спал ночь и только тогда понял, что начал от тебя зависеть. Тогда я понял, что ты мой наркотик, Ютака, и видит Бог, если бы ты на следующий день не появился, я бы не дал спокойно жить ни одному шинигами Мейфу, пока не нашел бы тебя. Но ты появился… — Мураки поднял голову и посмотрел Ватари в глаза через зеркало. — Почему? – Что? — Ученый едва разлепил пересохшие губы, чтобы выдавить сиплый шепот. – Почему ты тогда вернулся? — Руки Мураки сжались еще крепче, так, что у Ватари перехватило дыхание. — Ты ведь выполнил свое задание и мог спокойно вернуться в Департамент вместо того, чтобы рисковать в моей лаборатории. Что тебе от меня понадобилось? Голос злой, глаза сужены, но Ватари видел в этой злости бессильное отчаяние — так человек отчаянно и зло хватает руками воздух, стараясь удержать призрака. – Я понял, что с тобой что-то не так. — Ученый говорил тихо, не сводя глаз с их отражения в зеркале. — Понял, что все, что я о тебе слышал, лишь отдаленно похоже на правду. Я выпросил у Тацуми еще две недели, чтобы разобраться, что с тобой происходит, и попытаться помочь. — Ватари осторожно, мягко погладил запястья доктора кончиками пальцев, чувствуя, как под тонкой кожей бешено колотится пульс. — Я ведь видел, что как-то на тебя влияю. Я не мог оставить тебя одного. Мураки усмехнулся, и его усмешка была такой горькой, что Ватари стало больно. – Самопожертвование, — хмыкнул доктор. — Ты весь в этом, Ютака. Жертвовать собой в интересах других — твое кредо. И ты можешь это сделать даже ради врага… – Ты не враг. — Ватари покачал головой. — И это не самопожертвование. – А что же тогда? — Мука во взгляде, и пальцы судорожно сжались на запястьях ученого. — Что? Ватари глубоко вздохнул и на миг задержал дыхание. Сердце, отмершее от паники, теперь глухо и настойчиво билось в ребра, словно подталкивая: скажи… – Ты не думал, что я мог просто влюбиться? — Ученый прикрыл глаза. Больше всего он боялся сейчас видеть лицо доктора. — Просто влюбиться, так же, как многие? И поэтому не смог тебя оставить, поэтому вернулся, поэтому хочу тебе помочь, и… — Ватари прерывисто вздохнул. Горло сдавило — от одной мысли, что он должен был сейчас сказать. Заведомую ложь, неправду, бросающуюся в глаза, но — необходимую. Необходимую, потому что, как истинный ученый, не умел тешить себя иллюзиями. — Я ничего от тебя не требую. Я понимаю, я для тебя — лишь спасательный круг, за который ты хватаешься. Только, прошу, позволь мне помочь тебе, и я… Резкий рывок, разворот за плечи и — жесткий, почти грубый поцелуй. Так целуют от избытка эмоций, странных, нечеловечески сильных чувств, стараясь выразить поцелуем все, все сразу, потому что терпеть и медлить просто невозможно. Ватари задохнулся, давясь словами, и беспорядочно зашарил руками вокруг, пытаясь восстановить равновесие, — Мураки прижимал его к себе и от этого наклонял так, что ученый почти висел в его объятиях. В конце концов, не найдя ничего, Ватари вцепился в рубашку доктора и, как мог, ответил на поцелуй. – Мой… — Мураки почти тут же отстранился и стал беспорядочно целовать лицо ученого — лихорадочно, исступленно, словно в горячке, не прекращая нашептывать: — Мой… мой, мой, мой… Мой лекарь, мой наркотик, мой шинигами, мой… Мой Ютака… — Доктор с совершенно безумной улыбкой вновь отстранился и заглянул ученому в глаза, сжимая в ладонях его голову и путаясь пальцами в золотистых завитках волос. — Тебя ведь зовут Ютака? Ватари Ютака? – Д… да… — Ученый на миг оторопел, подумав, что у доктора снова начался приступ, но — почти тут же облегченно улыбнулся, смеясь над своими глупыми мыслями. — Да, это мое настоящее имя. – И ты ученый? — все с той же улыбкой спросил Мураки. – Ученый лаборатории Энма-Те, — подтвердил Ватари. – И ты меня старше? Ватари рассмеялся и обнял его за шею. – На одиннадцать лет, — кивнул ученый. Мураки рассмеялся вместе с ним — тихим, чуть хриплым, словно кашляющим смехом. – И как же тебя угораздило влюбиться в сумасшедшего? — Мураки чуть сжал затылок ученого и прижался губами к его виску. – Боюсь, с моей тягой всем помогать это было неизбежно. — Ватари снова прикрыл глаза и, более-менее восстановив равновесие, притянул доктора к себе. — К тому же, только такой сумасшедший, как ты, мог меня выслушать и не посмеяться над моими бедами… Смешно, Кадзу: во всем мире только мы с тобой могли друг друга понять… – Это не смешно. — Мураки качнул головой. — Это правильно, Ютака. Правильно. Да. Правильно. Ватари улыбнулся, приоткрывая глаза и прижимаясь к доктору еще крепче. Так хорошо и важно слышать от Мураки это слово и понимать, что он тоже — тоже… — ни в чем — ни в чем! — не сомневается. Так же, как и Ватари, который со своим признанием отбросил все сомнения. Теперь для него была лишь одна дорога — вперед, и без вариантов. И висящая в воздухе рядом морда Чеширского кота одобряюще улыбалась такому решению. Кстати, о Чеширском коте… – Кадзу. — Ученый чуть отстранился, нахмурившись. – Что? — Мураки наклонился — стекла очков снова столкнулись и скрипнули, цепляясь креплениями. – У меня есть предложение, — шепнул Ватари. — Только обещай, что выслушаешь меня до конца. – Хорошо. — Мураки тоже напрягся, его голос похолодел, и ученый успокаивающе погладил его по голове, перебирая белые пряди. А затем закрыл глаза, прижался пылающей щекой к его щеке и — заговорил…

***

– Хорошо. Долгая, сосредоточенная тишина. – Кадзу, ты понимаешь, какой это риск? – Я сумасшедший, но не дурак, Ютака. Я сказал: хорошо. Ты слишком многое бросаешь ради меня, чтобы я мог отказаться. – Но ведь рискуешь сейчас в первую очередь ты, и я… – Позволь это мне решать. Фраза-заклинание. Вздох. – Мы будем редко видеться… – Да. – Раз в неделю, может быть, даже реже… – Да. – Ни писем, ни звонков, ничего. Я даже не смогу тебя известить, если не приеду. – Да. – Ты согласен? Новый вздох и крепкие объятия. – Не могу же я позволить, чтобы ты жил с сумасшедшим маньяком. — Усмешка. — Да. – Кадзу… – Да? – Я люблю тебя.

***

Спустя три дня Мураки исчез. Шинигами искали его везде, где только возможно, проверяли все пути, какими он мог уехать из страны, но — ничего не нашли. Доктор просто растворился в воздухе, как будто и не было никогда такого человека — Мураки Кадзутаки. Конечно, первые же вопросы посыпались на Ватари — он ближе всех находился к доктору и должен был знать хоть что-то. Однако ученый лишь недоумевающе пожимал плечами. – Я понятия не имею, где он, — очень натурально изумлялся Ватари секретарю. — Я пришел на работу, чтобы забрать документы, а там все на ушах стоят: Онокэ на неопределенный срок назначен исполняющим обязанности начальника лаборатории, Мураки исчез, ни слуху ни духу о нем, даже Онокэ не в курсе, что произошло… Мне Мураки тоже в своих действиях не отчитывается, так что вряд ли я чем-то могу помочь. И все было бы хорошо, если бы при одном из таких его ответов не присутствовал Хисока. – Тацуми, — позвал шинигами секретаря, когда Ватари ушел. Его голос был растерянным и потрясенным. — Ты… ты знаешь, что он лжет? Тацуми оглянулся на него и чуть сузил глаза. – Ты уверен? — спросил секретарь. – Абсолютно, — кивнул Хисока. Тацуми отвернулся и задумчиво посмотрел на дверь, недавно закрывшуюся за ученым. – Не говори об этом пока никому, — попросил он через минуту. — Я разберусь с этим сам. Хисока вновь кивнул. …На Ватари даже не пришлось особо давить — он никогда не умел противиться настойчивости секретаря, а уж сейчас тем более. Тацуми прекрасно знал слабости ученого и виртуозно на них играл — впервые, пожалуй, за все их общение. Когда Ватари врал, его было достаточно нетрудно запутать и поймать на противоречии, и Тацуми бессовестно этим воспользовался. Результат не заставил себя ждать: полчаса запирательств — и Ватари сорвался. – А если я и знаю, где сейчас Мураки, что с того? — Ученый всплеснул руками. Карие глаза горели рыжим пламенем — отчаянным и упрямым. — Я все равно никогда вам об этом не расскажу! Тацуми на миг замер, потрясенный таким заявлением. – Почему? — спросил он, растеряв в это мгновение всю свою настойчивость и весь свой натиск. – Потому что вам не нужно его находить. — Ватари упрямо и в то же время странно умоляюще посмотрел ему в глаза. — Поверь мне, Тацуми: не надо его вам сейчас трогать. Просто не надо. Секретарь сузил глаза, резко выпрямился — словно вырастая над головой сидящего ученого угрожающей громадой. Злость мгновенно заклокотала внутри, поднимаясь к губам ядовитой горечью слов. – Ты опять за свое. — Кривая усмешка больше походила на злую, отвратительную на таком всегда спокойном и красивом лице гримасу. — Бедный несчастный сумасшедший Мураки, ах, его надо пожалеть, а не убивать! Тебе самому не противно? – Тацуми. — Ученый покачал головой. — Не надо. – Что «не надо»? — Тацуми наклонился и схватил его за плечи. — Ватари, да очнись же ты! Ты слышишь, что ты говоришь?! Ты покрываешь убийцу, насильника, маньяка! – Я покрываю человека, который хочет изменить свою жизнь. — В карих глазах словно выросла стена — нерушимая, непробиваемая стена уверенности. — Тацуми, я понимаю, что ты прав. Ты миллион раз прав, это очевидно. Но… в этом мире есть и другая правда. – Какая? — Секретарь встряхнул Ватари за плечи. — Какая правда? Ученый грустно улыбнулся. – Моя правда, Тацуми. Моя… — Он вздохнул и отвел глаза. — Помнишь, ты как-то назвал меня «лекарем человеческих душ»? Так вот, мне кажется, ты не ошибся тогда. Наверное, я действительно лекарь. А теперь вспомни, почему врачей и лекарей всегда определяют в отдельную категорию. — Ватари вновь поднял взгляд — грустный взгляд обреченного человека. — Врачи лечат всех. Вне зависимости от того, кто пациент — друг или враг, маньяк или супергерой. Это неважно. Жизнь на всех одна, и смерть — тоже. Это правда, Тацуми, против которой ты никогда не сможешь меня настроить. Просто потому, что тебе этого не понять. Тацуми выпрямился, выпуская его плечи. – Да, мне этого не понять. — Секретарь отошел к своему столу, открыл верхний ящик и, вынув из него толстую папку, бросил ее перед ученым. Ватари даже не стал ее открывать — только нерешительно провел кончиками пальцев по краю заголовка «Мураки Кадзутака». Содержимое этой папки он прекрасно знал. — Мне не понять, как можно спокойно забыть о том, что он сделал. Мне не понять, как можно спокойно спать, помогая чудовищу, и не видеть во сне убитых им людей. Мне не понять, как можно оправдывать убийства. И мне никогда не понять, как можно не думать о своих друзьях. — Тацуми перегнулся через стол. — Подумай о Хисоке, Ватари. Подумай. Это срабатывало всегда. На этой фразе Ватари всегда сдавался и признавал поражение. Но — не в этот раз. Когда ученый поднял взгляд от папки, его глаза были непривычного, странного и пугающего кофейного цвета. – А кто-нибудь когда-нибудь думал обо мне? — Голос у ученого тоже стал пугающе низким. — Кто-нибудь когда-нибудь думал о том, что мне нужно и чего я хочу? Кто-нибудь когда-нибудь меня слушал? Кто-нибудь когда-нибудь пытался понять меня? Нет! — Ватари сузил глаза. — Все требовали понимания от меня, но меня понять никто не хотел. Все требовали, чтобы я их слушал, но выслушать меня ни у кого не находилось желания. Я во всем мире нашел лишь одного человека, который смог меня выслушать и понять, и не моя вина в том, что это оказался Мураки. Не говори ничего. — Ватари поднял руку, прерывая возмущенного секретаря неожиданно уверенным и властным движением. — Я знаю все, что ты скажешь. Поэтому прежде, чем говорить, подумай о том, что все твои слова являются лишь доказательством того, что ты в очередной раз не пожелал меня выслушать. — Ученый поднялся — нервно, резко, почти неловко, и сразу стало понятно, каких трудов стоила ему эта минутная уверенность. — Извини, Тацуми. Ты можешь делать со мной что хочешь, хоть пытать, хоть посадить в тюрьму, хоть убить вместо Мураки — я тебе не скажу, где он находится. Не сейчас. Единственное, что я могу сказать — через какое-то время он вернется. Через два или три года, может быть. И вернется он другим. Не тем, каким ты его знал. А впрочем, — ученый усмехнулся, — ты его никогда и не знал. И, развернувшись, Ватари направился к двери. – Ты понимаешь, на что обрекаешь себя? — В голосе Тацуми появились паника и отчаянная тревога. — Об этом узнает весь Департамент! За тобой будут постоянно следить, тебя могут отстранить от работы, от тебя отвернутся все друзья!.. Ученый замер, словно запнувшись. Некоторое время стоял, опустив голову и тяжело дыша. А затем… – Значит, такие друзья, — горьким, хриплым шепотом выдавил он и вышел за дверь. …О том, что следующие полтора часа, заперевшись в лаборатории и кусая ворот халата, чтобы не всхлипывать в голос, Ватари молча плакал — от горечи, боли и дикой нестыковки реальности с тем, чего жаждала его душа, — никто так и не узнал. Все легко поверили в нелепую байку о неудавшемся опыте, в результате которого получился слезоточивый газ.

***

Друзья не отвернулись. Это было странно, удивительно и непонятно, но никаких напророченных секретарем ужасов не случилось. После объявления в узком кругу о том, что происходило с Мураки последние дни, по Энма-Те, конечно, поползли слухи, за спиной Ватари стали шептаться — а как же, предатель! — но ученый старательно не обращал на это внимания. В конце концов, это было не самое страшное, что могло произойти, и с грузом тяжелых взглядом окружающих Ватари стойко справлялся. Ведь он знал, ради чего это делал, и был готов к преградам на выбранном пути. Больше всего он боялся грядущего объяснения с друзьями. Тацуми своего отношения к нему не скрывал — похоже, секретарь всерьез уверился, что Ватари просто сошел с ума. А вот Цузуки и Хисока… Ученый боялся смотреть им обоим в глаза и в результате почти не выходил из лаборатории — лишь бы не встречаться с ними подольше. И тогда, видимо, поняв, что поймать ученого вне работы им не удастся, они решили сами прийти к нему. Первым пришел Цузуки. – Это правда? — Никогда не страдавший вежливостью шинигами влетел в кабинет ученого с таким грохотом, что Ватари подскочил на месте и выронил ручку. Цузуки быстрым широким шагом подошел к столу и, опершись на него, наклонился к ученому. — Скажи, это правда? – Что? — растерянно переспросил ошарашенный Ватари. – То, что Мураки сумасшедший. — Фиолетовые глаза сверлили ученого настойчивым взглядом. — То, что он совершал все свои преступления в приступах. То, что я — только прихоть его болезни. Это правда? Правда, Ватари? Ты это абсолютно точно доказал? Цузуки задавал вопросы быстро, с отчаянной решимостью и… неверием. Неверием в то, что все на самом деле окажется настолько глупо и просто. Ватари его прекрасно понимал. – Да. — Ученый поправил очки, стараясь привести себя в чувство. — Результаты психиатрической экспертизы не вызывают сомнений. Мураки — сумасшедший, и это официально подтвержденный диагноз. Цузуки еще несколько секунд смотрел Ватари в глаза, затем медленно разогнулся и шумно выдохнул, запустив пальцы в волосы. – Слава богу… — прошептал он, на миг прикрыв глаза. Ватари подумал, что если бы уже не сидел, он бы непременно сел прямо на пол, услышав от Асато это заявление. — Ты не представляешь, какое это облегчение, Ватари… — Цузуки открыл глаза и посмотрел на ученого. — Тацуми сказал, ты знаешь, где находится Мураки, но не хочешь нам этого говорить. Почему? Ватари вздохнул. – Потому что сейчас худшее, что мы можем сделать — потревожить его, — ответил он. — Пойми, его надо на какое-то время оставить в покое. На два, может, на три года. И тогда, я даю тебе слово, он больше не совершит ни одного убийства. Я понимаю, это все мои пока бездоказательные утверждения, но через несколько лет они подтвердятся. Надо только подождать. Цузуки внимательно выслушал его, помолчал минуту, обдумывая услышанное, и усмехнулся. – Я знаю, ты никогда не даешь слово просто так. Раз ты ручаешься, значит, ты уверен в том, что говоришь. А раз ты уверен, значит, уверен и я. — Цузуки улыбнулся, и совершенно не ожидавший подобного Ватари растерянно и изумленно улыбнулся в ответ. Цузуки облокотился на стол и нагнулся к ученому ближе. — Я не хочу лезть в то, почему ты это делаешь, Ватари. По большому счету, меня это не касается. Я только хочу, чтобы ты знал, что я благодарен тебе за твое открытие. И мне совершенно все равно, жив Мураки или мертв. Главное, что, если ты прав, и меня, и Хисоку он оставит в покое. Мы ведь всего лишь его болезнь, так? А болезни вылечиваются. Ватари кивнул, не в силах прийти в себя от потрясения. Это — Асато? Это — тот самый недотепа-шинигами, больше всего напоминающий поведением шестилетнего ребенка, а не столетнего полудемона? Это — Цузуки?.. В воздухе мелькнула на миг и тут же растворилась хитрая ухмылка Чеширского кота. Все в этом мире не так, как кажется на первый взгляд. – Знаешь, Ватари, ты все-таки уникальное существо. — Цузуки вдруг рассмеялся, и ученый поднял брови, без слов вопрошая: почему же? — Только ты мог задуматься о том, что поведение Мураки не нормально. – Просто я его лучше узнал, — улыбнулся Ватари. Цузуки изогнул бровь, словно удивился ответу, но ничего по этому поводу не сказал. Помолчал немного и вдруг тихо спросил: – Это ведь ты звонил Мураки тогда? Ученый помедлил и кивнул. Цузуки еще помолчал, потом улыбнулся и встал. – Удачи тебе с ним. — Шинигами хлопнул ученого по плечу и ушел, оставив за спиной совершенно ошарашенного Ватари, который еще долго не мог понять, правильно или нет воспринял его слова. …А потом пришел Хисока. Разговора с ним Ватари боялся больше всего. Если в отношении Тацуми и даже Цузуки совесть ученого была чиста, как стеклышко, просто потому что он был уверен в своей правоте, то перед Хисокой Ватари чувствовал себя виноватым. Виноватым в том, что не в состоянии думать, воспринимать мир и жить так, как раньше, — считая Мураки врагом. Это была правда Хисоки. Правда, с которой он, Ватари, не имел никакого права спорить. – Ватари. — Хисока пришел под вечер, когда ученый уже собирался домой, и застал его врасплох. Впрочем, и сам юноша явно чувствовал себя неуверенно, словно все еще сомневался: правильно ли поступает. Он помялся немного на пороге лаборатории и наконец сделал пару шагов к столу. — Мне… надо с тобой поговорить. Ватари отвел взгляд и кивнул. – Хорошо… — Он нервно поправил очки и махнул рукой на стул напротив. — Садись. О чем ты хочешь поговорить? Хисока сел, явно обрадовавшись секундной возможности хоть чем-то себя занять, и, рассеянно потеребив край свитера, произнес: – Я хочу поговорить о Мураки. Ватари на миг прикрыл глаза: голова пошла кругом от диких ощущений. Теплый мягкий комочек в груди заворочался и довольно замурчал при упоминании имени доктора, но в то же время на сердце как будто лег тяжелый, неподъемный камень вины, и душу пронзило болью от этого противоречия. Когда ученый открыл глаза, его взгляд встретился с внимательным, пристальным взглядом Хисоки. – Тацуми нам рассказал… — произнес шинигами тихо, не сводя с Ватари глаз. — Рассказал, что Мураки сумасшедший и что ты отказываешься говорить, где он. Ватари помолчал. С Хисокой нет необходимости выстраивать длинные монологи: он — эмпат, ему достаточно сказать лишь одно, самое главное слово, а все остальное он поймет сам. И Ватари сказал: – Я не могу поступать иначе. Еще несколько секунд пристального взгляда — зеленые глаза словно смотрят прямо в сердце и видят все, и мягкий комочек привязанности, и тяжелую холодную плиту вины, — и Хисока отвел взгляд. – Ты его любишь, — прошептал он. Не вопрос — утверждение, и все же Ватари, кивнув, ответил: – Да. — Глупо было надеяться обмануть эмпата. – Как ты можешь его любить? — Снова быстрый взгляд зеленых глаз, сверкающих, острых, как лезвие ножа. — Как?! Ватари сглотнул и мысленно поклялся, что никогда не позволит себе усомниться на этом вопросе. – Любовь не знает слова «почему», — тихо ответил ученый, качая головой. — Она знает лишь слово «нужен». Железная стена уверенности в глазах — ни единой трещинки, даже легкой царапинки сомнения, и Хисока, не выдержав этого твердого взгляда, отвернулся. Помолчал, прикрыв глаза. – Я запутался, Ватари… — Тихим шепотом — сокровенное признание, так, чтобы не услышали даже стены — лишь тот, для кого предназначены эти слова. — Страшно запутался и не знаю, как быть… Я эмпат, мне бывает трудно разобраться, где мои эмоции, а где привнесенные, и мне часто кажется, что я чувствую так, как чувствуют окружающие — слишком многое я забираю от них себе. А сейчас… я запутался и не могу выкарабкаться. Раньше я ненавидел Мураки, и его ненавидели все окружающие. А теперь… Цузуки стал равнодушен — ты такое облегчение ему подарил, если бы ты только знал… Тацуми раздражается от одного упоминания Мураки — не могу понять, почему, раньше он был всегда спокоен. А ты… Ты его любишь, и… и это перебивает все. Твоя любовь сводит на нет всю ненависть окружающих, она сильнее всего, она затопляет собой сознание и вынуждает… господи, вынуждает его прощать… Хисока тихо всхлипнул на последнем слове, закрыл лицо руками, и Ватари раньше, чем успел подумать, оказался рядом с ним. Порывисто обнял, прижимая его голову к плечу, и Хисока, даже не пытаясь противиться, обнял ученого в ответ. – Я не хочу его прощать… — шептал юноша. — Не хочу, но… Твоя любовь просто выталкивает мою ненависть, и я ничего не могу с этим сделать… – Тебе не нужно его прощать, — шепнул Ватари в ответ. — Тому, что он с тобой сделал, нет прощения. Но пойми, Хисока: Мураки — уже твое прошлое. Прошлое, которое будет продолжать мучить тебя, если ты его не отпустишь. Ты застрял в своей смерти, как многие из нас, и застрял на Мураки. Отпусти себя, слышишь? Не прощай его, мы, в конце концов, не ангелы, чтобы всех прощать, но — отпусти. Отпусти и живи дальше, не утаскивая этот груз за собой в будущее. — Ватари вздохнул и мягко погладил Хисоку по голове. — А моя любовь… Она — лишь моя. И тебе не нужно принимать ее в себя, пойми. Это мой крест и только мой. Хисока поднял голову и заглянул ученому в глаза. – Крест? — переспросил он. Ватари грустно улыбнулся. – Конечно. Будь моя воля, я бы не влюблялся в него. Но меня не спрашивали… – Но ведь ты не страдаешь оттого, что влюблен, — поднял брови Хисока. – Просто я смирился, — вздохнул ученый и снова прижал юношу к себе. — Хисока, я… я бы не хотел, чтобы мы с тобой перестали быть друзьями из-за этого. Если ты сможешь… Ватари, не договорив, замолк. Он не имел права об этом просить. Хисока слишком много натерпелся от Мураки, чтобы совесть позволила Ватари просить его о прощении. И все-таки… – Не бойся. — Хисока осторожно погладил ученого по спине, словно успокаивая. — Я смогу. Я уже смог, разве ты не видишь? Ватари улыбнулся. – Вижу, — шепотом ответил он. — Спасибо. Хисока на миг прижался крепче к ученому и отстранился. – Я… подумаю над тем, что ты сказал. О прошлом, — проговорил он, отведя взгляд. Помолчал и… — Счастья тебе, Ватари… — …чуть сжав пальцы ученого на прощание, ушел. Ватари медленно опустился на стул. Все. Он свободен. Самое страшное осталось позади, и теперь можно, не опасаясь удара в спину, выходить на финишную прямую. Друзья его приняли — такого, какой он есть, с его странной, противоречащей законам морали любовью. Приняли, не отвернулись. Несмотря ни на что. Все… почти все. Почти. Но… Но с Тацуми, он знал, все образуется. Когда-нибудь наступит момент решающего разговора с ним, и тогда… Что будет тогда, Ватари не загадывал. Он просто ждал и с открытой душой и чистым сердцем готовился к объяснению. И почему-то меньше всего боялся ошибиться. Может быть, потому что после тридцатилетней дружбы ошибиться просто невозможно?..

***

Время — вещь весьма странная: оно может бежать, торопиться, спешить, как сумасшедшее, может тянуться, как медлительная и сонная змея, и даже — если захочет — может замереть, даря своему любимчику пару лишних мгновений. Но главное его свойство — стирать. Стирать людей, события и память, давая возможность однажды начать жизнь с чистого листа. Правда, немногие ценят этот подарок, а может быть — просто немногие доживают до него. Но это вовсе не значит, что время не дает такой шанс тому, кто его увидит и примет. Ватари принял. Начать жизнь с новой страницы было необходимо — слишком многое ему хотелось оставить в прошлом. Начальство, как и предупреждал Тацуми, не одобрило действий ученого — а впрочем, другого решения и ждать не приходилось. Последствия для Ватари были достаточно печальны, хоть и не столь ужасны, как пророчил секретарь: ученый отделался строгим выговором, несколькими допросами, на которых Ватари, как заведенный, повторял одно и то же — «вам не нужно его сейчас трогать», — и временным отстранением от работы. Правда, продлилось оно всего несколько дней — ровно до того момента, как его временный заместитель взорвал что-то в лаборатории и попал в больницу. Ватари примчался на работу тут же без всякого вызова и помог составить опись погибшего имущества — счастливый оттого, что несколько лет назад выбил у Тацуми несгораемые шкафы и не погибла, по крайней мере, документация. Работа по восстановлению лаборатории затянулась на два дня, и уже в середине второго вместо вежливой просьбы удалиться Ватари получил несколько заданий и срочных анализов. С тех пор об отстранении больше и речи не заходило, даже Тацуми молчал — видимо, оценил во второй раз, во что превращается лаборатория без своего ангела-хранителя, вдохновителя и массовика-затейника. Все-таки, что бы ни говорили, а Ватари своими экспериментами вывел ее работу на новый уровень, нормально справляться с которым мог только он сам — впрочем, не вполне это осознавая. Несмотря ни на что, он искренне продолжал считать себя растяпой и ходячим несчастьем — хотя все окружающие неожиданно поняли и оценили, насколько он все-таки хорош при сравнении со своими коллегами. Во всяком случае, он умел себя страховать, и поэтому его взрывы не несли за собой катастрофических последствий — ценное качество, оценить которое смогли лишь недавно. А Ватари просто не мог работать иначе и поэтому искренне удивлялся, когда коллеги-шинигами радовались его возвращению, будто нежданному празднику. Впрочем… не все и не сразу. Ватари пришлось пережить все — и колоссальное напряжение в ожидании удара в спину, и нелюбовь начальства, и шепотки и неодобрительные взгляды коллег. Но — на помощь Ватари пришло время. Как ни странно, о Мураки забыли быстро — ему достаточно было всего три месяца не подавать вестей, и все расслабленно выдохнули. Соответственно, и яростные шепотки, и взгляды-кинжалы, и предвзятость начальства постепенно уменьшались, стихали и в конечном счете вовсе сошли на нет. Через четыре месяца Ватари вдруг обнаружил, что все больше шинигами с ним спокойно и по-дружески общаются, а через полгода все вновь вошло в свою колею. Новые события и проблемы вытеснили старые, покрытые пылью и замусоленные со всех сторон. Тогда, наконец, и Ватари позволил себе выдохнуть свободнее и чуть расслабиться. Наверное, зря, наверное, нельзя ему было отпускать себя и делать вид, что все осталось по-прежнему, — ведь, в конце концов, он сам прежним не остался. Мураки его поменял — вряд ли, впрочем, об этом зная; всегда мягкотелый и безотказный Ватари, уговорить которого при должном напоре можно было практически на что угодно, сменился уверенным в себе, упрямым и знающим цену себе и своему слову ученым. Ему хватило совсем немногого: просьбы о помощи и доверия, подчинения и покорности, желания уйти под его защиту. Так немного оказалось нужно, чтобы наконец-то увериться в праве на свою истину, — всего лишь понимания, что за его спиной всегда есть тот, кого он защищает, тот, для кого он стал единственным спасением. Эту метаморфозу заметили почти все, кто так или иначе надеялся, как прежде, использовать безотказность ученого в своих целях — мягкий, но настойчивый отказ на любые уговоры ставил их в тупик. Мало кто понимал, что происходит, — ведь в остальном Ватари ни капли не изменился, оставшись все таким же шумным, веселым и солнечным существом. Разве что он стал… увереннее? Да, пожалуй, что так. Увереннее и сильнее — в моральном плане. И с этой силой лучше было не спорить. Пожалуй, полностью понимал, что происходит с ученым, только Тацуми. Но и он до поры до времени молчал, не желая верить очевидному. Молчал и искал неопровержимые доказательства, чтобы вывести Ватари на чистую воду… и даже сам себе не признавался, зачем ему это нужно. Но Ватари, разумеется, ни о чем не догадывался.

***

У Ватари случались тяжелые времена в жизни. Как правило, они были связаны с работой и вызывались либо ее потерей, либо проблемами с опытами. Наступали тяжелые времена редко, с периодичностью раз в десяток лет, но когда они наступали, лучше было Ватари не трогать — просто чтобы не сделать ему еще хуже. Со всеми проблемами он всегда справлялся сам и не принимал помощи ни от кого — просто потому, что помочь ему ничем не могли. Через год после исчезновения Мураки для ученого снова наступили тяжелые времена, и снова из-за работы. Массовые убийства в Киото, объединение в одну большую группу десятка демонов и наводнившая в короткие сроки землю нечисть поставили с ног на голову весь Энма-Те. Все шинигами работали в сверхурочном режиме, сменяя друг друга, круглосуточно, в больницу то и дело поступали раненые — объединившиеся демоны были просто дьявольски сильны. Ватари работал одновременно в больнице, где не хватало врачей, в аналитическом отделе, где требовалась его свежая голова и умение строить нестандартные версии, и в своей лаборатории, куда постоянно поступали запросы на анализы с пометкой «срочно». Ученый носился по всему Департаменту, разрываясь между местами, где его ждали, спал урывками по паре часов в сутки и на месяц забыл, что такое выходные. И если все от такого ритма становились злыми и раздраженными, то Ватари, напротив, замкнулся в себе, стал тише, но как будто беспокойнее, словно его все время тревожило что-то помимо чрезвычайной ситуации в городе. Только один раз он показал, что эта ситуация, как и всем, действует ему на нервы — впрочем, тоже на свой, странный манер. В самом начале, когда вся картина еще полностью не сложилась, на одном из экстренных совещаний Тацуми обмолвился, что это вполне может быть очередным витком преступлений Мураки — и в самом деле, удивительно было бы в такое время о нем не вспомнить. – Это не Мураки, — произнес в ответ Ватари — тихим, низким, почти рычащим голосом, глядя на секретаря поверх очков диким звериным взглядом потемневших до кофейного цвета глаз. Так рычит и смотрит на врага волчица, охраняя логово со своими детенышами: с ненавистью — «только посмей коснуться!» — и отчаянной решимостью даже ценой своей жизни уберечь от смерти потомство. Правда, через минуту Ватари опустил взгляд и спокойный голосом пояснил, что способ убийств для доктора не типичен, почерк не его, а кроме того, характерного для сильного мага индивидуального магического следа на местах преступлений не обнаружено. С выводами ученого согласились, но его рык и звериный, затравленный взгляд запомнили все, кто был на том совещании. Спустя месяц бешеного ритма все стало постепенно успокаиваться: преступников — ими оказались двое магов, грезящих о власти над всем миром, — нашли и уничтожили, нечисть истребили, демонов поймали, и в городе снова стало тихо. Весь Департамент облегченно выдохнул, и Ватари вместе со всеми. Хотя большинство коллег считали его работу непыльной, неопасной и уж тем более — не требующей огромного количества нервов, ученый осунулся и вымотался едва ли не больше тех, кто работал на выездах. На него было жалко смотреть: движения после такой дикой нервотрепки у него стали немного заторможенными, глаза пустыми, на вопросы он отвечал с задержкой, а когда он то и дело внезапно замирал, подолгу глядя в одну точку остановившимся взглядом, за него и вовсе становилось страшно. Тацуми уже всерьез подумывал отправить его в больницу подлечить нервы, и только тогда Ватари немного встрепенулся, как ожившая от зимней спячки мышь. – Не надо, — мотнул он головой и на миг стал обычным, всему Департаменту известным Ватари — солнечным и живым. — Лучше дай мне недели две отгулов. Я отдохну и буду как новенький. Конечно, Тацуми согласился. Почти не раздумывая — достаточно было посмотреть на бледное, осунувшееся и похудевшее лицо, чтобы согласиться на все. Лишь бы вернуть блеск помутневшим усталым глазам и жизнерадостность растягивающей губы улыбке. Ватари никогда так не радовался отгулам. И не только потому, что безумно устал за последний месяц. Первые три дня ученый только и делал, что спал и отвечал на звонки своего заместителя, интересующегося, где что можно найти. За эти дни он более-менее привел себя в порядок. А на четвертый день он собрал небольшой чемоданчик, отключил телефон и исчез. На долгие десять дней.

***

…Тихий шелест деревьев и ветра — убаюкивающий, ласкающий, обещающий покой и умиротворение. Вымощенные каменной плиткой дорожки парка — неширокие, то и дело прячущиеся хитро в траве, словно играясь с путниками. Свежий, чистый, до боли прозрачный горный воздух, который, казалось, можно зачерпнуть ладонями и выпить, как воду из ручья. Красота и тишина, нарушаемая лишь мягкими неспешными шагами и приглушенным разговором двоих. – Он определенно идет на поправку. — Женщина говорила на знакомом, но очень забавном языке, и Ватари невольно улыбался, слушая ее, — и от выговора, и от смысла слов. — Лечение дает свои результаты. Он стал гораздо спокойнее, чем поначалу, приступы происходят в два раза реже. Впрочем, нашей заслуги здесь столько же, сколько и его: он ведь сам хочет поскорее вылечиться и охотно идет на контакт с докторами. А в том, что такое желание у него возникло, — женщина улыбнулась, глянув на Ватари, — уже заслуга ваша. – Моя? — Ученый смущенно повел плечами. — Что вы… – Ваша. — Женщина мягко кивнула. — Вы оказываете на него очень большое влияние, и ваша заслуга, что вы смогли подтолкнуть его к верному пути. Но имейте в виду, — женщина посерьезнела, — это очень большая ответственность. Он зависит от вас, каждый ваш визит позволяет ему сделать огромный шаг вперед на пути к выздоровлению, и ваше влияние в этом случае равноценно влиянию лекарств. Когда вас нет рядом, он читает книги, которые вы ему оставляете, и подолгу ходит по тем местам, где вы были вдвоем. Это помогает ему пережить короткую разлуку, но не спасает, если вас нет слишком долго. Ватари покаянно опустил голову. – Я не мог приехать. — Он и сам удивился, насколько неубедительными кажутся его слова. — Он знает, что из-за работы иногда у меня может не быть возможности его навещать… – Может быть, он и знал это, но вряд ли был к этому готов. — Женщина покачала головой. — Он очень тосковал по вам, чах на глазах. Мы опасались даже, что от этого его болезнь сделает новый виток и лечение придется начинать заново. Слава богу, в этот раз обошлось, но в следующий раз чуда может не произойти. Имейте это в виду. Ватари кивнул, со вздохом опуская взгляд к земле. Он чувствовал себя виноватым — это мягко сказано. – Конечно, — произнес он. — Спасибо вам, доктор. – Не за что, — откликнулась женщина и, пройдя еще немного, остановилась. Повернулась направо, указывая взглядом ученому за спину. — Вот и он. Ватари оглянулся. Недалеко, шагах в десяти от него, рядом с небольшой тихой заводью, окруженная и защищенная от чужих глаз деревьями — случайно и не заметить, — стояла скамейка. На скамейке сидел человек. Из-за спинки были видны только плечи, обтянутые синим больничным халатом, и белый затылок, но Ватари и не нужно было видеть больше, чтобы узнать его. Сердце в груди ученого сделало кувырок и забилось быстро, почти надрывно, к щекам прилила кровь, а в душе заворочался и замурчал теплый мягкий комочек. Господи, как же он скучал… – Это его любимое место, — тихо произнесла женщина, внимательно наблюдая за ученым. — Последние дни он отсюда почти не уходит, сидит и все время что-то пишет. Может быть, решил все-таки, по нашему совету, завести дневник. От мягкого трения пушистого комочка о сердце к глазам подступали слезы. Именно на этой скамейке они сидели месяц назад весь последний день… – Доктор. — Ватари глубоко вздохнул и повернулся к женщине. — Можно, я попрошу оставить нас наедине? Женщина улыбнулась и кивнула. – Конечно, — ответила она. — Я пока распоряжусь насчет ваших вещей. Вам как всегда, в его палату? – Да, — ответил Ватари, и, вновь улыбнувшись и кивнув на прощание, женщина ушла. Ватари проводил ее долгим взглядом — пока она совершенно не скрылась среди деревьев и звук ее шагов не потонул в шуме ветра. Затем повернулся и тихо, стараясь не шуметь, пошел к скамейке. Сердце надрывно стучало в груди, заглушая своим ритмом все вокруг, в глазах плыло от слез и счастья, пальцы дрожали, колени подгибались. Целый месяц, даже чуть больше — тридцать восемь дней без него. Тридцать восемь дней… Ватари казалось, он умрет от тревоги и тоски, и последняя неделя разлуки вовсе прошла для него, как в тумане. Врач — умная женщина, она многое поняла про своего подопечного, но ничего не поняла про Ватари. Не поняла, что этой разлукой он измучил и себя тоже. Не поняла, что и он, как от наркотика, зависим от любимого. Не поняла — да и не нужно ей это было, наверное. Главное, что это понимал он сам и — любимый. Последний шаг — и вот она, скамейка и любимый человек, сидящий на ней. Так хочется его обнять, прижаться к нему, уткнуться лицом в волосы и пообещать, кровью своей поклясться, что такого никогда больше не повторится, но… но отчего-то страшно. И вместо того, чтобы обнять любимого, Ватари оперся руками о спинку скамейки и осторожно заглянул в лежащие на коленях у человека листы. «Я люблю тебя». Первая же строчка, выведенная ровным, но быстрым, словно лихорадочным почерком, ударила в глаза. «Я люблю тебя, Ютака. Удивительно: только сейчас, когда тебя нет рядом, я это понял. Я люблю тебя, хотя, наверное, этого слова мало, чтобы описать то, что я ощущаю. Гораздо больше я могу сказать твоим именем. Ютака. Ютака… Иногда мне кажется, что ты просто моя галлюцинация, мой призрак, которого я придумал, чтобы спастись. Но потом ты приезжаешь, и я понимаю, что ты — настоящий. Самый настоящий из всех, кто у меня когда-либо был. Я люблю тебя. Странно, но только сейчас я вспомнил, что так и не сказал тебе этого. Как ты живешь без моего признания? Если бы ты не сказал мне этого тогда, я бы, наверное, и не жил. А ты живешь. Как? Я люблю тебя. Я хочу тебе это сказать. Глядя тебе в глаза, слыша твое дыхание. Это глупое слово делает нас такими уязвимыми, не находишь? Но тебе ведь можно. Тебе можно сказать, я знаю. Ты поймешь. Я хочу сказать тебе это, Ютака. Хотя, чтобы ты знал: я люблю тебя. Люблю. Люблю…» А дальше до самого конца листа — бесконечное, беспрерывное «люблюлюблюлюблю» ровными, мельтешащими в глазах строчками, редко прерывающееся одним коротким «Ютака». Ватари проследил за тем, как ручка вывела последний на странице иероглиф, сглотнул и, наклонившись к самому уху любимого, шепнул: – Можешь сказать мне это сейчас… Мураки дернулся, роняя ручку из пальцев, и резко оглянулся. Безумные, неверящие глаза, раскрытые в изумлении губы… Секундное замешательство — Ватари даже успел улыбнуться и набрать воздуху, чтобы продолжить фразу, но в следующий миг его грубо сорванные очки полетели в траву, чужие пальцы жестко сжали затылок, а в губы впились сухие губы, и ученому пришлось проглотить остаток слов. Впрочем, он об этом и не жалел. Плечи ученого стиснули в жесткой хватке, резко дернули вниз, мир крутанулся вокруг — и, сдавленно ахнув сквозь поцелуй, Ватари повалился на скамейку. Скоро он уже полусидел-полулежал в сильных объятиях на коленях у Мураки, обнимал и целовал, насколько позволяли, в ответ, и чувствовал, как из сильного, почти болезненного и властного поцелуй становится нежным, ласковым и упоительным, но оттого не менее лихорадочным. – Где же ты был… — Губы скользят по лицу, собирая запах и вкус горячей кожи, шепот обжигает. — Куда ты делся… — Пальцы сжимаются и разжимаются в волосах, посылая по позвоночнику волны дрожи. — Ютака… — Выдох в губы, глаза в глаза, так близко, что соприкасаются ресницы. — Люблю… – Кадзу… — Ответный шепот заалевших губ, и глаза распахиваются так широко, что в их изумленном взгляде можно легко утонуть. А еще легче — в порывистых объятиях, вмиг из покорных превратившихся в напористые — губах и поцелуях, в выгибающемся, прижимающемся еще теснее теле и быстром, почти неразборчивом, сбивчивом шепоте: — Кадзу, как я скучал, если бы ты знал, как, я думал, я умру без тебя, Кадзу, Кадзу, Кадзу… Ватари шептал что-то, сам почти не осознавая, что, только знал, что ему столько всего нужно сказать — чтобы объяснить, чтобы доказать, что в самом деле не мог приехать, чтобы не дать ни на секунду засомневаться в том, что он всегда будет рядом, чтобы не дать забыть о своей любви. И каждое слово важно, жизненно необходимо подкреплять поцелуем, лаской и нежным касанием — как неведомой никому более печатью, предназначенной скреплять лишь один договор в этом мире. А Мураки слушал, с улыбкой слушал сбивающийся шепот, целовал в ответ на поцелуи, вздрагивал от касаний, млел от ласк — подтверждал предложенное заверение, и лишь иногда, тихо, полушепотом вставлял несколько слов — тогда, когда Ватари, казалось, был готов захлебнуться потоком собственных мыслей. И когда ученый, наконец, замолк, выдохнувшись, и, опустошенный, опустил голову, новый поцелуй, долгий, сильный, глубокий, поставил финальную точку: исповедь принята. – На сколько дней ты приехал? — Мураки ласково провел ладонью по волосам ученого, и рыжие завитки немедленно оплели ее, словно не желая выпускать. — Два? Три? Обычно Ватари приезжал по выходным, редко задерживаясь дольше — по праздникам или отгулам, и каждый раз Мураки спрашивал, надолго ли он приехал, сокращая сам для себя и без того короткое время. Ватари это ощущал и понимал: так смертник всегда хочет знать день своей казни, чтобы заранее отсчитывать часы до нее. Поэтому каждый приезд был радостным и горьким одновременно, каждая встреча была полна предчувствием разлуки и оттого становилась еще отчаяннее. Но сейчас вместо грустной полуулыбки Ватари улыбнулся хитро и загадочно; он выпрямился, сел поудобнее, обняв Мураки за шею и притянув к себе, и ответил: – На десять, Кадзу. Я приехал на десять дней. Ответил — и сам прикрыл глаза, положив голову доктору на затылок и чувствуя, как рывком сжимаются крепче его руки на талии. Десять дней. Целых десять дней вместе. Это значит, что не будет спешки в словах и разговорах, движениях и действиях; значит, можно будет потратить немного — совсем чуть-чуть — времени на пустые философствования, разговоры о том, как красива природа, хороша погода и напряженна ситуация в мире; значит, можно будет просто несколько минут посидеть рядом, молча, обходясь без слов, а еще — неспешным шагом пройтись по парку; значит, одной из ночей можно будет просто поспать рядом — без дикой, лихорадочно-страстной спешки насладиться друг другом, вспомнить заново до последней черточки знакомое тело и оставить в памяти до следующей встречи, когда новые впечатления сотрут уже не нужные старые. Можно не спешить. Можно позволить себе расслабиться и просто впитывать каждое мгновение рядом с любимым. Десять дней — словно заново подаренная вечность. …Красивая пара. Ветви деревьев, скрывающих облюбованную Мураки и Ватари скамейку, чуть шевельнулись, мягко и почти неслышно опускаясь на место. Снятые очки тихо стукнули дужками, закрываясь, и этот стук в умиротворенной тишине показался неожиданно громким. Как и шелест травы под ногами, и тихое шуршание перекатывающихся камушков, и шорох одежды от каждого движения. Словно сама природа говорила: ему здесь не место. Эта тишина и это уединение созданы лишь для двоих. Тацуми устало потер глаза. Как он мог не догадаться? Как он мог надеяться, что все не зашло настолько далеко? Ведь он же видел и слышал, с каким восторгом Ватари говорил о докторе. Слышал… Тацуми горько усмехнулся. Ничего, ровным счетом ничего он не слышал. Он думал о Цузуки и только раздраженно отмахивался, когда Ватари с присущей ему детской непосредственностью начинал говорить о докторе. Тацуми не слышал его и слышать не хотел. А ведь если бы, если бы он услышал — ничего подобного могло и не произойти… Мучительные мысли, подтверждение которым — наглядно. Человек так устроен, он ищет понимания и прикипает душой к тому, кто в состоянии ему это понимание дать. И нельзя, преступно было забыть, что и Ватари тоже оно нужно — целиком, полностью, в абсолюте и в высшей степени, ему мало тех легких намеков на ответный дар, которые иногда мог предложить Тацуми. Все это понятно, ясно, как божий день — теперь, когда неожиданно открылось. Сами собой объяснились частые отлучки ученого в неизвестном направлении, потерянный вид временами и упрямство на допросах. Выслеживая Ватари, секретарь не сомневался, что слежка приведет его к Мураки, вот только… не думал он, что увидит такое. Совсем не думал. Точнее… Тацуми вздохнул. Он просто покорился отчаянной, глупой надежде на то, что Ватари — альтруист до мозга костей и на все готов ради других. Привычный стереотип о том, что Ватари — наивное солнце, немного чудаковатый ученый, существо не от мира сего, сыграл с секретарем злую шутку, не дав даже на миг предположить очевидное. Будь на месте ученого любой другой шинигами, странное поведение объяснялось бы просто, но Ватари... То, что это был именно Ватари, спутало все карты. Как и многие другие, Тацуми забыл, что и у ученого есть свои потребности и желания. И теперь сполна за это расплачивался. А может, хватит себя обманывать? Тацуми с силой зажмурился, опуская голову. Хватит. Дело вовсе не в надежде. Дело в уверенности, что Ватари принадлежит лишь ему одному. Пока он, как сумасшедший коллекционер, гонялся за драгоценной бабочкой-Цузуки, маленький скромный мотылек-Ватари тихо ждал, когда на него обратят внимание. Тацуми не обращал, уверенный, что из банки мотыльку никуда не деться. Кто же мог предположить, что однажды мотылек сможет выбраться из плена стекла и улететь на свободу? Кто мог подумать, что однажды ему надоест просто ждать? Тацуми прикусил губу. Два варианта действий, всего два варианта — и каждый по-своему плох. Можно выйти на поляну и, пока Мураки слаб и дезориентирован, привести в исполнение приговор. Повиноваться долгу и мести, покориться дикому чувству собственничества и… и разрушить все самому. Мотылек не выживет взаперти, день-два, и он умрет от тоски по свободе и вниманию. Умрет, но никогда не вернется к покорному ожиданию, когда же хозяин вспомнит о нем. Раз почувствовав вкус свободы, он не позволит внось заточить себя в клетку. А можно уйти. Разбить себе сердце, обречь на страдания, остаться наедине с неуловимой мечтой о красавице-бабочке. Отпустить мотылька. Чтобы жил. Чтобы нес радость в себе и для окружающих. Чтобы издалека, не владея, любоваться на его свободное порхание. Выбор. Выйти или уйти. Присвоить или отпустить. Остаться глухим или услышать. Тацуми не умел находить третьего варианта. Секретарь поднял голову, потер переносицу и надел очки. Постоял в раздумье. Глянул сквозь листья деревьев на сидящую на скамейке пару. Они так подходили друг другу… Спустя минуту Тацуми решительно развернулся и пошел прочь. Его здесь никогда не было. Он никогда этого не видел. Он все оставит как есть, чтобы у Ютаки наконец-то появилась своя жизнь. Он отпустил. Он услышал. По праву друга Тацуми знал, что это лучшее, что он сейчас может сделать для Ватари. …И, уходя, он не заметил, каким напряженным взглядом провожали его две пары глаз. Одни были холодны, жестки и говорили: «Не отдам». Другие были теплы, благодарны и светились одним словом: «Спасибо». – Ушел… — Ватари почувствовал далекую вспышку телепортации и, долго и тяжело выдохнув, уткнулся лицом Мураки в затылок. — Отпустил… Отпустил… – Да… — тихо откликнулся доктор, крепче прижимая Ватари к себе. Ученый поднял голову, взял его за подбородок и, развернув к себе и наклонившись, мягко поцеловал в губы — словно навсегда избавляя этим поцелуем себя и Мураки от тяжести постоянной угрозы и опасности встреч. Теперь все будет спокойно. Теперь можно не бояться быть вместе. Теперь общая таинственность стала пустой формальностью. И когда, оторвавшись от губ доктора, Ватари снова заглянул ему в глаза, рыжинки в карих глазах ученого уже весело смеялись. – Слушай, я совсем забыл тебе сказать. — И тон — веселый, легкий и беззаботный, как всегда — молчаливое предложение забыть обо всем произошедшем. — Я же тебе документы привез, Онокэ-сан передал. – Неужели? — Мураки изогнул бровь, улыбнулся, давая понять: предложение принято. – Ага. — Ватари рассмеялся. — Я не менее сумасшедший, чем все в этой клинике, знаешь ли. Родственники и близкие пациентов на редкие встречи везут гостинцы, а я — книги да документы… – Ты сам как гостинец. — Мураки улыбнулся шире и кивнул на лежащую на земле сумку ученого. — Давай, доставай. Посмотрим, что происходит в лаборатории. И Ватари, перегнувшись через колени, открыл сумку и зарылся в нее в поисках документов.

***

…Странная, но красивая пара сидела на скамейке до позднего вечера — один на коленях у другого, обсуждая непонятные, пожалуй, никому, кроме них самих, дела и проекты и то и дело прерывая обсуждение долгими и страстными поцелуями. Когда солнце покатилось к закату и в лесу стало темнеть, они ушли в корпус — обнимаясь, улыбаясь чему-то лишь им известному и переглядываясь. В клинике их давно знали и не удивлялись тому, что двое мужчин прошли в одноместную палату. Как и полузадушенным, но временами все же слышимым звукам, раздававшимся из-за двери. В эту ночь не спали до рассвета. Задремали, только когда за окном посветлело и запели птицы. А в воздухе у кровати, ехидно ухмыляясь, висела морда Чеширского кота, охраняющего их покой.