Лекарь

Разговор с Тацуми выбил Ватари из колеи не только на вечер, но и на все утро следующего дня. Ученый не выспался — полночи он ворочался, глядя слепо расширенными глазами в темноту и пытаясь избавиться от навязчиво долбившегося в виски: «Как же так…», и уснуть ему удалось лишь ненадолго, словно украв пару часов у бессонницы. Поэтому утром он чувствовал себя как никогда разбитым, безостановочно пил кофе и старался сосредоточиться на цифрах в бумагах — что ему, в общем-то, удалось благодаря увлекающейся натуре. Пока он сидел в кабинете и проводил опыты, все шло благополучно, но обычное утреннее совещание стало для него настоящей пыткой. Ученый искренне старался слушать докладчиков, но глаза беспощадно закрывались, голова клонилась вперед, мысли с трудом удавалось удерживать на чем-то одном, и пару раз под монотонный говор в зале совещаний Ватари чуть не заснул. Решив, что так нельзя, ученый встрепенулся и, достав из папки чистый лист бумаги, стал прогонять сон единственным доступным ему способом: работой. Ему необходимо было написать одну небольшую, но заковыристую программу в помощь своей операционной системе, которая буквально сходила с ума от объема работы, ежедневно возлагаемой на нее ученым. Идея программы висела уже несколько дней, но написать ее все не хватало времени; зато сейчас его было хоть отбавляй, и Ватари в стремлении отвлечься ухнул в коды и цифры с головой. Все-таки, наверное, работа была для него каким-то своеобразным воплощением сна. Во всяком случае, погружаясь в нее, Ватари порой ощущал себя как в состоянии легкой дремы: глаза закрыты, мысли текут сами собой и по своей прихоти, отзываясь на каждый пришедший извне звук или образ. Так и сейчас: ученый хоть краем уха, но слышал все, что говорилось вокруг, отмечал интересные места в докладах, однако в то же время словно машинально отфильтровывал из восприятия все лишнее, сконцентрировавшись на программе. Та выпендривалась и никак не хотела писаться, Ватари то и дело перечеркивал только что написанное и, потерев глаза под очками, начинал все снова. Неудивительно, что он не заметил, как на середине выступления одного из докладчиков весь зал вдруг изумленно замолк — на миг, а затем снова, но достаточно неуверенно загудел. Нащупать нужный путь в программе Ватари удалось только минут через двадцать; ручка залетала по остатку чистого листа, сон пропал, как не бывало, и ученому осталось написать всего несколько вспомогательных программ, как вдруг… Звонок будильника — в лучших традициях жанра. – Ватари-сан, что вы думаете об этом проекте? Звонок будильника с голосом Мураки — фантазия извращенца. Ватари вскинул голову, вздрагивая и недоумевающе оглядываясь кругом. Голос Мураки прозвучал почему-то совсем близко и буквально над ухом, ученый, холодея от ужаса, обернулся… и, конечно, увидел Мураки, который стоял, опершись на стул Ватари и насмешливо глядя на него. – Вы меня слышали, Ватари-сан? — поинтересовался доктор. Ватари кивнул. — В таком случае я жду ответа на свой вопрос. Ватари стал лихорадочно вспоминать, о чем говорилось в зале, пока он писал программу. Быстро огляделся еще раз — недалеко от него стоял докладчик, знакомый ученый из отдела фармакологии. Ватари улыбнулся ему: один взгляд на него позволил вспомнить, что за проект он представлял. Шинигами повернулся к доктору и с той же улыбкой сообщил: – Мне кажется, этот проект довольно удачный и должен быть реализован. Правда, есть небольшие недочеты в пунктах пять и восемь, но, я думаю, они могут быть устранены уже в процессе реализации с учетом практики. И честными-честными глазами посмотрел на доктора, словно ничего не случилось. Мураки улыбнулся, и Ватари почудилось в этой улыбке что-то удовлетворенное — так улыбается дрессировщик, когда его подопечные удачно выполняют трюк. – Я согласен с Ватари-саном, — сказал доктор, поднимая глаза и глядя в зал. Кивнул докладчику. — Продолжайте. Ученый, видимо, отчаянно стараясь не удивляться, продолжил свой доклад, но Мураки из-за спины Ватари так и не ушел. Он по-прежнему стоял, опершись на стул Ватари и чуть наклонившись к нему, и смотрел внимательным взглядом на докладчика, слушая его. Ватари считал неприличным сидеть в пол-оборота, поэтому повернулся к доктору спиной, напряженно выпрямившись и положив лист с программой перед собой на стол. Несколько минут он колебался — продолжить программу или не стоит, но в конце концов желание спать и закончить работу одновременно пересилило, и он снова взялся за ручку. – Хорошая программа, Ватари-сан, — вдруг услышал он тихий шепот над ухом. Вздрогнул, но не повернулся. – Спасибо, — так же шепотом ответил он. Мураки усмехнулся — его выдох легко пошевелил прядь у уха ученого и пощекотал шею. Ватари вздохнул чуть глубже и машинально поправил ворот свитера. – Вы сегодня неважно выглядите, — прошептал Мураки. — У вас что-то случилось? Ватари повел плечами. – Друзья доставляют не только радость, — шепнул он в ответ. Мураки помолчал — видимо, слушал докладчика. – Это из-за вчерашнего разговора? — спросил он через минуту. Ватари кивнул. – Ничего страшного, не беспокойтесь, — тихо улыбнулся он. — Не в первый раз. Я справлюсь. Конечно, он справится — как же иначе. Ведь не в первый раз Тацуми довел его до бессонницы. Впрочем, сам секретарь вряд ли догадывался об этом: Ватари предпочитал не показывать ему своих переживаний. Зачем? Ведь ничего не исправить. Ватари слишком хорошо знал друга, чтобы надеяться, что Тацуми сможет хоть немного измениться. Увы, видимо, это было не во власти шинигами — менять себя и свой характер. Так что Ватари переживал молча, если вдруг секретарь, сам того не замечая, задевал его. В последний раз, помнится, Ватари так переживал, когда заметил очевидную вещь — то, что Тацуми неравнодушен к Цузуки… – Стоят ли друзья ваших нервов? — шепнул на ухо ученому Мураки. — Неужели можно всю жизнь прощать? Ватари улыбнулся. Можно. Еще как можно. И он — живое тому подтверждение. – Я могу простить многое, Мураки-сенсей, — ответил он. — И это не так трудно, как кажется на первый взгляд. Ватари поставил последнюю точку в программе и удовлетворенно откинулся назад — по привычке, совершенно забыв, что позади него стоит Мураки. Голова ткнулась затылком доктору в грудь, спина прижалась к рукам, но Мураки и не подумал выпрямиться. – От вас пахнет кофе, — тихо прошептал он — его дыхание снова тронуло волосы ученого, заставив вздрогнуть. – Он сегодня — мое спасение, — немного нервно улыбнулся Ватари. И почему-то почувствовал — как, не понял и сам, — что Мураки улыбнулся в ответ. – Останьтесь после совещания, — сказал доктор. — Я отдам вам копии документов по проекту. После перерыва поедете со мной в лабораторию. – Хорошо, — кивнул Ватари. До конца совещания Мураки больше ничего ему не сказал, хотя никуда не ушел и даже не отстранился, не позволив отстраниться и Ватари. Озадаченный ученый так и остался сидеть, откинувшись на него и чувствуя спиной и затылком его тепло. Но вот что странно: обычно немногословный и молчаливый на совещаниях, в этот раз Мураки говорил много и по-своему вдохновенно, так, что поверг в глубокий шок всех присутствующих — такого Мураки они не видели никогда, как, впрочем, и Ватари, находящийся в не меньшем шоке. По окончании совещания доктор вручил ученому достаточно толстую папку с материалами, и Ватари отправился их изучать к себе в кабинет. Сидел он над бумагами едва не до самого обеда — без конца заливая сон кофе и параллельно проводя разные опыты, не требующие его участия в процессе. Но где-то за полчаса до обеда он понял, что если сейчас не подремлет хоть немного, то работать в лаборатории с Мураки не сможет, потому что будет просто выключаться. Поэтому, отложив папку с материалами — надо заметить, почти до конца прочитанную и изученную, — Ватари запустил еще один процесс, поставил на телефоне таймер и, сняв очки и сложив руки на столе, уткнулся в ладони лбом и уснул. …Таймер сработал через сорок минут — пронзительный писк среди ровного гудения системного блока и тихого шипения прибора. Ватари подскочил на стуле, мгновенно просыпаясь, отключил заливающийся телефон и, крутанувшись, на ощупь выключил завершивший работу прибор. Вздохнул и, завесив лицо челкой, потер глаза. – Кофе не помогает? — вдруг услышал ученый низкий мужской голос где-то совсем рядом с собой и снова подскочил на месте, вздрагивая. Развернулся в кресле. Без очков он мог видеть разве что размытые очертания, но белую фигуру на стуле недалеко от него трудно было не узнать. – Мураки-сенсей? — ахнул Ватари, на ощупь ища очки. «Теперь точно взбучку устроит…» — подумал ученый и, едва заметно покраснев, интуитивно сжался, словно в ожидании удара. Надел очки, как будто надеясь за ними спрятаться. Мураки, однако, отнюдь не выглядел раздраженным, его взгляд был внимателен и чуть насмешлив, но не более. Он несколько секунд смотрел на Ватари, чуть сузив глаза — словно пытался что-то рассмотреть в дали, затем со своей обычной полуулыбкой спросил: – Вы плохо спали ночь, Ватари-сан? Ученый, отведя глаза и машинально поправляя бумаги на столе, кивнул. – Из-за разговора с другом? — приподнял бровь доктор. Ватари грустно улыбнулся. – Друзья… друзья иногда делают предложения, которых от них совершенно не ожидаешь… — вздохнул он и поднял глаза. — Но на работе это никак не отразится, Мураки-сенсей, будьте уверены. Я в состоянии выполнять свои обязанности. – И что же вы сделали за сегодняшний день? — поинтересовался Мураки. – Папка на столе рядом с вами, — улыбнулся ученый. Ватари успел достаточно много, несмотря на сонное состояние, так что Мураки, просмотрев папку, только улыбнулся — той самой удовлетворенной улыбкой дрессировщика, словно он и не сомневался в ученом. – Вы что-то хотели, Мураки-сенсей? — спросил Ватари, когда доктор отложил папку. Не зря же все-таки начальник лаборатории пришел к рядовому ученому. Во всяком случае, Ватари так полагал… – Я хотел пригласить вас на обед, — улыбнулся Мураки. — А затем увезти в свою лабораторию, чтобы вы начали работу над проектом. Вы не против? А он мог быть против? Конечно, Ватари радостно закивал и, быстро переодевшись и прихватив с собой сумку — он не без оснований полагал, что вряд ли еще вернется сегодня на работу, — отправился вместе с Мураки на перерыв. Обедали они не в пример быстрее, чем накануне, и Ватари, твердо настояв на своем, заплатил за себя сам — «все-таки, Мураки-сенсей, я не девушка». И, спустя полчаса с начала перерыва, они вдвоем вышли из ресторана и подошли к серебристо-белой дорогой машине. – Садитесь, Ватари-сан. — Мураки щелкнул сигнализацией и, обойдя машину, открыл дверь водителя. Ватари, секунду полюбовавшись на автомобиль и в очередной раз отметив у Мураки наличие безупречного вкуса, сел на переднее сиденье рядом с ним, пристроив сумку на колени. – А ехать далеко? — полюбопытствовал он. – Достаточно, — кивнул Мураки и, глянув на ученого, скомандовал: — Снимите очки и повернитесь ко мне спиной. – Зачем? — удивленно спросил Ватари, послушно стягивая очки и отворачиваясь. Мураки не ответил, а через несколько мгновений ответ Ватари и не понадобился: глаза ему закрыла плотная черная лента и затянулась тугим узлом у него на затылке. – Вы меня похищаете, Мураки-сенсей? — Ватари улыбнулся, стараясь скрыть мгновенно вспыхнувшую тревогу. Слепота всегда его нервировала, а сейчас особенно — беспомощность и невозможность оказывать сопротивление рядом с Мураки была более чем опасна. – Вам не нужно знать, где располагается моя лаборатория. — Доктор поправил ленту и развернул Ватари лицом к дороге. — Я вам доверяю, но это не то знание, которое входит в мое доверие. Ваше дело — лишь работать, остального вам не нужно знать. Вам понятно? – Да. — Ватари кивнул. «Черт…» — выдохнул он мысленно. Как он найдет Цузуки, если не будет знать местонахождения лаборатории?.. Машина загудела двигателем и мягко тронулась с места. – Можете поспать пока, Ватари-сан, — произнес Мураки. — Ехать около часа. Ватари последовал его совету. Все равно с завязанными глазами от него было мало проку, а поспать требовалось — хотя бы для того, чтобы не выключаться на середине опыта. И, вздохнув, ученый откинулся на спинку кресла, пристроил очки за ворот свитера и позволил сознанию уплыть в море снов. …Проснулся он оттого, что его осторожно и мягко гладили по щеке. Легкие касания трогали висок, обводили скулы по краю ленты, убирали ласково челку, открывая лоб. Ватари проснулся от этого мгновенно, но долго не мог сообразить, что происходит, — только замер, собравшись и напряженно вслушиваясь. – Просыпайтесь, Ватари-сан, — раздался над ним голос Мураки. Касания мягко перетекли на плечо. — Просыпайтесь. Мы приехали. Ватари вздохнул чуть глубже, обозначая этим пробуждение, повел головой и поднял руку к ленте, но его остановили, чуть сжав ладонью пальцы. – Еще рано снимать повязку. — Ученого легко потянули к двери. — Выходите. С грехом пополам, цепляясь обо все, обо что только можно было зацепиться, волосами, курткой и сумкой, Ватари вышел из машины и замер, не зная, что делать дальше. Где-то сбоку прозвучали шаги Мураки, звон ключей, пиликанье сигнализации, затем ученому на плечо легла рука доктора. – Идите вперед. Ватари послушно пошел — осторожно и нешироким, замедленным шагом, боясь оступиться или запнуться, а сам напряженно вслушивался в то, что происходило вокруг. Рядом, буквально над головой, шумели от ветра деревья, под ногами шуршал и скрипел песок, перекатывались камни, ветер доносил далекий шум автострады и вместе с ним — запах бензина, пыли и… чего-то приторно-сладкого, настолько, что Ватари невольно поморщился и задышал редко и неглубоко, чтобы не вдыхать этот запах. Где-то на краю сознания забилась мысль, что запах знаком, но — оформиться не успела. – Лестница. Пять высоких ступенек — Ватари чуть не упал, запнувшись о первую, но рука Мураки его удержала — затем неширокий пролет и еще шесть ступенек. Под ногами звякнула железная решетка. – Дверь. Большая, тяжелая — Мураки пришлось помочь ученому ее открыть, ручка длинная, круглая, металлическая — надолго замораживает ладонь даже от короткого касания. – Направо. Стук шагов отдается от стен коридора эхом, под ногами противно поскрипывает кафель, сквозь тонкие подошвы кедов можно почувствовать стыки между плитами, и приходится напрягаться, чтобы удерживать равновесие на скользкой поверхности. Над головой гудят лампы дневного света. – Стойте. Ватари развернули на девяносто градусов. Тихий щелчок, отозвавшийся гудением где-то наверху, — лифт. Полминуты — и дверцы разъехались с характерным шипением. – Два шага вперед. Ученый сделал два шага и наткнулся на стенку кабинки. – Ой… – Осторожнее. — В голосе Мураки — улыбка, открытая и искренняя, и Ватари стало почему-то немного жаль, что он ее не увидел. Тихий щелчок кнопки, шипение съехавшихся дверок — и лифт, дернувшись, двинулся вверх. Секунд двадцать в тесной кабинке — видимо, здание высокое, но достаточно старое, исходя из звуков лифта и шахты. Снова зашипели дверцы. Ватари развернули и слегка подтолкнули. – Вперед и налево. Пол покрыт линолеумом и мягко пружинит под кедами, вокруг то и дело слышатся голоса, но не близко и ясно, а как-то приглушенно, словно сквозь стену. Десяток шагов — и пальцы Мураки сжались на плече ученого. – Стойте. Звон ключей, дружелюбное поскрипывание дверной ручки — и Ватари мягко потянули вбок, заставив сделать несколько шагов. Дверь хлопнула, закрываясь, скрипнул на провороте замок, и Мураки с усмешкой сказал: – Можете снять повязку, Ватари-сан. Ватари, которому слепота порядком поднадоела, пока они шли, с удовольствием стянул ленту и сощурился от ударившего в глаза света. – Вот ваши владения, Ватари-сан, — произнес Мураки, когда ученый слегка прозрел и надел очки. — Все, что вам необходимо в работе, здесь есть. Если вам понадобится что-то, чего здесь нет, скажете мне, завтра я вам все предоставлю. Вопросы? Ватари осмотрелся. Кабинет как кабинет, небольшой, но удобный, множество приборов, расчетных таблиц, пробирок и прочих лабораторных принадлежностей — все было в ожидании появления человека и работы. Ученый улыбнулся: однозначно, ему здесь понравилось. – Разве что список, чего именно вы хотите от меня сегодня и в ближайшем будущем, — пожал он плечами, глядя на Мураки. – На вашем столе лежит папка с заданиями. Это все вопросы? — Ватари кивнул, и Мураки поправил, словно машинально, ворот плаща. — В таком случае я вас оставлю. Работайте, я вас заберу в семь. – Хорошо… — растерянно кивнул в ответ ученый, и Мураки, попрощавшись, вышел. В двери щелкнул замок. Ватари секунду постоял, потом вздохнул и, скинув сумку и куртку, опустился на ближайший стул. «Ну вот, теперь не только Цузуки может похвастаться тем, что его взял в плен Мураки…» — невесело усмехнулся он. А впрочем, чего еще он мог ждать? Доверие доверием, а дело делом, в этом Мураки был прав. Учитывая, что он считал Ватари человеком, он действовал вполне логично. Разве что он не учел, что, даже будь Ватари в самом деле человеком, закрытая дверь не стала бы для него препятствием. Разогнутая скрепка, которые ученый всегда в изобилии таскал в карманах и сумке — просто на всякий случай, несколько минут возни с замком — и дверь, все так же доброжелательно скрипнув, открылась. Ватари выглянул в коридор и осмотрелся. Кругом было пусто, только где-то далеко и приглушенно звучали какие-то голоса. Ватари постоял, прислушиваясь, но ничего толком не услышал и снова прикрыл дверь. Задумчиво накрутил на пальцы прядь волос. Перед ним встала дилемма: с одной стороны, нужно было до прихода доктора обследовать здание, но с другой — ему ведь нужно работать, и работать качественно, чтобы Мураки ничего не заподозрил, а на это уйдет много времени. Что делать? Извечный вопрос, и ответ на него у ученого всегда был только один — попробовать успеть все. И поэтому, бросив сумку на пол рядом с рабочим столом и поставив таймер на телефоне на пять-сорок, Ватари со вздохом раскрыл папку с заданиями. Мураки определенно знал толк в анализах и в том, как следует выстраивать график работы. Если бы у Ватари не было привычки делать все быстро и если бы он не умел целиком погружаться в работу, забывая обо всем, он бы успел провести только основные анализы и опыты, а еще с десяток дополнительных остались бы на следующий раз. Но — Ватари умел работать быстро, если требовалось, Энма-Те существенно помог ему в выработке этого навыка, поскольку часто от результатов его исследований зависели исход дела и жизни людей; поэтому основные анализы весьма удачно уложились в три часа, пять дополнительных — еще в полтора, и Ватари даже успел снять с них копии: таким плотным изучением особенностей шинигами он никогда не занимался и сейчас хотел восполнить этот пробел. Таймер пропищал на середине седьмого анализа, и к этому времени у ученого остались не проведенными только самые долгие процессы. Весьма довольный собой Ватари поставил их на проведение, чтобы создать видимость работы, а сам, на всякий случай приняв облик шинигами, а не человека — со стороны это выглядело так, словно он растворился в воздухе, — отправился осматривать здание. Правда, осмотр ему ничего не дал. Здание оказалось большим, коридоров и дверей в нем — в несколько раз больше, чем в Департаменте, а время было весьма и весьма ограничено — Мураки ведь только сказал, что вернется в семь, а на деле мог приехать и раньше. Поэтому Ватари действовал на свой страх и риск: ведь если доктор не обнаружит его в кабинете по приезду, о должности помощника придется забыть. Ученый шел быстро, аккуратно заглядывая во все двери по пути, но ничего существенного не нашел: одни вели в складские помещения, другие — в лаборатории, где над какими-то исследованиями корпели другие ученый. Цузуки нигде не было, его ауру Ватари почти не чувствовал, хотя абсолютно точно знал, что он где-то в этом здании. Но где — вопрос был неразрешимый, ученый не мог за короткое время обследовать все здание, а привести кого-то — как, если он не знал местонахождения лаборатории? Пейзаж за окнами ничего ему не дал, и деревья, и земля, и все вокруг было совершенно таким же, как везде, так что даже район города не удалось определить. Оставалось только прочесывать здание, медленно, но верно, уповая на то, что Цузуки спрятан все же не очень далеко. В половину седьмого Ватари вернулся в свой кабинет — расстроенный и даже слегка раздраженный тем, что ему не удалось ничего узнать. Анализы за прошедшее время он успел подготовить, и когда в предусмотрительно закрытой обратно на замок двери щелкнул ключ и в кабинет вошел Мураки, у Ватари была готова целая папка отчетов. – Я в вас не сомневался, — едва заметно, но очень доброжелательно улыбнулся доктор, просмотрев ее. Ватари смущенно улыбнулся вслед за ним, слегка раскрасневшись от похвалы. – Я старался, Мураки-сенсей, — ответил он со своей очаровательной смущенной улыбкой. А дальше все пошло в обратном порядке: Мураки снова надел на него ленту и повел прочь из лаборатории. Коридор, лифт, снова коридор, дверь, лестница, шуршание песка под ногами и — странный, непонятно откуда появившийся, приторный запах, от которого Ватари снова поморщился. «Господи, что же здесь такое производят?» — подумал он, садясь в машину, и мысленно поставил себе галочку: узнать на досуге, что это за запах. В машине уставший ученый снова спал, уронив голову на грудь, а когда проснулся, она уже стояла, мягко и ровно гудя двигателем, и Мураки удивительно осторожно трогал ученого за плечо. – Просыпайтесь. — Ватари почувствовал, как доктор стал развязывать ленту у него на затылке. — Спать лучше дома. Ватари улыбнулся, зевнул и потянулся, сонно оглядываясь кругом. За окном было темно и горели фонари; судя по всему, они находились в спальном районе города. Ученый в недоумении оглянулся на Мураки, надевая очки. – Где мы? — поинтересовался он, внутренне напрягаясь, — раньше ему как-то не приходило в голову, что пока он спит, Мураки может увезти его черт знает куда. Мураки усмехнулся. – Если я не ошибаюсь, вон там, — он кивнул за стекло, указывая на здание недалеко впереди, — ваш дом. Этот адрес вы указали в анкете. Ватари секунду недоумевающе смотрел на дом, припоминая, что же именно он написал при поступлении на работу, а затем хлопнул себя по лбу и растерянно рассмеялся. – Собственный район не узнаю со сна… — улыбнулся он, свято надеясь, что удивление вышло у него натуральным. Он поправил куртку, сумку и, глянув на доктора, едва заметно покраснел. — Спасибо, что подвезли. Правда, не стоило… – Стоило. — Доктор качнул головой. — Время позднее, район глухой. Я бы не хотел потерять одного из лучших своих ученых из-за нелепой случайности. – Не потеряете. — Ватари улыбнулся. — Все-таки я не девушка, Мураки-сенсей. Вы все время об этом забываете. — Он снова рассмеялся и, не дав Мураки вставить ни слова, вылез из машины. — Спокойной ночи, Мураки-сенсей. До завтра! — Ватари махнул ему рукой и, подмигнув напоследок, быстро пошел в сторону дома. …Конечно, он не знал, что Мураки еще долго, около получаса, сидел в машине, выкуривая сигарету за сигаретой и глядя на дом, в окнах которого то зажигались, то затухали огни.

***

– Мне нужна квартира, — заявил первым делом Ватари, едва появившись в тот вечер в кабинете секретаря. Тацуми поднял на него недоумевающий взгляд, и ученый развел руками: — А ты как думал? Сегодня Мураки меня до дома подвез, а вдруг завтра зайти захочет? Нет, извини, но будь добр организовать мне квартиру на время операции. Тацуми помолчал. – Не увлекайся им, Ватари, — тихо произнес он. Ватари приподнял бровь. – Я лишь выполняю твое поручение, Тацуми, — так же тихо ответил он. Секретарь только покачал головой.

***

Квартиру ученому выделили. Уж как так Тацуми смог извернуться, Ватари не знал, но квартиру в указанном доме ему предоставили, и уже через пару дней ученый привел ее во вполне жилой вид — только и надо было, что в самом деле пожить в ней и пару ночей переночевать. Теперь Ватари мог не волноваться по поводу Мураки: легенда подтверждалась железными, реальными фактами, и для пущей достоверности ученый переехал в предоставленную квартиру по-настоящему, временно оставив свою квартиру в Мейфу нежилой. Несколько дней прошло в затишье. Ватари работал в двух лабораториях одновременно — не особо, впрочем, от этого страдая, наоборот, радуясь любой возможности заполнить мысли и применить свою неизбывную энергию. Потихоньку, не торопясь, он обследовал здание секретной лаборатории Мураки, комнату за комнатой, этаж за этажом в поисках Цузуки, но результатов это не приносило — разве что Ватари узнал многое о разработках доктора вне его официальных исследований. Тацуми отмахивался, когда ученый пытался ему об этом рассказать, и раздраженно бросал колкое: «Меня не интересует информация о Мураки, если она не связана с Цузуки». Ватари грустно улыбался и кивал. Конечно. Цузуки. Сейчас Тацуми ни о чем не мог думать, кроме него, и ученый по праву лучшего друга обязан был это понимать. И он понимал — как понимал всех и вся. Кроме Мураки. Вот кого-кого, а доктора у Ватари понять совершенно не получалось. Его поведение по отношению к ученому не вписывалось ни в какие шаблоны и стандартные модели. Вдруг, ни с того ни с сего, доктор начал подсаживаться на совещаниях к Ватари — ничего ему не говоря и ни о чем не спрашивая, продолжая слушать докладчиков; а если Мураки ходил по залу, что в последнее время случалось все чаще, то непременно останавливался у стула ученого и опирался на спинку. Пару раз Мураки брал ученого с собой на деловые встречи — формально в качестве помощника, а на деле Ватари только слушал, о чем Мураки говорил с собеседником, и изредка, если разрешали, вставлял свое слово. Когда Ватари поделился своим недоумением по этому поводу с Тацуми, секретарь пожал плечами и сказал, что, учитывая отношение доктора к нему, подобному поведению не стоит удивляться — это просто еще один знак внимания. Ватари ничего на это не сказал, только тоже пожал плечами, но в глубине души, каким-то десятым чутьем ощутил: Тацуми не прав. Это вовсе не было связано с тем, что Мураки пытался за ученым ухаживать, а если и было, то очень косвенно. Нет, Ватари чувствовал: Мураки движет совсем не это. Он как будто… прятался? Да, именно прятался за Ватари, когда они вместе были на людях, и за ним чувствовал себя спокойно, уверенно и раскованно. Ватари это приводило в недоумение — он не понимал, от чего он мог Мураки защищать одним своим присутствием, — но в том, что не ошибается, не сомневался. В эмоциях он был абсолютный специалист, и внутреннее чутье не подводило его никогда. Другое дело, что иногда расшифровать то, что оно ему говорило, ученому удавалось далеко не сразу.

***

Прошли дни, и Ватари, как многие другие ученые, получил долгожданный выходной — от обеих лабораторий, докладов Тацуми и вообще работы. Кто бы мог подумать, что работа может ему наскучить! Но постоянное напряжение, удвоенное ответственностью и мыслями о Цузуки, игрой в шпионов и немыслимой раньше нагрузкой, сделало свое дело: Ватари за прошедшую неделю устал невероятно и, заявив Тацуми, что вымотался и на ближайшие два дня умер, забаррикадировался в квартире — той, которую ему предоставил Департамент на время операции, — с твердым намерением носу оттуда не показывать до нового рабочего дня. Но осуществить это желание ему было не суждено. Первый выходной он провел так, как и предполагал: спал до полудня, квитаясь за весь недосып недели, и остальной день валялся на диване с книжкой — причем не научной, а самой обычной беллетристикой. Вечером он прошелся по городу, наслаждаясь пустотой в голове и временно испарившейся обязанностью думать о работе и Цузуки. В такие моменты он недоумевал: почему раньше он не устраивал себе таких передышек, зачем выматывал себя до изнеможения? И как-то само собой забывалось и о том, что он шинигами, и о науке, и об исследованиях, словно о чем-то давно не нужном, и вспоминалось на короткий миг, что у него, у Ватари, есть душа — душа, которая жаждет не только работы, но и простого счастья, радости и близости другого существа… Но мысль эта была для Ватари запретна — с того момента, как он узнал об отношении Тацуми к Цузуки. Слишком много она причиняла боли, слишком горько было думать о своем одиночестве, и поэтому ученый старался об этом забывать. В конце концов, он, умеющий выслушивать любого и принять чужую беду как свою, очень хорошо знал, каким грузом может лечь на плечи чужая откровенность, и никого не хотел одаривать им. Это было только его кредо и его крест, а сила характера позволяла нести их с улыбкой. Но иногда — иногда так хотелось хоть с кем-то разделить эту ношу… К ночи от таких размышлений, от ожившей души и ее желаний, настроение у ученого с радостно-веселого скатилось в грустно-задумчивое, и он, понимая, что в таком состоянии нельзя ложиться спать — он просто не уснет, снова взялся за книгу. Книги всегда помогали ему отвлекаться и выправлять пошатнувшееся душевное равновесие, и в этот раз они тоже его спасли. Читать, правда, пришлось до часу ночи, но в кровать ученый лег уже спокойным и умиротворенным. Положил по привычке телефон на тумбочку, снял очки и пристроил их так, чтобы они сразу попадались под руку с утра, выключил свет и, завернувшись в одеяло, как в кокон, закрыл глаза. Ватари всегда засыпал быстро, сну не предшествовало ничего — ни легкая дрема, ни постепенное погружение в забытье, как на дно моря. Он просто падал в сон, словно вниз головой с обрыва, быстро и сразу глубоко, и чтобы проснуться, ему нужен был очень сильный стимул… Вроде звонка телефона. – Да… — Не открывая глаз, почти еще во сне, уткнувшись лицом в подушку и машинально прижимая трубку к уху слабой рукой. — Ватари слушает… – Доброй ночи, Ватари-сан. Ученый распахнул глаза и сел на кровати так резко, что одеяло упало на пол. – Мураки-сенсей? — ахнул он. От звука до боли знакомого голоса сон пропал моментально. – Да. Я вас разбудил? Ватари глянул на часы. С того момента, как он лег, прошло всего минут двадцать. – Немного, — улыбнулся он в трубку, нащупывая на тумбочке очки. — Я только что лег. Ничего страшного. – Простите. Ватари надел очки и от этого — ощущения холодных дужек на коже и прояснившегося взгляда — проснулся окончательно. И вместе с пробуждением пришло осознание странности происходящего: ночной звонок и голос Мураки в трубке — странный, чуть хриплый и прерывистый, похожий на голос человека, который терпит сильную боль и изо всех сил старается этого не показать, — его тяжелое дыхание и молчание в трубке создавали впечатление, напоминающее своей жутью фильмы ужасов. Ватари передернул плечами, подождал, прислушиваясь к молчанию Мураки, и осторожно спросил: – Вы что-то хотели? Мураки на том конце провода глубоко вдохнул и выдохнул. – Поговорите со мной, — тихо попросил он. Ватари от удивления даже дышать перестал. – Что? — на всякий случай переспросил он. – Поговорите со мной, Ватари-сан, — повторил Мураки чуть громче. — Прошу вас. Мне очень нужно, чтобы вы со мной поговорили. Ватари удивленно поднял брови и молчал несколько секунд, переваривая услышанное. «Что это значит? Зачем ему со мной говорить?» — носились в его голове ошарашенные мысли. Но в голосе Мураки было слышно такое отчаяние, что отзывчивый и почти безотказный Ватари не мог не согласиться. – О чем? — осторожно спросил он. — О чем вы хотите поговорить? – О чем угодно. О чем вы говорите со своими друзьями, когда они вам звонят? – Обычно они со мной говорят, а не я с ними, — грустно улыбнулся Ватари. Где-то глубоко внутри снова заворочалась изжитая было тоска. — Они говорят о себе и о том, что у них произошло. Им хочется с кем-то поделиться, вот они и звонят. Так всегда. – Вот как. — Мураки хмыкнул, и Ватари почему-то очень ясно представил его себе: в воображении ученого доктор сидел у стены на полу, бессильно откинув голову, и, прикрыв глаза, говорил с ним. — Значит, я должен говорить о себе? – О чем хотите, Мураки-сенсей. Я вас выслушаю. — Ватари встал с кровати, поднял с пола одеяло и, завернувшись в него поверх пижамы — в квартире было прохладно — и шлепая по линолеуму босыми ногами, пошел на кухню. – А если я хочу поговорить о вас? Ватари даже остановился посреди коридора. Определенно, сегодня была ночь сплошного удивления. – Обо мне? — переспросил он и, оправившись от изумления, пошел дальше. — Ну, давайте поговорим обо мне. Почему бы и нет. Что вас конкретно интересует? Ватари включил на кухне свет и, сощурившись, нажал кнопку на электрическом чайнике. Тот послушно загудел. – Меня интересует… — Мураки помолчал. — Меня интересует, как вы можете быть таким. – Каким? — Ватари сел на стул, машинально оправляя волосы. – Светлым. Как вы можете быть таким светлым, Ватари-сан? Как вы можете так относиться к людям? – Как? – Доверчиво. Так доверчиво, словно никто из окружающих вас людей не может причинить вам зла. Так, словно каждый человек — ваш друг. Как это возможно, скажите? Ватари откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Он уже устал удивляться странности этой ночи, и теперь вместо удивления снова появлялась глухая тоска. – Возможно, Мураки-сенсей. Возможно, если однажды понять, что мир не может принести тебе больше зла, чем ты приносишь ему. У мира есть лишь право ответа, и все, что мы испытываем, лишь плата нам за наше зло. И люди не виноваты в том, что именно их судьба выбрала орудием возмездия. В этом виноваты мы сами. – Судьба? Вы фаталист, Ватари-сан? – Немного. — Ватари пожал плечами. — На мне ее законы действуют. А вы? Мураки помолчал. – Я не признаю судьбы, Ватари-сан. Все, что я делаю, подчинено только моему желанию, а не ей. Поэтому когда она пытается вмешиваться в мою жизнь, я даю ей отпор. — Ученый выпрямился на стуле, сдвинув брови и вслушиваясь в голос доктора. Его голос… Таким голосом говорят одержимые — вбивая каждое слово, словно гвоздь. — Я не подчиняюсь судьбе, Ватари-сан, слышите? Не подчиняюсь! Она пытается меня подчинить, но ей это никогда не удастся. Она наблюдает за мной, она подсовывает мне людей и сотнями глаз смотрит, смотрит, смотрит, надеясь толкнуть меня в пропасть. Люди — орудие судьбы, Ватари-сан, им нельзя доверять, их нельзя жалеть, и защита от них лишь одна — уничтожение. Судьба хочет жертвы, она считает себя богом и требует, вгрызаясь взглядами и отслеживая каждый шаг, и ей приходится платить, чтобы она отстала. Люди, люди — носители судьбы, им нельзя верить, нельзя! – Но мне вы ведь верите, Мураки-сенсей. Ватари говорил тихо, мягко и успокаивающе — подчиняясь врожденному инстинкту, он ловил настрой собеседника и подстраивался под него, точно, как эмоциональный радар, определяя, что нужно сказать. И сейчас эта точность его не подвела: Мураки в трубке замолк, тяжело дыша, с минуту молчал, а затем тихо произнес: – Я не знаю, почему я вам верю, Ватари-сан. Вы… не похожи. Не похожи на тех, кто меня окружает. Наверное, потому что вы верите мне. «Верю?» — ахнул про себя Ватари. И тут же сам себе подтвердил: да, верит. Верит безоговорочно, абсолютно, как верил разве что Тацуми, и то — лишь до недавних пор. После памятного разговора с ним какая-то маленькая частичка, крохотная, как пылинка, отломилась от его огромного и бесконечного доверия, и без этой частички доверие, конечно, доверием быть не перестало, но абсолютным оно уже не было. И сразу стало как-то холодно, одиноко и грустно без этой огромной веры хоть в одно живое существо рядом. И холодно и одиноко ему было до… до тихого вопроса Мураки «у вас что-то случилось?» и до его тепла за спиной. Одиночество ушло, как-то мгновенно и незаметно заменившись новым доверием. Ведь кем бы Мураки ни был, его, Ватари, он еще никогда не предавал, никогда не обманывал ожиданий — почему же ему нельзя верить? Его поддержка — пусть на словах, но такая необходимая именно в тот момент, подкупила Ватари и отодвинула на задний план все, что он знал о Мураки до этого. Для себя он от доктора зла не видел. И верил ему. Безгранично верил. – Я вам верю… — подтвердил ученый, сам удивленный таким поворотом. — Но… я ведь не один такой, Мураки-сенсей. У вас ведь наверняка есть друзья, которым доверяете вы и которые доверяют вам. – Друзья… — Мураки вздохнул. — У меня есть один друг, Ватари-сан. Только один… – Вы счастливый человек, Мураки-сенсей. — Ученый улыбнулся и, поднявшись и поправляя сползающее одеяло, стал делать себе кофе. — Вы можете хоть кого-то назвать другом. В мире тысячи людей, которые не могут никого наградить этим званием. Мураки слабо усмехнулся. – С этого ракурса я еще не смотрел, — произнес он, и Ватари ясно услышал, как уходят из его голоса хрип и тяжесть. Доктор помолчал и вздохнул. — Простите, Ватари-сан. Не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Ватари улыбнулся шире. – Ничего страшного. Знаете, Мураки-сенсей… — Ученый поводил кончиками пальцев по горячему краю чашки и, взяв ее, осторожно глотнул кофе. — Меня друзья называют «лекарем человеческих душ». Говорят, что после разговора со мной на душе становится легче. Только, мне кажется, они не правы… Людям просто нужно выговариваться, Мураки-сенсей, и нужен человек, который сможет их выслушать. Я просто умею слушать. – Я согласен с вашими друзьями, Ватари-сан, — возразил Мураки. — Вы действительно лекарь. Ватари смущенно улыбнулся и покраснел, не отвечая. Тихонько глотнул кофе. – Чем вы занимаетесь? — спросил доктор через какое-то время. – Пью кофе, — пожал плечами Ватари. — И слушаю вас. Мураки в динамике усмехнулся. – Забавно, Ватари-сан. Мы ведь начинали говорить о вас, а не обо мне. – В самом деле? — наигранно удивился Ватари. Он надеялся, что начало разговора Мураки благополучно забыл. – Да, — подтвердил доктор. — И я так и не услышал о вас почти ничего. – Но я же ответил на ваш вопрос. — Ватари приподнял брови и поправил одеяло и очки, запотевшие от горячего пара кофе. – Лишь на один. — Ватари почувствовал, как Мураки улыбнулся. — Расскажите мне о себе, Ватари-сан. Просто расскажите. Что происходит в вашей жизни? – В моей жизни происходите вы, Мураки-сенсей. — Ватари рассмеялся. — Вы и ваши лаборатории. Больше у меня ничего нет. – Почему? – Что? — растерялся ученый. – Почему у вас в жизни больше ничего нет? — спросил Мураки. — Как могло случиться, чтобы у такого солнечного человека, как вы, не было в жизни ничего, кроме работы? Ватари вздохнул и снова глотнул кофе. Он редко говорил с кем-то на подобные темы. Да и как говорить, если окружающие не могут слушать его больше десяти минут? Им скучно, когда он рассказывает о науке, смешно, когда он делится своими проблемами, и едва он упоминает о чем-то, что им близко, они тут же хватаются за это и, перетягивая одеяло разговора на себя, начинают рассказывать о случаях из своей жизни. А Ватари послушно замолкает и слушает. Ведь он лекарь. К нему приходят пожаловаться на боль, а не спросить, что болит у него. И Ватари был свято уверен, что иначе быть не может. Даже с Мураки. – Вы уверены, что хотите это услышать? — со вздохом спросил ученый. Под сердцем тяжелым камнем заворочалась тоска. Ответ был вполне ожидаем: – Если я спрашиваю, Ватари-сан, значит, хочу. Мы с вами не на светском рауте, чтобы задавать такие вопросы из вежливости. Согласны? Ватари грустно улыбнулся. – Пожалуй, — кивнул он и глотнул кофе. Прикрыл глаза — и начал рассказывать. Конечно, Мураки был вовсе не первым, кто задал ему этот вопрос. Каждый новый знакомый, узнав, что Ватари одинок, считал своим долгом удивиться этому обстоятельству и спросить, как же так получилось. Как правило, Ватари отшучивался: ведь на самом деле окружающие вовсе не ждали от него откровенности. На заявление, что наука — его подруга, любовница и верная жена, они смеялись и грозили пальцем: мол, погубишь свою вечную молодость. И с легкостью переходили на другие темы, не замечая мелькнувшей на миг в карих с легкой рыжинкой глазах ученого черной тени тоски. То же самое Ватари говорил и доктору. Он шутил теми же самыми шутками, говорил теми же словами, что говорил всегда — беспечными и легкими, словно его совершенно не задевает то, о чем он говорит, и ждал в ответ той же реакции. Но ее не было. Ватари ждал, чтобы его перебили и ухватились за многочисленные ниточки, уводящие в другую сторону, но — Мураки его не перебивал и за ниточки не хватался. Ватари ждал на свои шутки смеха, но — Мураки не смеялся, лишь иногда несколько удивленно и недоверчиво хмыкал. Ватари чувствовал, что доктор ему не верит, и от этого начинал врать только отчаяннее — так актер, чувствуя неодобрение зала, начинает отчаянно переигрывать, пока его окончательно не освистают. Ватари врал и боялся услышать этот свист. Боялся, что Мураки скажет нечто вроде: «Вы совсем не умеете врать» и положит трубку, и тогда Ватари останется со своей ложью наедине — повисшей в воздухе белесым плотным туманом и молча глядящей на него невидимыми глазами. Но Мураки трубку не клал. Он слушал, и слушал очень внимательно, просто необыкновенно, словно слышал за словами ученого что-то совершенно другое. И Ватари далеко не сразу догадался: он ведь в самом деле слышит. Слышит в лжи правду, слышит то, что ученый пытается скрыть. И именно поэтому не бросал трубку — ведь он слышал то, что хотел услышать в ответ на свой вопрос. И едва Ватари это осознал, как сразу сполз со своего обычного весело-шутливого тона. Зачем? Зачем врать, зачем прятаться, если даже за солнечными словами Мураки услышал правду? Отпала необходимость вечно прикрываться улыбкой, и Ватари на миг замолк, кусая губы. Он не знал, как говорить правду, и не знал, как не улыбаться. Не умел. Поэтому, когда он снова заговорил, он все же улыбался — горькой, тоскливой улыбкой, которая была слышна и в голосе, и в словах. – Какой из меня семьянин? — говорил он с горечью. — Не многие люди готовы связать свою жизнь с ученым, а те, кто считают, что готовы, втайне надеются меня перевоспитать. Они считают, что достаточно найти правильный подход — и я забуду и науку, и свои увлечения, и работу и буду посвящать время лишь им одним. А сталкиваясь с тем, что у них ничего не выходит, обвиняют в этом меня и уходят, хлопнув дверью. Меня не изменить, Мураки-сенсей, многие пробовали, но не смогли. И я сам не смог. Может быть, у меня дурной и чересчур увлекающийся характер, может быть, слабая воля, может быть, я просто эгоист, но даже ради близких я не могу поменяться. Людям нужно внимание, которого я им дать не могу. Поэтому у меня никого нет и не предвидится в ближайшем будущем. Я вполне способен быть другом, вполне могу быть отдушиной и верным слушателем для друзей, но большее для меня невозможно. Наверное, я просто не умею любить… – Наверное, вы просто еще не встретили того, кого смогли бы полюбить. Ватари вздрогнул. За все это время Мураки в первый раз произнес что-то, кроме «хм» и «вот как». Ученый понимал, что не должен, просто не должен говорить дальше, но остановиться не смог. – Нет… — Он снял очки и закрыл глаза. — Нет, вы не правы. Я встретил, правда, встретил того, кого смог полюбить, но… но мне пришлось его отпустить. – Отпустить? Ватари с усилием выдохнул. В горле встал ком. – Да. Отпустить и его, и себя. Я узнал… даже не узнал — понял, что он любит другого, а страдать самому и портить своей безнадежной влюбленностью жизнь ему не хотел. Мне пришлось… пришлось разлюбить. Разлюбить и смириться с тем, что я могу быть только другом. — Ученый закрыл глаза, смаргивая никчемные, никому не нужные слезы. Он так давно не плакал. По большому счету — со дня своей смерти он не проронил ни единой слезинки, как бы плохо ему ни было, что бы он ни переживал. Слезы были последней стадией, никому не нужным унижением и бессильем, когда уже ничего другого не оставалось. Ватари не подпускал их к глазам тридцать лет, но сейчас… Почему именно сейчас плакать хотелось так невыносимо? Может быть, потому, что вдруг появился человек, который его за них не осудит — как и за правду, услышанную им в веселых словах? – Люди принесли вам столько горя, — тихо произнес Мураки, и Ватари мгновенно распахнул глаза, забыв о слезах: голос доктора снова стал чуть хриплым и тяжелым. — Я не понимаю… не понимаю, как вы можете им доверять. Как? Как, Ватари-сан? Ученый помолчал секунду, тревожно вслушиваясь в участившееся дыхание. – Люди не виноваты, — осторожно и очень мягко ответил он. — Они ведь не ясновидцы и не телепаты, чтобы понимать, что творится в душе другого человека. Так же, как и мы с вами, Мураки-сенсей, они совершают ошибки. И их ошибки можно и нужно прощать. Просто потому, что и мы с вами можем их совершить. – Люди жаждут подчинить других. – Мы все подчиняем и подчиняемся, — вновь мягко возразил ученый. — Даже в простом общении — кто-то ведет разговор, кто-то его поддерживает. Это закон, уйти от которого можно только в полной изоляции. Но ни один человек на это не способен. Ватари не понимал, почему это говорит, не понимал, что происходит, не понимал, что творится с Мураки. Он понимал только то, что ему нужно это сказать. Нужно, чтобы участившееся дыхание в трубке успокоилось, чтобы из голоса в динамике ушли тяжесть и сумасшедшая одержимость. Зачем ему это нужно, он не знал. Наверное, так врачу нужно до последнего бороться за жизнь пациента — даже не пытаясь задать себе вопрос «зачем?». И Ватари его тоже не задавал. – С вами хорошо говорить, Ватари-сан. — Голос Мураки в трубке снова стал спокойным и каким-то чуть слабым, словно уставшим и сонным. — Вы умеете находить простые ответы на сложные вопросы. – Так проще жить, — улыбнулся Ватари и, надев очки, оглянулся на окно. — Рассвет… Ученый поднялся и, придерживая сползающее одеяло, подошел к окну, за которым разгоралась пока еще тонкая полоска зари, оттеняя дома и превращая их в черные громады — остатки темноты и ужаса ночи. – Да. — Мураки на том конце провода улыбнулся со странным, облегченным вздохом. — Рассвет… – Он сегодня необычайно красивый, — продолжил Ватари, любуясь розово-желтым заревом. – Да, — снова согласился Мураки. Помолчал и сказал: — Простите, Ватари-сан. Кажется, я не дал вам поспать. – Ничего, — улыбнулся ученый. – Спасибо вам. Вы в самом деле лекарь. Ватари улыбнулся шире, смущенно краснея, и оперся на окно лбом. – Может быть, — только и ответил он. Мураки в трубке еще помолчал. – Вам надо спать, Ватари-сан. – Да, наверное. — Ученый пожал плечами. – Ложитесь. Спокойной ночи. Ватари вздохнул. Хотелось еще постоять на кухне, наблюдая за рассветом, и поговорить. О чем-нибудь, неважно, о чем. Пусть глаза уже начинали слипаться — кофе перестал действовать, но все равно… Однако Мураки прав: надо ложиться спать, иначе он никогда не выспится. – Спокойной ночи, Мураки-сенсей… Приятных вам снов. – И вам, Ватари-сан. И несколько секунд спустя — не сразу, а лишь через несколько секунд размеренного дыхания сквозь молчаливую тишину — в трубке раздались гудки. Ватари закрыл телефон и, прислонившись к стеклу виском и плечом, поплотнее укутался в одеяло. Сонное сознание воспринимало происходящее, как странную сказку. Ночной звонок, невероятно странный разговор, невероятно странный Мураки, то и дело срывающийся со спокойного тона в отчаянно-одержимый, и этот рассвет — словно облегчение, освобождение от всего, что угнетало ночью… Ватари не любил ночь — самые страшные мысли посещали его именно в темноте, самые страшные события происходили с ним, укрытые ее мраком, только закрепляя детские страхи. И сейчас рассвет казался освобождением — от странности этой ночи и от его собственной, рвущей душу исповеди и откровенности. Но — не от Мураки. С доктором Ватари бы с удовольствием еще поговорил и ради этого мог бы пожертвовать сном. Наверное… наверное, потому, что ученого впервые в жизни слушали. Это уже потом, на следующий день, он пил кофе и снова и снова прокручивал в памяти ночной разговор. Уже потом, потом он думал, что даже сам звонок Мураки в такое время был нонсенсом, а уж эта его фраза — «мне очень нужно поговорить с вами» — не лезла ни в какие рамки. Потом, потом Ватари чувствовал себя Алисой, попавшей в страну Чудес и разговаривающей с улыбкой Чеширского кота. Потом, потом он записал все, что нашел странного в словах Мураки, и, просмотрев листок, увидел некоторую схожесть с тем, что было описано в одной из прочтенных им книг, но тут же отбросил эту мысль, как абсолютно бредовую. А сейчас… сейчас он стоял, прислонившись к холодному стеклу и замотавшись в одеяло, сонно улыбался встающему из-за горизонта солнцу и почему-то был счастлив. Наверное, все-таки потому, что закончилась ночь.

***

Половину следующего дня Ватари благополучно проспал, а когда проснулся, оказался сражен неожиданным желанием: до помутнения в голове, до темноты в глазах и волчьего вою захотелось настоящего какао. С ним временами случались такие странные приступы гастрономических прихотей, и во имя собственного хорошего настроения приходилось им потакать — иначе он мог весь день ходить и страдать, что у него нет под рукой апельсина, любимой шоколадки или, как сейчас, какао, вкуса детства. Пожалуй, это был единственный кусочек детства, который Ватари хранил в душе с теплотой. Правда, желание свое Ватари выполнил только ближе к вечеру: пока завтракал, собирался да одевался, лениво и медленно, как муха перед зимней спячкой, — обычное его состояние по выходным — часы успели пробить и четыре, и пять. Ватари философски решил, что прогуляться на ночь ему совсем не повредит, и отправился в магазин за какао-порошком. Отправился он туда на автобусе — у ученого был один любимый магазин, и какао, как и шоколадки, он всегда покупал только там, а от его нынешнего места жительства магазин, увы, находился далеко. Но Ватари не умел и не любил терять время зря, и, чтобы не сидеть в автобусе без дела, прихватил с собой графики исследования крови Цузуки: ему нужно было еще кое в чем разобраться, прежде чем приступать завтра к работе. Как часто с ним бывало, он увлекся невероятно и чуть было не пропустил свою остановку — выскочил в уже закрывающиеся двери, чуть не оставив в них свою куртку, волосы и сумку. Оправившись и убрав бумаги, Ватари улыбнулся спускающимся на город сумеркам и направился к магазину. Помещение встретило его теплом, приветливыми улыбками продавцов — они прекрасно знали своего постоянного клиента и были рады его видеть — стройными рядами всевозможных кондитерских изделий на любой вкус и цвет и — до боли знакомым ученому сладким запахом шоколада. Ватари с удовольствием вдохнул его — густой, теплый, приторный воздух словно влился в легкие расплавленным лакомством — и подошел к продавцам, так же приветливо улыбаясь им, как они улыбались ему. Его заказу, конечно, не удивились — он не в первый раз приходил в этот магазин именно за какао, и уже спустя двадцать минут и легкий, ни к чему не обязывающий разговор с продавщицей о погоде и клиентах (Ватари все время, что говорил с ней, пытался понять: с ним в самом деле заигрывают или ему только кажется?) ученый шел обратно к остановке автобуса, счастливо жмурясь в предвкушении вкусности, которая ждет его дома. Тихий вечер с еще не зажегшимися фонарями, только чуть мутный полумрак вокруг, опустившийся с неба вместе с пушистым и уютным одеялом тумана, и в этой дымке — полная луна, висевшая в небе огромным яблоком, — Ватари шел и впитывал в себя эту редкую атмосферу умиротворенности и предчувствия чего-то таинственного. В отличие от ночи, вечера Ватари любил всегда. Наверное, потому, что в их все сгущающейся темноте все-таки оставалась робкая надежда на свет. Народу в автобусе было мало, водитель ехал по вечерним улицам неспешно и мягко, словно наслаждаясь поездкой, и Ватари вновь получил возможность погрузиться в свои исследования — на сей раз без риска пропустить остановку, поскольку жил он на конечной. Однако и двадцати минут не прошло, как он поднял голову от листков, нахмурившись и задумчиво намотав на пальцы длинную золотистую прядь. Нечто странное в анализах не ускользнуло от него еще при первом, беглом просмотре, а сейчас он просто не мог не обратить на это внимание. Один из результатов по нескольким параметрам не совпадал с остальными, и это было более чем странно. Это означало либо ошибку в опыте — а проводил его, кстати, не он, а Мураки — либо какой-то неведомый ученому феномен. Чтобы продолжать исследования, требовалось в этом разобраться, иначе можно было пойти по неверному пути. И так как завтра у Ватари вряд ли будет возможность посоветоваться с доктором — тот собирался с утра уехать на какую-то конференцию, и ученый не рассчитывал, что Мураки возьмет его с собой, — он решил это сделать прямо сейчас. Вытащив телефон, Ватари нашел номер Мураки в телефонной книжке и нажал кнопку вызова. Только когда в трубке пошли длинные гудки, в голову ученого вдруг закралась мысль, что это вообще-то неприлично — звонить вечером в выходной начальнику. У Мураки могли быть планы, он мог быть занят, да и, в конце концов, мог просто хотеть отдохнуть — а тут Ватари со своим звонком. Ученого эта мысль пробила, как током, первым порывом было прервать вызов, но Ватари тут же себя одернул: отступать поздно, пропущенный звонок Мураки все равно бы увидел. И тогда Ватари подумал, что, если уж на то пошло, Мураки ему вчера не дал поспать — тоже, между прочим, в законный выходной! — и сразу почувствовал себя увереннее. – Да. Короткое, отрывистое слово прозвучало в динамике, словно ударив ученого — раздражением, даже злобой, знакомой свинцовой тяжестью голоса и в то же время горячечной одержимостью. Ватари весь подобрался. В воображении очень ясно замаячила улыбка Чеширского кота, пришедшая из предыдущей ночи. – Мураки-сенсей, это Ватари, — осторожно, словно на пробу, произнес ученый. – Да, — повторил Мураки. Его голос стал как будто мягче и легче. – Я вас не отвлекаю? Короткая пауза, тихая возня на заднем плане и чуть хрипловатая усмешка. – Нет, не отвлекаете, — ответил Мураки. — Что вы хотели? Ватари, сосредоточившись на голосе доктора, чуть не забыл, зачем, собственно, позвонил. – Я изучаю сейчас ваши материалы, которые вы мне передали позавчера, — произнес ученый, перебирая бумаги на коленях. — И в анализе двадцать семь дробь четыре в схеме пять есть странное несоответствие со всеми остальными… – Да-да, я помню, — перебил ученого Мураки, и Ватари очень ясно представил себе, как он, отвлекаясь от чего-то, поправляет очки и рубашку… почему-то рубашку. — Я помню. В этой схеме даны несколько другие условия, присмотритесь внимательнее. – Я понимаю, но… В течение следующих десяти минут происходил диалог двух ученых: Ватари доказывал Мураки, что в анализе что-то неправильно, доктор возражал, и когда Ватари поднял глаза, все немногочисленные пассажиры автобуса смотрели на него. Ученый виновато улыбнулся людям, с любопытством наблюдавшим за ним, и в этот момент Мураки наконец сдался под напором его аргументов. – Хорошо, — выдохнул он. — Вы правы. Принесите завтра эти материалы с собой, обсудим. – Но вы же завтра на конференции с утра, — возразил Ватари. — Я поэтому вам сегодня и позвонил. – А я разве не говорил вам, что вы едете на конференцию со мной? — улыбнулся в трубке Мураки. Ватари улыбнулся вслед за ним. Да, Мураки все-таки и есть Мураки. – Нет, вы не говорили, — качнул головой ученый. – Значит, говорю сейчас. Вы едете завтра со мной, и по дороге мы с вами все обсудим. – Хорошо, — кивнул Ватари. Автобус негромко звякнул, останавливаясь на конечной остановке, и Ватари, собрав бумаги и довольно громко топая по железному полу подошвами кед, спрыгнул с него и пошел к своему дому. – Где вы находитесь? — поинтересовался Мураки — видимо, услышал звуки, не должные сопровождать пребывание ученого в квартире. – На улице, — улыбнулся Ватари. — Проснулся и пошел в магазин, а по дороге решил вам позвонить. – Надеюсь, вы выспались? — Голос Мураки стал совсем спокойным и легким, мягким, словно обволакивающим и улыбающимся. – О да. — Ватари рассмеялся. — Вполне. Все в порядке. А вы? – Да, — доктор тихо рассмеялся в ответ. — Благодаря вам. – Я рад. — Ученый подошел к своему дому и набрал код замка. В динамике вновь раздался какой-то непонятный шум. — Я вас отвлекаю, наверное, Мураки-сенсей… С анализами тогда завтра разберемся, да? – Хорошо, — откликнулся Мураки, и по его голосу Ватари понял: его в самом деле что-то отвлекает. — До завтра… – До завтра, Мураки-сенсей, — кивнул Ватари и отключил вызов. Спустя пятнадцать минут ученый сидел на кухне и в ожидании, когда вскипит чайник, насыпал в чашку светло-коричневый порошок. Ватари улыбался и чуть не приплясывал от нетерпения, предвкушая блаженство. Обычно подобные прихоти надолго выбивали его из колеи: он мог часами сидеть и наслаждаться объектами своей временной страсти, не думая ни о чем. И поскольку никаких планов у него на вечер не было, ученый решил, что имеет полное право на некоторое время выпасть из жизни. Однако едва чайник вскипел и в чашку стал литься кипяток, едва вода стала поднимать со дна и растворять светло-коричневый порошок какао, едва вместе с горячим паром от кружки в воздухе закружился запах этого напитка — Ватари обмер. Этот запах был ему знаком. И вовсе не так, как его хотелось бы. Немного усиленный, более полный, с добавлением легкой горчинки и не настолько приторный, но — это был тот самый запах, который Ватари ощущал каждый раз, когда Мураки привозил его в свою секретную лабораторию. И у ученого была лишь одна версия его происхождения. Шоколадная фабрика. Несколько секунд Ватари стоял, потрясенный, рядом с кухонным столом и смотрел на свою чашку, а потом, бросив все и забыв, кинулся в комнату к своему ноутбуку. В городе была лишь одна шоколадная фабрика, и располагалась она, как выяснил Ватари, на северной окраине. Едва узнав ее адрес и примерно представив ее местонахождение, ученый телепортировался туда. На кухонном столе остывала забытая и одинокая чашка с какао.

***

Ватари даже не подумал о том, чтобы сообщить о своем открытии Тацуми. А о чем было сообщать? Он ведь мог ошибаться. Для начала надо все проверить, а кроме Ватари сделать это не мог никто — ведь только ученый хотя бы примерно знал, что из себя представляет лаборатория. Поэтому он, не задумываясь, отправился исследовать окрестности фабрики. Подходящий дом нашелся быстро — не так-то много было в окрестностях многоэтажек. Ватари несколько минут стоял поодаль, а затем решительно двинулся туда. Над головой шумели деревья, под ногами скрипел песок, вдалеке слышался рев автострады, и вместе с ним ветер доносил запах бензина и невыносимо-приторный — шоколада. Невысокое крыльцо — пять ступенек, пролет и еще шесть ступенек. Железная решетка в бетонном полу. Большая тяжелая дверь с длинной металлической ручкой — всегда очень холодной. Дверь заперта, но разве это проблема для шинигами? Секунду спустя под ногами поскрипывал выложенный кафельной плиткой пол, и Ватари, привычно напрягаясь, чтобы ноги в скользких кедах не разъезжались, шел по длинному темному коридору. Черный прямоугольник в стене слева — лифт. Ватари остановился в нерешительности. Верхние этажи он уже осмотрел, там не было и следа Цузуки — стоило ли подниматься? Определенно, не стоило. И ученый почти на ощупь направился к недавно обнаруженной черной лестнице, а по ней — повинуясь, вероятно, одному ему понятному наваждению, вниз, в подвал. Как ни странно, здесь было светло и прохладно — Ватари даже поежился от этого земляного холода, очень смахивающего на могильный. В воздухе пахло пылью и почему-то железом, а еще… Еще Ватари чувствовал едва заметный, затухающий след магии. Такой всегда остается за магом, плохо контролирующим себя и свою силу, и даже Ватари, обладавший весьма скромным способностями как шинигами, его почувствовал. Вне всякого сомнения, здесь недавно был Мураки, и судя по магическому следу, Цузуки также находился именно здесь — в след примешивалась изрядная доля ауры шинигами. Весь подобравшись, ученый двинулся по коридору. Отступать поздно, и хотя бы что-то нужно было узнать. Напрягшись и скользя практически по стенке — чисто инстинктивно, хотя облик шинигами и слабая аура гарантировали ему незаметность почти стопроцентно, — Ватари прошел два поворота. Коридор был пустынен. Ученый завернул за третий… и остановился. Перед ним предстала закрытая дверь. А за этой закрытой дверью пульсировала частыми толчками и неистово рвалась прочь из пут аура шинигами-полудемона. «Цузуки…» Две секунды — собраться, телепортироваться и, едва прозрев от вспышки телепорта, быстро оглядеться в поисках опасности. А не обнаружив таковой — кинуться к висящему на связанных руках у дальней стены шинигами. – Цузуки! — Ученый присел рядом с ним, беглым взглядом профессионального медика оценивая повреждения. Ничего страшного он не заметил, разве что на сгибах локтей — затягивающиеся следы от недавних уколов, а рядом на небольшой высоте — капельница. Но Асато был в сознании; услышав хлопок телепортации и вскрик Ватари, он немедленно вскинул голову, посмотрев на ученого яркими, хоть и бесконечно усталыми фиолетовыми глазами. – Ватари… — словно не веря, хрипло выдохнул он. Ученый усмехнулся. – Я рад, что ты меня узнаешь, — произнес он и стал судорожно прохлопывать карманы в поисках чего-нибудь острого, чтобы разрезать путы, связывающие Цузуки. — Как ты? В порядке? – Относительно. — Шинигами слабо улыбнулся. — Как вы меня нашли? – Это долгая история. — В пальцы попался перочинный нож, и Ватари, раскрыв его, стал быстро перерезать толстые веревки из женских волос. «Мураки-сенсей, вы в своем репертуаре», — усмехнулся ученый. — Я тебе потом все расскажу. Но ты мне для начала поведаешь страшную повесть, как ты угодил в руки Мураки и что он с тобой творил последние две недели. Хорошо? – Хорошо… — выдохнул Цузуки, опустив голову. Ватари перерезал путы и подхватил ослабшего шинигами. — Только давай не здесь… Мураки только что ушел и, по-моему, обещал вернуться… – Конечно. Телепортироваться можешь или тебе помочь? — спросил деловито ученый, помогая Цузуки подняться на ноги. Шинигами шатнулся и почти повис на Ватари, вцепившись в ворот его куртки. – Помоги… — слабо отозвался Цузуки. Ватари вздохнул и, покрепче обняв его и прижав к себе, сосредоточился. И почему-то последней его мыслью, мелькнувшей в голове перед вспышкой телепорта, было почти радостное: «А ведь он одет…»

***

Тацуми примчался в больничное крыло сразу же, как только Ватари ему позвонил и сказал, что с Цузуки все в порядке и Мураки его теперь вряд ли достанет. Чуть позже пришел Граф, потом — Хисока и шеф Коноэ. А до их прихода у постели шинигами дежурил Ватари и осторожно, как можно более деликатно вытаскивал из Цузуки, что же с ним произошло. Осторожные вопросы, расплывчатые и неясные ответы — доморощенный психолог в ученом ликовал, что ему нашлась серьезная работа. И, как ни парадоксально, но ему удалось всего за несколько минут беседы пресечь разрастающуюся в шинигами депрессию, и уже к приходу Тацуми Цузуки был спокоен и мог с легкой иронией говорить о том, что с ним произошло. – Он ничего со мной не делал, — говорил Цузуки, морщась чуть раздраженно. — Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем он меня похитил. Я провалялся в отключке больше трех дней, а когда очнулся, Мураки сидел напротив и курил. Смотрел на меня, молчал, на мои вопросы никак не реагировал. Посидел минут сорок и ушел, представляете? На следующий день снова пришел, снова посидел, покурил и снова ушел. Так несколько дней подряд, как будто я экспонат в музее, ей-богу. — Цузуки передернул плечами. — Потом стал у меня кровь зачем-то брать, капельницы какие-то ставить, от которых у меня голова была как чугунная… И все это молча, понимаете? Словно я вещь. И только смотрел постоянно так, будто все время что-то решал про себя и никак не мог решить. А однажды, с неделю назад, подошел и произнес что-то вроде: «Скажи спасибо ему». – Ему? — Тацуми вскинул брови. — Кому — ему? – Не знаю. — Цузуки покачал головой. — Мне кажется, он имел в виду того, кто к нему очень близок. Может, любовника своего… – К… какого любовника? — чуть запинаясь, переспросил Ватари. — С чего ты взял, что у него есть любовник? Он сам не понял, зачем это спросил, — по сути, это не имело отношения к делу, но… но от слов Цузуки у него на миг все как будто тревожно сжалось в груди, выталкивая наружу слова. Тацуми быстро глянул на него из-за очков, Ватари пожал плечами в ответ. – Ты бы слышал, как он с ним говорит, — усмехнулся Цузуки. — Невооруженным глазом видно. – Так ты его видел? Знаешь, как он выглядит? — уточнил секретарь. – Да нет, — дернул плечом Цузуки. — Они сегодня по телефону при мне говорили. Ватари почувствовал, что стремительно бледнеет. – Тогда откуда ты знаешь, что он говорил с любовником? — поинтересовался Тацуми. – Да ты бы его слышал, — усмехнулся Цузуки. — У него глаза аж светились. Говорил все о каких-то анализах, наверное, у него любовник — один из ученых, а голос при этом такой, словно он как минимум назначает ему свидание. Сказал, что возьмет его с собой на конференцию, а сам аж разрумянился. Вы представляете себе смущенно краснеющего Мураки? Я до сегодняшнего дня тоже не представлял… — Цузуки рассмеялся, не обращая внимания на то, какими взглядами обменивались секретарь с ученым. — А потом спросил, выспался ли он. Ну что я должен был подумать? Конечно, у него есть любовник, как же иначе… — Цузуки вдруг посерьезнел, мгновенно теряя весь иронично-насмешливый настрой. Помолчал и произнес: — И этот человек имеет над ним большую власть. – Власть? — сдвинул брови секретарь. – Да. — Шинигами кивнул. Помолчал еще немного, отведя глаза и внимательно рассматривая свое одеяло. — Мураки… Сегодня он пришел ко мне и говорил. Говорил много, взахлеб и таким тоном, словно хотел меня ударить словами. Лицо перекошенное, злое… Знаете, с таким лицом он убивал. А тут — говорил, говорил, говорил и все обвинял меня в чем-то вроде «из-за таких, как ты, страдает он». Потом как будто сорвался: кинулся ко мне и… — Шинигами закусил губу. — И вдруг — звонок. Он телефон выхватил, мне рот зажал, ответил… и сразу, знаете… как будто изменился. Весь: глаза, лицо, движения… Я никогда не видел его таким. Он был весь как будто… мягкий. Препирался с этим парнем и улыбался, как будто слышит что-то невероятно хорошее. Это… это был не Мураки. Не тот Мураки, которого я знал… — Цузуки еще помолчал, потом вдруг усмехнулся и поднял глаза. — Говорю вам, наш обожаемый доктор влюбился. И влюбился в человека, который как-то может им управлять. – Почему ты так решил? — Тацуми спрашивал у Цузуки, но не сводил пристального взгляда с Ватари. Ученый с каждым словом шинигами то краснел, то бледнел. – Потому что, когда Мураки закончил разговор, он посмотрел на меня, усмехнулся и ушел. — Цузуки взмахнул руками. — Так просто, будто это не он только что едва не убить меня хотел. Так что… Слова шинигами оборвал звук распахнувшейся двери. В комнату влетел Хисока, за ним показался шеф Коноэ. – Цузуки, ты жив!.. Ватари с минуту понаблюдал за трогательной встречей напарников и счел за лучшее испариться: все равно здесь он больше был не нужен, а все, что хотел, — и даже сверх того — он узнал. Выждав подходящий момент, ученый продвинулся поближе к двери и был таков. В душе Ватари царил полный разброд. Разрозненные кусочки мозаики никак не хотели собраться в полную картину, мешались, сбившись в одну большую кучу, и яростно между собой переругивались — у Ватари даже появилось желание закрыть уши руками и крикнуть: «Хватит!» Он ничего не мог понять, голова кружилась от миллиона догадок и предположений, сердце выскакивало их груди, и главной загадкой для ученого было — почему он так реагирует. Рассказ Цузуки странен, необычен, удивителен, но почему он заставил Ватари так волноваться? Так, словно Мураки для него что-то значит… – Ватари. Ученый оглянулся на окрик. Его догонял Тацуми. – Надо поговорить. – Да. — Ватари с готовностью закивал. Поговорить с Тацуми ему было необходимо. Даже в самых запутанных ситуациях друг помогал ему найти выход, если и не указывая на него дорогу, то обозначая пути, которые точно к нему не ведут. И поэтому, едва Тацуми подошел, Ватари сказал: — Это я звонил Мураки. – Что? — опешил секретарь. – Это я звонил Мураки два часа назад, — повторил ученый. — Это со мной он говорил при Цузуки, а не со своим мифическим любовником. В личной жизни у доктора глухо, за это я ручаюсь. Все, что Цузуки говорил, он говорил обо мне. Тацуми помолчал. – Цузуки могло показаться… — начал он, но Ватари его перебил: – Тацуми, ты же знаешь Асато. Он далеко не такой дурачок, каким прикидывается. Если даже он заметил изменения в Мураки, значит, так оно и есть. Вряд ли Цузуки склонен выдумывать такие подробности про него. – Согласен. — Секретарь качнул головой. — И твои выводы из этого? Ватари вздохнул и по привычке взлохматил волосы. – Я не знаю, — честно признался он. — У меня в голове не укладывается, что я могу как-то влиять на Мураки. Тацуми улыбнулся и положил ладонь ему на плечо. – В любом случае это уже дело прошлого. Ты выполнил свое задание и можешь уходить из его лаборатории. Завтра можешь приступать к… – Ты с ума сошел? — перебил его Ватари, потрясенно расширив глаза. — Я не уйду из лаборатории Мураки! Во всяком случае, не сейчас. – Почему? — брови Тацуми скакнули вверх. – Потому что я еще не во всем разобрался, — мотнул головой Ватари. — Неужели ты не видишь, что с Мураки происходит что-то странное? Я не уйду, пока не разберусь, в чем дело! – Ватари, ты сам себя слышишь? — Пальцы секретаря на его плече непроизвольно сжались крепче. — Это не я, а ты сошел с ума! Ты не можешь работать у Мураки! – Почему это? – Потому что в этом нет необходимости. — Тацуми сузил глаза. — Потому что ты нужен здесь. Потому что это чистое безумие — изучать Мураки и то, что, по-твоему, с ним происходит. Потому что это опасно, в конце концов! Ватари задохнулся. Карие с рыжинкой глаза почернели. – Опасно? Так вот когда вы вспомнили об опасности! А раньше, значит, было не опасно, и Мураки был вовсе не Мураки, да? — Ученый скинул руку секретаря со своего плеча. — Послушай меня, Тацуми, хотя бы раз в жизни. У меня есть одно предположение, что происходит с доктором, оно совсем бредовое, но имеет факты в свою пользу. Если мне удастся доказать свою теорию, она объяснит все — все убийства Мураки, все его поведение, всю его жизнь, если уж на то пошло. А если мы его поймем, мы сможем предотвратить новые преступления. Но мне нужно время, чтобы проверить свою теорию, пойми! Мне нужно еще хотя бы две недели пообщаться с ним вплотную, и тогда… – Даже не думай, — отчеканил секретарь. — Я никогда тебе этого не разрешу! Ватари упрямо вскинул подбородок. – Я прекрасно обойдусь без твоего разрешения в крайнем случае, — твердо произнес он. Потрясенный Тацуми несколько секунд молчал, пытаясь сообразить, что на это можно ответить. А Ватари, словно решив его добить, произнес: – Подумай о Хисоке, Тацуми. Представь на секунду, что мы могли предотвратить то, что с ним произошло. Представь, сколько жизней мы спасем. Тацуми, мне нужно всего две недели. Даю слово, если я не разберусь или мои доказательства не покажутся тебе убедительными, я вернусь в Энма-Те и больше никогда не заикнусь о Мураки. Но если я разберусь — мы сможем предотвратить множество бед. Тацуми вздохнул, и в этом вздохе было что-то невероятно беспомощное. – Это опасно. — Тон его стал почти жалостливым. — Это слишком опасно, Ватари. После пропажи Цузуки Мураки будет проверять всех своих новых знакомых. Он может понять, что ты шинигами! – Каким образом? — поднял брови ученый и улыбнулся. — Ты же сам говорил: у меня слабая аура. Легенда у нас продумана до мелочей. Не думаю, что твои опасения оправданы. Ну, а в крайнем случае ничто не мешает мне телепортироваться. — Ватари с улыбкой взял секретаря за плечи. — Две недели. Всего две недели, Тацуми, и я вернусь в Энма-Те. Обещаю. Тацуми на секунду прикрыл глаза. – Две недели, — наконец произнес он. — И ни минутой больше. – Спасибо! — Ватари на миг прижался к нему, обнимая, и тут же отстранился. — Ну, я пойду. Мне надо выспаться перед завтрашней встречей с Мураки. – Ватари. — Тацуми удержал ученого за плечо. — Не увлекайся им. Ватари секунду смотрел ему в глаза, затем улыбнулся. – Не ревнуй. Лучшего друга, чем ты, у меня все равно никогда не будет, — произнес он и, мягко высвободившись и махнув ему рукой, пошел дальше по коридору. Ошарашенный Тацуми еще долго стоял, глядя ученому в спину. Разговор, который только что произошел, как обухом ударил его по голове. Ватари… Ватари был совсем не таким, каким Тацуми привык его видеть. Ученый и раньше спорил, но уговорить его на что-то было достаточно легко, он почти не умел отказывать, однако сейчас… Сейчас они с Ватари как будто поменялись местами: Тацуми теперь не мог отказать, а Ватари отчаянно и смело напирал, уговаривая секретаря его же словами. Что это была за метаморфоза? С чем она была связана? Тацуми очень боялся, что знает ответ на этот вопрос. Ученого менял Мураки. И от этого осознания обычно всегда сдержанному секретарю хотелось выть. «Что же с тобой происходит, Ватари?» — мысленно обратился к ученому Тацуми. И, едва слышно вздохнув, направился обратно в палату к Цузуки. Он должен быть рядом с Асато. Должен…

***

А Ватари и сам не знал, что с ним происходит. Рассказ Цузуки взволновал его так, что он не мог успокоиться весь вечер. Вернувшись домой — в квартиру, положенную по легенде, — Ватари еще долго и нервно расхаживал по комнатам, в кухню и обратно в коридор, не в силах ни на секунду остановиться. Мысли в голове, казалось, тоже шагали так же нервно из стороны в сторону, сталкиваясь друг с другом и наскакивая. Ему нужно, нужно было разобраться в том, что творилось с Мураки, он не мог все оставить просто так, бросить и перестать думать об этом… бросить. Ватари даже замер на миг, когда в голову стукнуло это невероятно правильное слово. Именно — бросить. Он не мог бросить — Мураки. Не мог оставить его без защиты, хоть и не понимал, чем может его так защитить, а главное — от чего. Он не мог его бросить и… обмануть? Да, именно обмануть. Мураки ему доверял. Доверял безмерно — вчерашний звонок и рассказ Цузуки это подтверждали. И он, Ватари, не мог его обмануть, не мог предать его доверие. Хотя… он ведь уже предал. Предал, когда спас Цузуки. Ватари сел на стул на кухне и налил чай. Пакетик с какао отправился на полку в шкаф — сейчас не время расслабляться. Ученый оперся по обе стороны кружки локтями на стол и положил голову на сцепленные пальцы. Как ни парадоксально, но его терзало необъяснимое чувство вины. Казалось бы, что он сделал? Он шпионил за Мураки именно ради того, чтобы спасти Цузуки, он врал доктору о себе и не только, врал постоянно, и — ничего. Таково было его задание, и когда Ватари брался за него, он не думал ни о какой вине. Все тогда казалось правильным: Мураки — враг, маньяк и убийца, которому неведома жалость, и поэтому ничего не было аморального в том, чтобы за ним шпионить. Но сейчас… сейчас ученый чувствовал себя виноватым. Может быть, потому, что посмотрел наконец на Мураки своими глазами? Не сквозь призму чужого взгляда и чужого мнения, не принимая за истину в последней инстанции чужие слова, а посмотрел, пообщался и составил о нем мнение сам? Мураки предстал перед ним обычным человеком, который может так же, как и все люди, страдать, любить и ненавидеть, у которого есть такие же увлечения, радости и проблемы. Образ Мураки для Ватари так разнился с тем, что говорили ученому окружающие, что он начинал чувствовать дискомфорт и невольное раздражение, когда слушал кого-то из шинигами. Ему хотелось остановить их, объяснить, что Мураки совсем не такой, как они считают… защитить его. Защитить его от людей. Ватари хотел быть рядом. Ужас прошелся от этого осознания с затылка вниз, по позвоночнику, и был бы ученый котом — вздыбил бы шерсть. Он хотел быть рядом с Мураки. Он хотел чувствовать доверие доктора и понимать, что он нужен. Нужен… Не как плакательная жилетка или хороший работник, не как инструмент для достижения цели, а просто как человек. Он хотел защищать Мураки, ведь ему впервые в жизни позволяли это, впервые в жизни его об этом безмолвно просили — одним взглядом на совещании, одним жестом на улице. Впервые в жизни в него верили. Верили, что он может защитить. И он не мог отказаться от этой веры, не мог уйти и бросить поверившего в него человека одного. Потому что и сам поверил. Поверил в Мураки и поверил в самого себя. Чем больше Ватари думал о докторе, тем больше он понимал, что что-то в Мураки не так, что-то разнится с привычным образом, и эта разница не могла возникнуть из ничего. На все есть причина, в этом преданный науке ученый был убежден. И он, Ватари, по праву и долгу защитника обязан разобраться, в чем дело. Разобраться и… помочь. Он мог это сделать, он чувствовал. Ватари поднял голову и обхватил руками теплую чашку, глотнул чай. Нет, он Мураки не бросит, не оставит наедине со всем миром. И знал, что поступает правильно. Откуда-то знал…

***

На следующий день Ватари пришел на работу немного раньше обычного: из-за ночных волнений он плохо спал, что, впрочем, было далеко не редкостью в последнее время, рано проснулся и заснуть больше не смог, как ни старался. Волнение, непонятная тревога и никуда за ночь не девшаяся вина выматывали и чуть ли не выталкивали его из квартиры, и, сдавшись на милость эмоциям, ученый ушел на работу едва не на час раньше, чем нужно. Ему необходимо было отвлечься, а дорога до лаборатории и подготовка опытов всегда помогали ему упорядочить мысли. Так что задолго до начала рабочего дня в тишине его кабинета уже позвякивали пробирки, шумели вентиляторами приборы и компьютер, а в воздухе пахло дымом от горелки и реактивами. Чтобы окончательно увести мысли в другое русло, ученый рассуждал вслух и то и дело начинал намурлыкивать какие-то незамысловатые песенки, множество куплетов которых прекрасно занимали сознание. К началу рабочего дня Ватари благодаря своему вечно плещущему через край энтузиазму успел сделать важное дело, до которого никак не мог добраться уже несколько дней: он разобрал и сложил по своей системе бумаги предшественника — тот, видимо, не отличался аккуратностью и бумаги скидывал как попало — а все ненужное, что только занимало место в небольшом кабинете, убрал в коробку, которую, подумав, решил отнести вниз, на первый этаж, в отдел, занимающийся архивом и различной текущей документацией. Что Ватари немедленно и выполнил: пока народу в коридорах было мало, обычно все подтягивались минут за пять до начала рабочего дня, и тогда в лабораторных переходах становилось не протолкнуться. Поэтому, подхватив коробку и передвигаясь так осторожно, как мог, Ватари пошел в архив. Свой этаж ученый преодолел даже относительно благополучно: всего пару раз налетел на коллег да зацепился карманом халата за ручку двери и чуть его не порвал. Мучения начались в холле, прямо с лестницы: спускаться пришлось боком, рискуя на каждом шагу оступиться и рассыпать бумаги одновременно, поскольку ученый не видел ничего дальше следующей ступеньки. Когда Ватари одолел последнюю, он почувствовал себя настоящим героем, погордился немного собой-любимым, прислонив коробку к перилам, поддерживая ее коленом и переводя дух, и спустя минуту вновь взвалил коробку на себя. Сделал пару шагов, глядя больше под ноги, чем вокруг, чтобы не поскользнуться на кафеле, — и, разумеется, снова на кого-то налетел. – Ох, простите, пожалуйста, я не… — Ватари выглянул из-за коробки — и на миг обмер. — …я не хотел… Доброе утро, Мураки-сенсей! Перед ним стоял доктор собственной персоной. Выглядел он довольно странно для себя: без галстука, пиджак застегнут только на две пуговицы, плащ накинут небрежно, волосы в беспорядке, а глаза — иначе как «замученными» ученый их охарактеризовать не мог. «Господи, неужели он так переживает из-за Цузуки?» — Ватари мысленно покачал головой. Эта загадка заставила вновь ощутить укол вины и… боли? Боли, связанной вовсе не с состоянием доктора, а с… Но додумать мысль Ватари, по традиции, не успел. Потому что Мураки вдруг улыбнулся — так радостно и открыто, что у ученого перехватило дыхание. От одного осознания, что эта улыбка предназначена ему и никому больше… – Ватари-сан. — Доктор, улыбаясь, кивнул. И с каким-то странным удивлением, почти потрясением спросил: — Вы… на работе? – Да. Уже. — Ученый весело пожал плечами. Удивление Мураки его насторожило, но он тут же отбросил эту мысль. — Дома не сидится. Соскучился по работе за два дня. – Вы в самом деле неугомонны, — улыбнулся Мураки еще шире. — Надеюсь, вы помните про конференцию? Мы уезжаем сразу после совещания. Конференция! Ватари совсем забыл о ней с этими скачками вокруг Цузуки. Надо было подготовить документы, а до совещания — всего полтора часа! Ученый перехватил коробку покрепче и честно признался: – У меня совсем вылетело из головы, простите, Мураки-сенсей. Документы будут готовы до совещания. Хорошо, что я раньше пришел. — Ватари снова перехватил коробку — руки начали уставать — и улыбнулся доктору. — Я сейчас сдам бумаги в архив и займусь. – Вам помочь? — Мураки сделал небольшой шаг вперед, нависая над Ватари. Тот помотал головой: еще чего не хватало. В лаборатории и так уже черт-те что про них говорят, да оно и понятно — поведение Мураки по отношению к Ватари можно было толковать весьма двусмысленно. – Нет, спасибо, Мураки-сенсей. Я справлюсь, тут всего несколько шагов… И, вновь улыбнувшись, Ватари двинулся в сторону архива. Однако сегодня, видимо, боги решили над ним посмеяться: ученый успел сделать всего один шаг, как ноги у него на скользком полу разъехались, и он, ахнув и выронив коробку, упал… Почти. Почти упал, потому что никогда не друживший с богами Мураки вовремя среагировал и успел его подхватить, вернув в вертикальное положение. «Хорошо, что здесь никого нет…» — мелькнула в голове ученого мысль. Холл стоял пустынный, и это в самом деле было прекрасно, потому что следующие несколько секунд Ватари и Мураки стояли в обнимку посреди разлетевшихся по полу верхних листков из коробки. Ватари даже не пытался высвободиться из объятий — а это были именно объятия, вовсе не предназначенные для поддержки: Мураки крепко обнимал ученого за талию и поперек груди, прижимая спиной к себе и шумно дыша ему в затылок. Ученый не противился. Было так приятно чувствовать тепло Мураки и силу рук, а еще… а еще ощущать в этих объятиях невысказанную радость новой встрече. Так — крепко, словно желая смять ребра и навеки сломать, чтобы уж точно никуда не делся, — обнимают друга, самого близкого, самого родного, вернувшегося после долгой разлуки. И Ватари, неровно дыша сквозь сжавшую его руку и прикрыв глаза, сам прижимался спиной к груди доктора, словно говоря: я здесь, я вернулся, я больше никуда и никогда не денусь. – Осторожно, — шепнул доктор ему на ухо через минуту, и от этого шепота по позвоночнику Ватари прошла дрожь. – Да… — выдохнул ученый. — Я постараюсь… Где-то хлопнула дверь, и Ватари и Мураки одновременно, почти инстинктивно, как напуганные случайным шорохом любовники, шарахнулись в разные стороны. Но в холле никто не появился, и Ватари, поправив очки, обернулся. Мураки стоял, повернувшись к нему чуть боком, и — ученый даже ощутил огромное желание протереть очки — на его щеках проступал едва заметный румянец. – Никого нет, — шепотом сообщил Ватари и тихонько рассмеялся. — Мы с вами как заговорщики… Мураки глянул на него и тоже, так же тихо, рассмеялся. Ватари повел плечами, задавливая неожиданное желание: вернуться в его объятия, снова прижаться к нему и, прикрыв глаза, положить голову на плечо, замереть, слушая его дыхание, и не думать ни о чем… – Да… — Мураки кивнул, чуть поправляя челку, и, откашлявшись, словно избавляясь от смущения, произнес: — После совещания я вас буду ждать на крыльце. Возьмите с собой вещи, сегодня мы сюда не вернемся. «Онокэ меня убьет…» — вздохнул про себя Ватари. С этими разъездами по лабораториям и встречам он с трудом успевал делать свою основную работу. Но — начальство есть начальство, не возражать же начальнику лаборатории. – Хорошо. — Ученый кивнул и, оглядевшись, присел, чтобы собрать разлетевшиеся бумаги. – Я же говорил, что лучше помочь. — Мураки, шелестя плащом, присел рядом с ним и подобрал оставшиеся листки. – Нет. — Ватари мотнул головой и рассмеялся на удивленный взгляд доктора. — Если бы поскользнулись вы, я бы вряд ли смог вас удержать. Мураки улыбнулся и протянул ему документы. Ватари их принял, сложил в коробку и, подхватив ее, поднялся. – Спасибо, — улыбнулся он. — Пойду я, Мураки-сенсей. Надо еще подготовить документы для конференции. Доктор кивнул в ответ, и они с ученым наконец разошлись: Мураки — к себе наверх, ученый — в архивный отдел. Весь день Ватари крутился, как белка в колесе: до совещания он параллельно готовил документы для Мураки и проводил анализы для Онокэ, после — правил вместе с доктором схемы и графики анализов крови Цузуки, после — сидел вместе с ним на конференции, и это, пожалуй, было самое спокойное время за весь день, потому что сразу после нее Мураки отвез его в секретную лабораторию, и даже с завязанными глазами Ватари продолжал обсуждать с доктором дела. В лаборатории, так как Цузуки в ней больше не было, Ватари занимался своими прямыми обязанностями, а не шпионской деятельностью, и в результате вымотался порядочно — настолько, что, когда Мураки пришел за ним, он не хотел ничего, даже спать. Хотелось только сидеть в кресле и ничего не делать, желательно — до следующего дня. – Я вас сегодня загонял, Ватари-сан. — Это Мураки произнес уже в машине, когда ученый сидел рядом с ним с завязанными глазами, устало откинув голову. – Ничего страшного, — слабо улыбнулся в ответ Ватари. — В конце концов, я сам этого хотел — чтобы работы было как можно больше. – И не оставалось времени на личную жизнь? — Ватари показалось, что Мураки слегка улыбнулся. – Скорее — чтобы даже не оставалось времени подумать о ней, — усмехнулся ученый. — Это нормально, Мураки-сенсей. Нормально уходить с головой в работу, чтобы не переживать из-за разочарований в своих надеждах. – Вы не выглядите человеком, для которого это нормально, Ватари-сан. — Машина остановилась — видимо, на светофоре, ученый услышал, как Мураки перегнулся к нему и открыл бардачок, слегка задев рукой колено своего пассажира. — Я закурю, вы не против? – Нет… — покачал головой ученый. Щелкнула зажигалка, и почти тут же по салону расплылся сигаретный дым. Ватари улыбнулся. — Мне нравится запах дыма. – Неужели? — Машина сдвинулась с места и мягко поехала дальше. В голосе Мураки слышалось искреннее удивление. – Да, — кивнул ученый. — Я вообще очень чуткий на запахи, Мураки-сенсей. Дым ваших сигарет вкусно пахнет, мне нравится его запах. Мураки некоторое время молчал — видимо, обдумывая это заявление. Ватари с искренним любопытством ждал реакции доктора на свои слова. Почему-то очень хотелось сделать ему что-то приятное, вызвать улыбку, заставить зарумяниться, как сегодня в холле — в общем, вызвать любую реакцию, не вписывающуюся в образ кровожадного Мураки — дьявола и маньяка. Теперь уже, когда кокетничать с доктором и принимать с благодарностью знаки его внимания не было заданием, желание делать это появилось непонятно откуда, само по себе. Мураки ученому… нравился. Нравился вот таким, живым, настоящим, а не придуманным кем-то мифом. Живым человеком с живыми эмоциями, и Ватари не нужно было быть эмпатом, чтобы их улавливать. Что-то объединило доктора и Ватари за эти недели, что они работали бок о бок, связало вместе, приклеило друг к другу — доверием и заботой. И эту непонятную связь хотелось укреплять. Хотелось дать Мураки понять, что его чувства не пропадают в пустоте, что они приняты и… не безответны. Ватари очень хотелось, чтобы Мураки знал, что он нравится ученому. Пусть это ни во что не перейдет — да и не может перейти по определению, слишком они с Мураки разные, уж не говоря о том, что Ватари шинигами, — но эту симпатию очень хотелось проявлять. В таких вот неуклюжих и своеобразных комплиментах, в заботе, в близости на грани и доверительных разговорах, доверчивой и почти наивной открытости. Ведь у него же было на это право, верно? Никто не мог ему этого запретить. – Я рад… — тихо ответил Мураки, и Ватари готов был дать голову на отсечение, что доктор покраснел. Машина тихо прошелестела колесами по камням и спустя пару минут остановилась. — Снимайте повязку, Ватари-сан. Приехали. – Спасибо… — Ученый привычно стянул с глаз ленту и, поморгав, чтобы привыкнуть к свету, надел очки. Улыбнулся следящему за ним доктору. — Вы меня балуете, Мураки-сенсей. Я так скоро отвыкну ездить на общественном транспорте. До завтра! И, рассмеявшись, Ватари выскочил из машины. – Подождите. — Мураки вышел вслед за ним. Ученый, уже стоявший на тротуаре, оглянулся. – Да, Мураки-сенсей? — спросил он, поправляя бейсболку. Мураки как будто на миг замялся, затем улыбнулся. – Может быть, вы все же позволите вас проводить? — спросил он с улыбкой. Ватари тоже улыбнулся. Что и говорить, расставаться с доктором почему-то не хотелось. И ученый кивнул: – Хорошо, Мураки-сенсей… …С этого дня подобное окончание вечера стало традицией: Мураки довозил ученого до дома, оставлял машину неподалеку и провожал Ватари до подъезда. Они шли медленно, нога за ногу, и говорили обо всем на свете — о науке, исследованиях и планах на будущее, о политике и культуре, о людях и жизни вокруг. И чем больше они говорили, тем больше Ватари убеждался в правдивости своей теории насчет доктора. Конечно, пока у него не было доказательств, ничего, кроме его личного мнения и его ощущений, но уж кому-кому, а себе Ватари привык доверять, и ничего важнее собственных ощущений для него не было. Доказательную базу порой было найти не так сложно, как убедить внутреннего строгого критика в том, что то или иное предположение верно. Теория все прочнее выстраивалась с каждым разговором, с каждым проведенным рядом с Мураки днем, в нее стройно и логично вписывалось все больше фактов, но — теорию, построенную на догадках, показывать секретарю было нельзя, он бы ее с легкостью разбил в пух и прах. Нужно искать материальные доказательства, и Ватари для начала требовалось найти пути, как бы подобраться к Мураки и спровоцировать его на нужные действия так, чтобы он этого сам не заметил. Над этим ученый ломал голову несколько дней — действовать он должен был максимально деликатно, Ватари не хотел терять доверие доктора, но все варианты, какие подкидывала ему фантазия, содержали в себе огромный риск быть пойманным за руку, а этого ученый допустить не мог. Разочаровать Мураки казалось немыслимым, сердце Ватари сжималось от одного напоминания о том, что рано или поздно это придется сделать, но пока — пока он хотел продлить доверие как можно дольше. И поэтому медлил с решительными действиями, выводя из себя даже терпеливого Тацуми, — в отчаянной попытке удержать то, что, он знал, когда-нибудь придется отпустить. Однако, когда Ватари уже совсем отчаялся найти приемлемый путь, Мураки сам указал на него и пошел навстречу. Ученому даже не пришлось скрываться: оказалось, Мураки и сам все понимал. И Ватари, конечно же, предоставленный ему шанс использовал. Но как он об этом шансе узнал…