Phoenix

       – Ларри? – со вздохом вылетело из уст Фишера, рассекая мёртвую тишину эхом, раздавшемся в пространстве, окружённом холодными камнями.       Высокий парень, на вид такой реальный, стоял впереди него и взирал в его глаза своим спокойным взглядом, не выражающим ровным счётом ничего, словно пару мгновений назад он и не был обеспокоен состоянием Сала. На вид этот парень был приятен: чистая одежда, расчёсанные волосы, даже обувь не содержала на себе следов износа, – но кожа не дала обмануть, такая бледная, почти голубоватая, с виднеющимися венами. Его рука тянулась к Салу, желая помочь подняться, но холод, исходящий от неё, навевал сомнения, с которыми Фишер не мог сразиться после всего произошедшего.        – Вставай, чувак. Пора выбираться из этого дерьма.       Его губы шевелились, словно в немом кино, а голос, который, казалось бы, должен был исходить из его рта, исходил от стен, выползал из них и заползал в уши, ударяясь об барабанную перепонку с силой удара колотушки об гонг, отчего голова шла кругом, размывая образы.       Фишер старался навести фокус на его лицо, но всё темнело и через несколько секунд и вовсе потеряло очертания, превратившись в сплошную темноту.        – Я выведу тебя отсюда.

***

       – Что такое жизнь, друг? Быть может, череда неудач и везений? Или попытка вжиться в роль Бога, играющего кукловода в театре людей? А может – это сраная игра, в которой мы перерождаемся в образе новых персонажей, дабы выполнить первоначальную цель?        – Заткнись, Спенс. Тебя послали сменить ему капельницу.       – Нет, Говард. Ты только послушай. Мы – это просто существа, не имеющие воли и живущие только в чьём-то сознании, которое погружено в единый сосуд. Ты только представь, сколько там жизней.        – Да-да, жизней много. Вот только сосуд этот называется планета Земля, на которую я тебя прошу спуститься и вернуться к выполнению своих обязанностей.        Приглушённый говор разносился рядом, отдаваясь в голове болью и тихим звоном в ушах. Веки слабо открывались, словно их оттягивали друг от друга, как створки жалюзи, но картина, всплывающая в глазах, вовсе не радовала. Двое людей в синих одежках сновали по маленькому помещению, возясь с аппаратурой и странным инвентарем. Их лица размыты, как и всё остальное, что находилось в этой комнате, но одних голосов Фишеру было достаточно, чтобы понять, кто из них кто.       Тяж в виде проводов и электродов давил на тело, что так слабо и не способно было совершить малейших движений. Кислородная маска сжимала лицо до лёгкой боли, что никак не сравнится с той, с которой он столкнулся до визита этого помещения. Он хотел спросить, узнать где он и реально ли всё это, но губы отказывали ему в этой просьбе. Они не были сжаты, но и не собирались расходится. Даже глаза полностью не хотели открываться, подчиняясь его воле. Веки содрогались, ресницы закрывали собой границы взора, размывая его до почернения, а потом темнота вновь поглотила всё.

***

      – Я хочу увидеть своего друга. Позвольте мне заглянуть к нему хоть на пару минут!       Снова голоса. Звонкие, громкие, не дающие покоя, разносящиеся вдали, врезались в голову, рисуя в ней образы некогда знакомых лиц.       Он слабо хмурился от бессилия, пытаясь понять, кто это может быть, но речь сбивалась и монолог прерывался другим голосом, спокойным по сравнению с тем, что был до этого.       – Сожалею, но я не имею права пускать посторонних людей, кем бы ему не приходились. Он находится в тяжёлом состоянии…       – Пожалуйста, дайте хоть глазком посмотреть на него!       – Нет!       – Ладно. Хорошо.       Знакомый голос грубел. И если до этого он выражал беспокойство, то теперь можно было отчетливо услышать нотки гнева.       – Что Вы делаете? Мисс!       Дверная ручка с лёгким скрипом опустилась, после чего открылась дверь, впуская с визитёром лёгкий прохладный поток, исходящий от забежавшей в палату персоны.       – Немедленно покиньте помещение!       – Сал…       Голоса смешивались, терялись в пространстве, отдавались лёгкими волнами в мозге, пока чья-то рука не легла на его плечо как пушинка.       – Выпустите эту неуравновешенную!       – Сал, ты как? – шептал голос, отчётливо выделяясь из шумовой вакханалии. – Эй, чудила, ты слышишь меня? Не притворяйся, что не слышишь. Ты же сильный хрен, ты справишься.       Женский голос шептал ему дальше, отдаляясь и вновь смешиваясь с шумом, словно Фишер переключился на другую радиоволну, пока вновь отчетливо не стало слышным его имя, но уже с мольбой и нескрываемым отчаянием в голосе, при вспоминании которого возникают ассоциации с апельсинами и жасмином.       Эш? Ему казалось, что он шептал ее имя, но в действительности с его уст слетало лишь слабое, тихое мычание, вырывающееся в унисон с его дыханием.       Эш?       Он отчаянно продолжил мычать, пока не наступила тишина и ему не стало слышатся нечёткое пиканье монитора.

***

      – Пора просыпаться, Сал. Долго спишь, – запах сигарет разнёсся по комнате, возбуждая хеморецепторы и заставляя Фишера в отвращении сморщить нос. – Эй, соня, вставай давай!       – Какого чёрта… – промолвил Сал, когда одеяло, в которое он укутался с ног до головы, резко сползло с его тела, одаряя утренней комнатной прохладой.       – Я же говорил, что шутить не буду. Тебе нужно настроить свой режим сна, чувак, – вновь говорит парень, от которого и веет сигаретами и мятной зубной пастой.       Он присел рядом и стал складывать одеяло, будто нарочно хотел усилить холодный поток воздуха, щекочущий тело до появления гусиной кожи, отчего Фишеру ничего не оставалось, кроме как принять жестокую истину и подняться с кровати. Он сел рядом и грубо стал потирать глаза, дабы прогнать сонливость, после чего удивлённо посмотрел на свой живой будильник.       – Ларри?       Его друг с легким недоумением глянул на него и вопросом ответил на вопрос:       – Да? Что-то стряслось? Кошмары вновь снились?       Фишер глупо хлопал ресницами, не понимая происходящего. Джонсон же наклонил голову в бок и стал водить пальцем перед лицом Сала, мыча как премудрый старик:       – У-у, я грёбанный колдун, и я навожу на тебя проклятье здорового сна.       – А? – вылетело из уст удивлённого Фишера, отчего Джонсон не выдержал и залился диким хохотом.       Он выглядел таким живым, без бледности и вздутых вен, без пустых глаз и порванной одежды, отчего кажется, что Фишер попал в прошлое, когда не было и мыслей о смерти друзей, о потери всякой надежды на улучшение обстоятельств, о невыполненных обещаниях и сожженных мостах, а было лишь веселье, юность и желание жить, ломая стереотипы.       – Что такое?       – Это так смешно – наблюдать за тем, как ты выпадаешь из реальности. Снова и снова, – сквозь смех произнёс Джонсон, не отрывая взгляда от удивлённого друга. – Ладно. Давай вставай и иди умывайся, я не собираюсь тебе ещё и зубки чистить.       Он единожды по-братски хлопнул ладонью по плечу Фишера, встал с кровати, откидывая сложенное одеяло на постель, и, не дожидаясь друга, скрылся за дверью комнаты.       Сал то ли от резкой смены обстановки, то ли от осознания того, что поехал головой, ладонью дотронулся до лба, медленно потирая его. «Что это сейчас было?» – единственное, что беспокоило его, опустошенно смотрящего на пол.       Мысли комком лезли в его разум, не давая разложить всё по полкам, сопоставить события, отчего его «голубоволосая» голова стала медленно расходиться по швам и начала колко потрескивать в висках. Надо собраться.       Он встал с кровати и, схватив с прикроватной тумбы стакан с глазным протезом, босиком побрёл в сторону двери, не подозревая того, что сделал только что всё не осознанно, а по привычке, что была не свойственна ему до этого момента.       Выходя из своей комнаты, он был уверен, что встретит Гизмо, посматривающего телевизор вместе с другом своего хозяина, но вместо звуков утреннего шоу и бурных кошачьих комментариев его встретила тишина и пустая гостиная.       – Гизмо? Ларри? – взволнованно спросил Фишер, глазами бегая с гостиной на кухню, словно двое из обыскиваемых могли притаиться средь предметов интерьера.       Но ответом ему стала тишина.       – Ну ладно… – спокойно произнёс Сал, пожимая плечами, и направился в сторону ванной комнаты, где должен с достоинством начать свой день. По крайней мере, он убеждал себя в этом.       Ничем не примечательная стандартная ванная комната. Всё те же холодные тона, холодный кафель под босыми ногами, холодный тусклый свет, лишь только вода контрастировала с этой холодностью. Горячая, отдающая паром, обволакивающим кожу без обтираний, она лилась из крана и согревала холодные, бледные руки парня, стоило ему лишь соприкоснуться с ней. Он осторожно набирал её в свои ладони и поднёс к лицу, обволакивая его, придавая ему частицу свежести начала нового дня, после чего легонько надавил подушечками средних пальцев на зону внутреннего угла глаза, убирая следы сна.       Его отражение встретило его с обыкновением, легким унынием, смешанным с душевной пустотой, и рубцовой неровностью в левой части лица, отчего он даже не желал смотреть на него и без всякого энтузиазма потянулся к ручке ванного шкафчика, в зеркале которого на него смотрело его изображение. С нижней полки он взял тюбик зубной пасты и свою зубную щётку из подставки – стандартная процедура, не иначе, эта чистка зубов. Выдавил часть белой эмульсии на щетинки, закрыл тюбик, отправил его вновь в тёмное царство ванных принадлежностей, закрыл шкафчик и вновь столкнулся с отражением абсолютно другого человека, уставившегося на него своими разноцветными глазами.       Он ничего не говорил. Молчал, смотря в зеркальные глаза, пытаясь уловить в них тень своего истинного отражения, но находил только блеклую голубизну отдалённой морской глади. Безмерное море, бесшумный поток, тихая песнь лагуны, поблескивающей у дальнего песочного берега.       Он улыбался своему отражению горестно, словно ему жаль этого человека, что стоит перед ним, но тот не улыбался в ответ – лишь щурил глаза и слабо хмурился, будто видел в Фишере виновника всего произошедшего.       – Я же просил не лезть в это дело, – говорил Сал, словно он обращался к живому человеку, а не своему отражению в зеркале. – Я не хотел, чтобы всё так произошло. Не хотел…       Он ладонями облокотился о раковину и склонился над ней, тяжело вздыхая. Ему не по себе от осознания того, что из-за него вновь была погублена ещё одна невинная душа. Но кого это теперь должно волновать, когда дело сделано? Когда в ситуации виноваты оба, когда в мире нет защиты со стороны закона, когда, казалось бы, нет места среди людей.       – Да, ты прав… – прошептал Фишер, смотря на слив. – Ты хотел помочь, а мне следовало тебе довериться. Вот только ты не доверял мне. Когда я просил тебя. Когда я предупреждал тебя…       Он схватился за голову и стал тормошить волосы, словно пытался придумать, как выйти из данного положения, но потерпел крах, когда из его губ сорвался озлобленный стон, больше похожий на животный рык. Парень снова посмотрел в зеркало, но теперь увидел в нём не хмурого Нельсона, а грустного, сострадающего, словно тот испытывал то же самое, что и Фишер. И глубоко в душе Сал, смотрящий в эти скорбные глаза, видел в них раскаты грома над бушующим морем, видел ту самую боль от внутренней безысходности и оплошности, совершённой в один день, изменивший их жизни, сломавший их и собравший в одну целую смесь безумия.       Отражение всё так же молчало, словно давно утратило свой голос, ещё некогда что-то значащий в этом мире. Но теперь единственное, что могло слететь с его тонких губ, – это лишь тихий свист ветра в спящем лесу.       Вода, пару мгновений назад стекавшая единой мощной струёй, стала ослаблять напор, уменьшаясь в диаметре, пока из крана не послышались странные звуки, больше напоминающие урчание желудка не евшего два дня человека.       Фишер склонил голову, смотря на дно раковины, которое за короткий срок заметно позеленело, словно покрылось пищевой плесенью. Из тёмных отверстий слива доносилось бульканье, словно кто-то варил в сифоне противную и смертельную жижу для внутреннего применения, которую дадут испить невинному, что, возможно, стало бы правдой, если бы Сал вовремя не отошёл от озлобленно настроенного умывальника, из слива которого стали вылетать кислотные капли, внешне схожие с густыми зелёными соплями.       Парень, имевший на своём счету более чем достаточное количество встреч с различными аномалиями, пусть даже и во сне, знал, что хорошим данное столкновение уж точно не закончится. И даже пусть это будет плюющийся умывальник.       Не теряя самообладания, внимательности, а главное – и времени, Сал сделал медленные шаги в сторону двери, не спуская глаз с обезумевшего ванного гарнитура. И стоило рукой коснуться дверной ручки, как он распахнул дверь и стремглав вылетел из комнаты, попутно закрывая ее за собой.       Что бы это ни было за место, отсюда снова следует бежать…       Заведённый лишь одной мыслью об удачном побеге из сна или недореальности, Фишер, прихватив с кухонного стола нож, покинул свою, как ему казалось, квартиру и побрёл по широкому коридору в поиске заветного лифта, который по его памяти был расположен по середине коридора по его правой стене, однако единственное, с чем ему пришлось встретиться – это холодная с треснутой штукатуркой стена, обрисованная странными оккультными символами красного цвета. Не то кровь, не то краска – парень не хотел вдаваться в подробности, а возиться со стеной, что вызывала у него до боли тошнотворное ощущение, не вызывало у него желания расследовать данное дело, ведь задача у него была другая – найти выход любой ценой. А стену, если она и станет его единственным решением, он оставил напоследок.       Двигаясь в направлении аварийного выхода, что располагается в западной части здания, он периодически оборачивался, словно чувствовал как что-то тихо семенит за ним, подкрадываясь всё ближе и ближе, прячась за каждой открытой дверью, в которой проход прегражден стеной из красного кирпича. Побег из окна многоэтажного дома, даже несмотря на летальный исход, не сулил ему ничего хорошего по крайней мере тем, что выхода к самому окну ему ещё не удалось найти. Поэтому, сжав нож до хруста в костях кисти, он насторожился, но не меняя размерности своих шагов, продолжил осторожно ступать по пустому коридору в надежде увидеть за нужной дверью лестницу, а не очередную стену или ещё куда лучше завал из камней и торчащих из них острых металлических балок.       Подойдя чуть ли не вплотную к двери аварийного выхода, он резко обернулся на тихий звук цоканья. Не то причудилось, не то на самом деле что-то цокнуло своим языком или каблуком в этом мёртвом и сыром месте, но звук ему показался на миг таким настоящим, что даже волоски на его теле встали дыбом, навострив его чувства. Или я сошёл с ума, или здесь явно что-то есть…       Но вечно поджидать чего-то, выскочившего из ниоткуда, ему уже порядком надоело, а терять время на очередное столкновения не вызывало в нём желания снова встретиться лицом к лицу со страхом или демоном, что, вероятнее всего, вырвался из его внутреннего зеркала, о котором так бесстрастно рассказывала хранительница после случая на кладбище. Да и Сал понимал, что сил его не хватит на бой. Всё и так разрушено и теряет всякий смысл на ответный удар. Не в том он положении.       Оттого он и схватывает дверную ручку и тянет на себя дверь, приготовившись бежать со всех ног, перед этим удобно обхватив рукоять ножа для защиты от внезапно встретившихся ему на пути монстров, но сталкивается с куда страшнее картиной по сравнению с ожидаемым завалом.       Туманный лес с простирающимися в разные стороны голыми ветками деревьев, что скручивались на ровном месте, словно испытывали сущую боль от нахождения в данном месте. Не мудрено, отчего им так было больно. Скованные блеклым, агрессивным, но не ощутимым пушком, они словно задыхались в нём, плакали своими последними пожелтевшими до сухости листьями и готовились иссохнуть до последнего корня, что, вероятнее всего, сгниёт в пропитанной влагой земле.       Ощущение удушливой сырости ударило в лёгкие с силой не меньшей, чем от удара под дых, заставив Сала издать непроизвольный кашель. Вместе с сыростью в нос ударяло и плесенью, что, как казалось Фишеру, витала в атмосфере в качестве мелких пылинок и тяжело оседала в лёгких, словно это была не плесень, а пары тяжелых металлов. До чего же здесь тошно и душно…       Парень обернулся назад, в сторону коридора, решив, что у него, возможно, будет возможность найти другой путь, который выведет его на знакомые серые улицы, но, стоило ему лишь взглянуть в ту сторону, как две чёрные, как корабельная смола, костлявые и длинные руки из темноты, окутавшей коридорное пространство, выпроводили его в открытое пространство, одарив резким и брезгливым толчком.       Свалившись наземь в полутора метрах от места столкновения, парень внимательным взглядом зацепился на мимолётные очертания смоляных рук, что так резко закрыли перед ним дверь, медленно испарившуюся после громкого хлопка. Что это было? Неужели это…       Мысль одна за другой лезли ему в голову, заплетаясь между собой и наматывая новый клубок больших размеров, чем прежде. Он рьяно пытался вспомнить, где видел эти конечности, но голова отказывалась глубоко погружаться в океан из воспоминаний и Фишер, решив оставить данные размышления на потом, быстро поднялся на ноги и стал рассматривать знакомые места, вспоминая бывалый бой с Вестником, который пропал с момента его аварии.       Знакомый лес навевал бурю неприятных воспоминаний. Какие только образы не возникали перед ним, возвращая в те страшные времена, когда проблем было меньше, а неизведанное казалось простым страшным сном, из которого можно было вырваться лишь проснувшись. Но теперь, когда вопросов стало больше, а неприятности так и плелись под ногами, желая погрузить в себя жертву целиком, Фишер, теряясь между иллюзией своего прошлого и страхом настоящего, схватился за голову, прерывисто набирая свои лёгкие отравленным воздухом.       Эта удушливая атмосфера невидимыми костлявыми кистями обвивала его шею и сжимала, как тогда у древа стоило ему лишь столкнуться с горбатой, зеленокожей, перебирающейся на четырех длинных конечностях, с сальными волосами, пряди которых липли друг к другу и лезли на лицо, закрывая от любопытных глаз, женщиной – если так её можно было назвать. Фишер свободной рукой схватился за шею, издавая сдавленные хрипы, и пытался освободиться от мёртвой призрачной хватки, но не мог, словно что-то сжимало его глотку изнутри, перекрывая дыхательные пути, пока перед глазами не появились очертания пса с кровавыми глазами и дьявольским оскалом. Пёс нападал на Сала, но парень не ощущал его шерсти, лап с острыми когтями, выпущенными с целью испоганить лицо, разорвать его в клочья и запечатлеть в металлическую маску, не ощущал стекающей с разинутой пасти слюны. Он не ощутил даже столкновения с монстром – лишь призрачный холодок, пробравший его насквозь, словно пса здесь и не было, а была лишь слишком реальная иллюзия, ворвавшаяся внутрь сознания, перевернувшая его вверх тормашками, как и когда-то сделал это Вестник, удачно нанеся удар своему противнику и так больно снеся его с ног.       Образы всплывали и гасли, замирали на пару секунд, давая возможность переварить ситуацию, и снова налетали, отдаваясь жгучей болью в грудной клетке, сжимая сердце в тиски, норовя выпотрошить всё оставшееся живое.       Голова парня шла кругом. Земля содрогалась под ногами. Казалось, ещё недавно царившая здесь тишина приобрела своё звучание, напоминающее плач, а деревья – эти голые деревья – стали гореть адским пламенем, словно настал их черед умирать. Туман рассеивался, а на его место пришёл мутный, густой дым, вызывавший жжение в глазах, заставлявший их рефлекторно пускать слёзы, которым было не место в данное время и в данном месте.       Фишер отчаянно затряс головой, пытаясь не наблюдать за этой картиной. Очередной бред – не более. Очередная дурь, лезущая из закоулков его разума и пытающаяся завладеть им. Очередная шутка его пьяного воображения, которое в конечном итоге испортилось под натиском волнения, переживания, мнения окружающих и событий, что так тяжко легли на его плечи. Всё это повторяется, всё это вновь замирает на мгновение и переносится в динамическую картину, в которой он – центр происходящего. Центр пересечения прошлого и настоящего. Центр всего… центр, к которому из пламенных объятий властно шагал тёмный силуэт, чьи плечи плавно раскачивались на тонком торсе, словно весы.       – Настало время встретиться… – раздалось со всех сторон и обдало жаром щёки, за которые Фишер рефлекторно схватился обеими руками, выронив нож.       Кожу разъедало как при контакте с кислотой, но парень молчал и широко открытыми глазами пронизывал чёрный силуэт, которого от Фишера разделяло буквально несколько шагов.       – Ты… – единственное, что кратко сорвалось с его опухших губ, с которых сочилась кровь.       Но тень не отвечала на слова. Она лишь остановилась напротив Сала, оставив между собой и им дистанцию размером с вытянутую руку, и, протянув руки к его лицу, что таяло в огненном танце, коснулось его:       – Цель ещё не достигнута, но это поправимо, – его пальцы сжали окровавленное лицо, проникая под кожу и мышцы когтями, наполняя парня новой волной боли, с которой тот не справился и, почувствовав превосходство создания, крикнул во всё горло, заполнив звуки тления деревьев страданием.

***

      Агрессивно настроенный и в то же время такой необходимый кислород насытил лёгкие, наполнив их сполна и дав толчок к пробуждению. Глаза, что ещё до недавних пор предавались покою и изучению неизведанного, распахнулись, пропуская лучи дневного солнца, с такой же неожиданностью, как и единожды расширилась грудь, растягивая мышцы до боли. С губ сорвался громкий хрип, сопровождаемый попеременным скулением, а потом, когда под кожей, в легких, стало ощутимо гореть, весь воздух, одним плавным и размеренным движением высвободился наружу, подарив свободу.       Столкнувшись взглядом с потолком, Фишер, не спеша изучить место своего пребывания, снова сделал вдох, но прерывистый, осторожно, постепенно, после чего выдохнул в кислородную маску, что так нещадно сжимала его щеки до зуда. Он хотел потянуться к ней, дабы снять её и избавиться как можно скорее, освободив свои щеки, что так пылали и чесались под нажимом пластика, но не смог – руки не слушались его. Окаменев и став тяжелыми двумя глыбами, конечности отказывались работать и продолжали лежать на белом одеяльце, которого Сал даже наощупь не мог оценить, что уж говорить об остальном теле, если даже руки не работают…       Единственным его оружием и способом перемещения были глаза, которые не подводили его своей работоспособностью и могли ещё чётко определить предметы, окружавшие его. Переведя свой взгляд с бледного, но тёплого потолка, согревающего и успокаивающего с первым столкновением взора, он остановился на аппарате искусственной вентиляции легких, что так прямо стоял по правую сторону кушетки и давал начало трубкам, присоединённым к кислородной маске, что навевала ему ностальгические нотки тех времен, когда его лицо скрывалось за другой маской, за которой он был вынужден прятаться большую часть жизни.       Прикрыв глаза так неохотно, словно в последний раз смотрел на мир, он перевёл свой взгляд на левую сторону доступного ему поля видимости и столкнулся с яркими бликами солнечного света, проходящего сквозь до блеска вымытых окон, за которыми растянулось небесно-голубое полотно с белыми размытыми пушинками и вовсю расцветала сакура, бережно развивая свои ветви по сторонам, подчёркивая свою нежность и грацию, прикрываясь розовым шёлком из лепестков. Господи, уже весна?       За дверью послышались быстрые шаги и разноголосный говор, прерываемый еле слышимым лязгом металла – что-то несли или кого-то везли. Этот шум, монотонно повторяющийся в голове, становился громче, а каталка, как показалось Фишеру, пролетела мимо его палаты, оставив за собой слабое покалывание в висках, сопровождаемое лёгкими вибрациями, не дающими нормально сконцентрироваться на звуках, отчего парень закрыл глаза, плотно сжав веки до появления радужного калейдоскопа в темноте очей.       Дверь резко распахнулась, и палата, в которой недавно были лишь слышны отголоски людей, блуждающих где-то за пределами данного помещения, наполнили это пространство, оживив его и превратив в место совещания коллег, бурно обсуждающих состояние очередного пациента, которого требовалось осмотреть по всем правилам и записать результат в важную книжечку.       – Итак, пациент Самуэль Нельсон, перелом большеберцовой кости левой ноги, правого бедра, вывих коленного сустава той же ноги, перелом правых восьмого, девятого и десятого рёбер, сотрясение мозга, ушиб шейного отдела позвоночника и множество телесных повреждений, – как во время отчёта устало проговорил доктор, описывая состояние Фишера, по всей видимости, своим ассистентам, стоявшим поодаль от койки. – Всё так же находится в тяжёлом состоянии. На данный момент, как мы можем заметить, переломов не осталось, организм в скором времени восстановился, что удивительно, но это полбеды. Проверяем уровень сатурации… около восьмидесяти пяти. Ниже нормы, но выше вчерашних показателей, поэтому от ИВЛ не отключаем, сбавим концентрацию поступления кислорода. Проблемы с сердцем отсутствуют, но пусть пока полежит подключённым к монитору. Капаем всё то же… – он сделал паузу, тяжело вздохнув и, кажется, развернувшись к своим ассистентам, после длительного монолога, сопровождающегося прикосновениями к телу парня, так же равнодушно спросил: – Записали?       С ножного конца койки послышалось шумное «угу». Сколько здесь помощников? Два? Три? А может и больше? Фишер не мог ответить на данный вопрос – голоса разделялись и смешивались, образуя смесь, от которой стреляло в висках, как во время похмелья, когда рядом нет рассола, отчего парень не сдержался и издал единожды стон, поморщившись как иссушенное яблоко, простоявшее под открытым солнцем на протяжении пары недель.       – О, Доктор Эшфорд, гляньте! – воскликнула девушка, одна из ассистентов. – Он слышит нас.       Наступила тишина. Ни один из ассистентов больше не подавал голоса, словно все пытались уловить тот самый момент, когда пациент возвращается из мира небытия в материальный мир, спасенный трудом золотых рук и знаний медицинского персонала. Только было слышно дыхание врача, по всей видимости, внимательно смотрящего на корчащееся лицо Фишера.       – Мистер Нельсон, вы нас слышите? – шепотом спросил он, на что Сал ничем не ответил, проигнорировав вопрос. – Самуэль?       От одного ложного имени в груди сжималось сердце. Не так его звали, не так он жил, не в больнице он должен был быть, а похороненным на кладбище рядом с отцом. И осознание того, что Салом Фишером его уже толком никто и не помнит, считая абсолютно другим человеком, сжимало в тиски нутро, словно основательно решив уничтожить всю его прошлую личность, которая вернулась к нему не самым лучшим образом, разрушив его всякое представление об этом мире.       Он так и продолжил лежать с закрытыми глазами, не подавая признаков сознательного присутствия в данном диалоге, который для него был закончен, даже не начавшись, пока над правым ухом не раздался тяжелый вздох.       – Думаю, тебе показалось, Алекс, – слова явно были адресованы ассистентке, которая и начала эту заваруху. – Это всё переутомление. Давайте не будем задерживаться в этой палате, нам еще остальных обойти нужно. Главное, что мы проверили его состояние – физических угроз нет и это хорошо. – каждое его предложение сопровождалось вздохом, словно у него были проблемы с дыханием.       И несмотря на отказы со стороны единственной ассистентки, чей голосок действовал Фишеру на нервы, вызывая головные боли, доктору удалось вывести всех из палаты, предварительно напомнив своим помощникам все их дела предстоящего дня, связанные с Салом, открывшим свои усталые глаза, стоило двери закрыться за визитерами. Он сказал, что состояние стабилизируется… значит, вскоре можно будет сбежать.

***

      Конец дня был не за горами – солнце всё так же светило в лазурном небе, отдаваясь бликами в оконном стекле и, преломляясь, обесцвечивала участки палаты солнечными зайчиками. За время, что Фишер провёл в палате, то и дело, что переводя тусклый взгляд с белого потолка на приборы, мебель и дверь, за которой периодически семенил медицинский персонал и были слышны голоса уставших от смены дежурных врачей, ничего не поменялось, за исключением капельницы, которая стояла по левую сторону от кушетки и была сменена через несколько минут после визита врача с его ассистентами.       Пальцы изредка вздрагивали, а тактильная чувствительность пришла в норму с появлением первого ощущения на указательном пальце небольшого зажима – датчика, что упирался в простыню и не давал в полной мере совершить малейших движений пальца. Неприятно, но зато хоть что-то хорошее.       Про ноги Сал так сказать себе не мог. Ощущение общей слабости давало о себе знать и не позволяло проделать тех же незамысловатых движений и с пальцами ног, отчего парню казалось, что проблемы его куда ужасней и настало время распрощаться с активной ходьбой, поприветствовав инвалидную коляску. Но рано отчаиваться он всё же не решился – осознав, что слишком многого требует от своего организма после пробуждения и является весьма категоричным к себе, он оставил эту затею на потом, приняв тот факт, что проведёт в лежачем положении как минимум ещё пару дней – в лучшем случае.       Глаза изредка закрывались, оставаясь в таком виде на несколько секунд, не считая той ситуации со сменой капельницы, будто парень нуждался во сне, в котором и так пробыл на протяжении нескольких месяцев – так, ведь? Но желание спать каждый раз улетучивалось с той же скоростью, как и налетало на Фишера, стоило ему вспомнить о всех своих приключениях, и через пару мгновений он снова мог лицезреть пустой потолок, оснащённый двумя флуоресцентными лампами, трезвым взглядом, вдыхая кислород, который стал нещадно припекать в легких.       Кажется, это длится уже целую вечность. Без друзей, лишённый свободы действий, в больнице я чувствую себя не лучше, чем в тюрьме… только здесь вместо решёток – стены, а вместо кандалов – провода да трубки.       Последовал тяжелый вздох, сопровождаемый безутешным опущением век. Слишком больно носить в себе подобный тяж из невыполненных обещаний, разрушенных надежд и забранных жизней. Больно до того, что даже собственная жизнь больше не кажется той, что имеет всякий смысл на существование. Ведь как можно жить дальше, зная, сколько бед ты сотворил и сколько боли причинил другим?       Погрузившись с головой в мысли, поедающие с причмокиванием его душевную плоть, он даже не заметил, как в палату зашёл неизвестный человек – возможно, медработник, – чьи теплые ладони осторожно взяли его за предплечье, нежно огладив его чуть ниже локтевой ямки, и, остановившись на канюле, вытащили её из катетера.        – Я видела, как ты сегодня отреагировал на врача, – подал голос человек, ладонью легонько обхватив запястье Сала. – Понимаю, что делал ты это осознанно, но не понимаю зачем…       Она говорила так спокойно, так тихо, словно шептала, боясь того, будто Фишер услышит ее, хотя сама понимала, на что идёт.       Сал же, боясь не выдать себя, продолжал притворяться, не уделяя внимания словам девушки. Кто его знает, что она здесь делает на самом деле. Может проверяет его, а может и вправду изливает душу. В прочем, второй исход его мало волновал – интереса к данной персоне не испытывал абсолютно никакого.       – Я знаю, что ты не ответишь мне, потому что, скорее всего, посчитаешь меня чужой, что будет правильным, но, поверь, я не стану докладывать кому-либо об этом случае… – она запнулась, а потом, поняв, что сказала, замялась, но пояснила: – Я имею в виду, что при мне ты можешь не притворяться бессознательным человеком. Я… не стану говорить этого, если ты посчитаешь это нужным. Просто… нахмурься хотя бы, если ты слышишь…       Её тихий, неуверенный, отдающийся слабым писком голосок действовал Фишеру на нервы и давил на виски, отчего хотелось непроизвольно нахмуриться, хотя бы как-то смягчив боль, тянущуюся от виска до середины лба. Но он не знал её хорошо, не знал, можно ли ей доверять, дабы использовать в своих целях, не знал даже её внешности, чего не скажешь об истинных её намерениях. И хоть голосок её отражал девичью наивность и честность, Фишер, давно утратив веру в хорошее, всё ещё сомневался в правдивости её слов. Она пойдет и расскажет им, хороша актриска.       Поняв, что ответа не последует, девушка, вложив руку Сала в свою ладонь, осторожно её сжала, пытаясь передать ему все свои эмоции и чувства, которых Фишер не воспринимал, отвергая их с тех пор, как столкнулся с Кэмпбелл и неловко к ней обратился. Для него больше не было других женщин, способных так влиять на него, давая надежду и становясь хорошим другом, поддерживающим в любой ситуации, даже если все говорят, что видят красное, а он – белое.        Она должна уйти. Сейчас Сал не был готов верить каждому, кто встречается ему на пути с протянутой рукой. Слишком часто с ним случалось получить от другой руки нож в спину, что не было лучшим ощущением в его жизни, отчего он, проигнорировав свою, возможно, единственную попытку вырваться на свободу и выжить, валяясь на этой больничной койке с до боли в теле мягким матрасом.        Слева послышался прерывистый, но тяжёлый вздох. Видимо, так и не получив взаимного ответа на просьбу, медсестра, не умевшая толком производить впечатление своей настойчивостью и не пышущая красноречием, как показалось Фишеру, исходя из её способности выстраивать слова в ряд, создавая целые предложения, решила оставить его в покое и, отпустив его руку из своей тёплой ладони, напоследок легонько проведя кончиками пальцев по его запястью, отошла от койки, скрипя по полу медицинскими тапочками, пока в помещении не раздался тихий хлопок закрывшейся за ней двери.       Умру, но не позволю больше обмануться.

***

      – Пациент Самуэль Нельсон. Снова никаких признаков проявления сознательного состояния, – доктор Эшфорд снова начал новый день с осмотра пациентов своего отделения.       Его манера речи – размеренный тон, уместные паузы – давала понять Фишеру, что для такого человека, как доктор, равнодушие стало способом жизни и защитой от окружающего его недовольства. И хоть Фишер уже второй день лежал на койке, пребывая в сознательном состоянии, он не мог понять, почему такой профессионал, как доктор Эшфорд, всё еще не обнаружил сознательной активности Сала. Возможно, дело в загруженности и усталости врача, что сказывалось на его невнимательности к мельчайшим деталям в показателях здоровья, а может он был и не таким уж и профессионалом в своем деле. Однако Фишера это особо не волновало на тот момент. Пребывание в сознательном состоянии без показания признаков активности давало о себе знать – физиологические потребности не оставляли парня в покое, отбивая всякое желание действовать по изначальному плану. Но поменять что-либо в данном положении было равносильно проиграть самому себе, мысль о чем не покидала его тяжелую и ноющую от боли в последнее время голову.        – Записали? – снова равнодушно раздалось над ухом Фишера.        Громкое «угу» наполнило комнату и отдалось новой вспышкой боли. Не коллектив, а целый хор прям…        – Прекрасно. Бобби, сменишь ему капельницу.        – Сэр… – неожиданно воскликнула девушка, тут же запнувшись. – Доктор… Эшфорд… – она говорила неуверенно, словно боялась произнести эти слова, считая их неуместными в диалоге, с чем Фишер смело мог согласиться. – …а можно я сменю ему капельницу?        В комнате повисло молчание. Лишь пиканье мониторов заглушало тишину, пока сухой голос доктора не прервал это неловкое молчание.        – Слушай, мне все равно кто из вас будет менять капельницу. Если ты уж так хочешь, то валяй, а Бобби пойдет заполнять отчеты.        – Но, Доктор Эшфорд… – хриплый голос, судя по всему принадлежавший Роберту, резко возразил, но был тотчас перебит.        – Боб, уступи барышне. Быть может, она заинтересована этим молодым человеком, – с долей иронии проговорил другой парень, на что Алекс недовольно воскликнула «Эй!».        – У, Алекс, что, на парней потянуло? А я думал, ты только с подушками дружишь, – подхватил Боб, издеваясь над подругой.        – Пошёл ты!        – Ну-ка прекратите этот балаган! Вы в палате находитесь, а не в курятнике, – грозно и в то же время устало произнес Доктор Эшфорд, чему Фишер был неизмеримо рад. – Вы двое идете со мной, а ты, Алекс, шуруй к процедурной сестре за капельницами. Проверишь все отделение. Ясно?        Снова «угу» раздалось по всей палате. Только не шумное – поникшее и неловкое.        Скрип медицинских тапочек снова резанул по слуху, скребя на душе, как железкой по металлической доске, а раздавшийся после этого тихий хлопок двери подарил легкость и временную свободу от лишних звуков и глаз, пристально наблюдающих за пациентом.        Фишер с тяжестью приподнял веки, ощущая сухость в своем горле. Пить. Хотелось неистово пить с таким желанием, что можно было бы смело осушить весь бассейн. И эта жажда отдавалась порой легким помутнением рассудка и жадным проглатыванием слюны, сопровождаемым тихими хрипами. Тело всё ещё было не подвластно ему – не работало, не отвечало, не пыталось даже как-то отреагировать на зов его сознания, что вводило его в страх. Воспоминание о том кошмарном сне с псом и неожиданно возникшим параличом всплыло в памяти так же отчетливо, как и картина цветения сакуры за окном, вызывая неприятный холод по телу и мурашки.        Может, стоило бы ей довериться? Мысль об Алекс стала для него одновременно и спасательным кругом, и тяжелым якорем, тянущим на дно. Он не знал, чего можно было бы ожидать от нее, что она могла бы для него сделать знай она о его пробуждении. Не знал, стоит ли ей доверять и сомневался в своих доводах. Мысль о молчании становилась бредовой и самоубийственной, ведь Фишер теперь не мог даже предположить – встанет он с этой койки или нет, а умирать, будучи парализованным, не хотелось. Страх за жизнь был сильнее его выдержки, а слова Пса о смерти казались дотошной правдой, с которой Салу пришлось смириться, почувствовав, как внутри всё припекает, словно в пустыне.        Дверь палаты открылась так же неожиданно, как и Алекс зашла в помещение, держа в руках штатив с пакетиками растворов препаратов, которые требовалось вводить Фишеру, успевшему по привычке закрыть глаза, внутривенно.        В этот раз она молчала. Провела необходимые махинации с инвентарем, осторожно коснулась его предплечья в месте установки катетера, дабы проверить качество соединения, как подумал сперва Фишер, но позже остановилась на пару мгновений на его коже и вмиг отстранилась, словно обожглась о раскалённый уголь. На фоне вновь послышались скрипы медицинских тапочек, что не могло не порадовать Фишера, как и в принципе, огорчить.        Может, стоит обратиться? Он обдумывал все последствия его подобной выходки, но сомнениям не было предела. Одно за другим они закрадывались ему в голову и вновь напоминали о жестокости его бытия, не давая возможности принять помощь со стороны. Нет. Ни в коем случае. И хоть он прекрасно понимал, что его действия были равносильны самоубийству, иного решения он предпринять не мог.        Погрузившись в свои мысли, Фишер даже не заметил, как остался в палате совершенно один. Тишина, не нарушаемая ни единым шорохом и надоедливым скрипом медицинских тапочек, ни единого лишнего прикосновения и лишних слов, которым он уже не верил и не поверит, если вновь не перестанет видеть в мире лишь плохое, а в душах людей – копоть.        Он открыл свои глаза медленно, устало, обессиленно, чувствуя как ком в горле нарастает, а во рту появляется отвратительная горечь, сопровождаемая сухостью. Он не переставал шептать себе под нос хриплое «Пить», вот только никто бы его не услышал. Да и вряд ли бы он стал при ком-то это говорить. Скорее, продолжил бы сходит с ума в одиночестве, пока не скончался бы от безумия или обезвоживания. По крайней мере, ему казалось, что он сойдет с ума и так и не получит должной помощи со стороны, пока его ход мыслей не прервали.        – Полагаю, ты бы и не признался мне… спасибо за доверие, возможно… – тихий, неуверенный голос прервал тишину и влетел в его голову с саркастическими нотками.        Снова она. Но ведь она ушла несколько минут назад. Или не минут? Фишер не мог сказать, сколько прошло времени с того самого момента, когда она покинула палату, но ему однозначно не понравилось быть пойманным врасплох. Но выбирать не приходилось. Он пойман, но не сломлен, а значит, из ситуации можно было выудить для себя и несколько плюсов, с одного из которых он бы и поддержал их начавшийся диалог, если бы только вместо желаемых слов не издал сдавленный хрип и непонятное бурчание.        – Пить? Черт, сейчас… – она тронулась с места в поисках источника воды, но, по всей видимости, такого не обнаружив в палате, покинула помещение, отчего на душе Фишера заскребли кошки.        Ну, вот, чего и следовало ожидать… Он неприятно нахмурился, ощущая глупость своего положения, и уныло закрыл глаза. Еще никогда он не чувствовал себя настолько беспомощным, как сейчас. Поток неприятных мыслей накатил на него, отчего и вовсе хотелось умереть на ровном месте, позабыв обо всем и приятном, и не очень. Однако резко открытая дверь и вновь раздавшийся скрип медицинских тапочек остановили его мысленные состязания в правоте его ожиданий и признании его бездарности, давая маленькую надежду на доверие.        – Вот, давай, – запыхаясь, проговорила Алекс, поднося к его сухим губам пластиковый стакан с водой и поддерживая его голову во избежание попадания воды в дыхательные пути.        Еще никогда Фишер не пил с такой жадностью – некогда полный стакан вмиг осушился, а парень, что так жадно поглощал этот напиток, тяжело задышал, криво улыбнувшись и грустно посмотрев на ассистентку, взволнованно смотрящую на него.        – Принести еще? – спросила она, не сводя с него глаз, на что он лишь одобрительно кивнул.        Через несколько минут, посвященных приходу парня в нормальное состояние и легкой одышке, Алекс завела ничем не примечательный диалог, дабы лишь составить ему компанию в этой с ума сводящей тишине. И Фишер не стал молчать, кратко отвечая на некоторые вопросы, дабы окончательно не тронуться головой и вернуть себя в социум, хоть даже пусть это и будет глупая студентка.        – Слушай, а каково это… быть в постоянной отключке? – как бы невзначай спросила Алекс и сжала плечи, чувствуя наплыв очередной порции неуверенности и неловкости.        – Не знаю. Я думал, что сплю, – тихо и обессиленно ответил Сал, дав понять, что более отвечать на этот вопрос не станет.        – К тебе друзья приходили… знаешь?        Сал лишь угукнул.        – Я видела одну бойкую девушку. Она прям таранилась к тебе… в палату. Не посчитай меня навязчивой, но… – не успела она договорить, заливаясь пунцовой краской, как Фишер моментально ее перебил.        – Мы друзья.        – Оу, – с легким удивлением протянула девушка, на миг задержав взгляд на его каменно бледном лице, но тут же опустила свои глаза, неловко посмотрев на пол. – Понятно…        Неловкая тишина заполонила помещение. Фишер еле повернул голову в сторону окна и продолжил наблюдать за плавными движениями веток под дуновением весеннего ветра, Алекс же замерла на стуле, пугливо перебегая взглядом с одного предмета на другой, словно не знала, за что зацепиться и о чем говорить. Пребывание в такой компании утомляло парня, но и давало ему возможность ближе узнать ее, понять, на что способна, как реагирует, отчего он не мог решиться – предложить ей покинуть палату или остаться для дальнейшего изучения в корыстных целях. Однако долго думать не пришлось и девушка, которая отнюдь не являлась его визитером, а работником медучреждения, вспомнив про свои обязанности, извинилась и, все также мямля себе под нос, попрощалась, собираясь покинуть палату, но была остановлена Салом.        – Алекс, – тихо проговорил Фишер, наградив ее своим самым обезоруживающим взглядом – взглядом, вселяющим надежду, как показалось Александре, стоило ей вновь глянуть на него. – Ты же придёшь ещё раз?        Ну как можно было отказать ему, когда он смотрит в глаза, когда просит, казалось бы, от чистого сердца, когда так шепчет, словно не может и дня прожить без нее? И Алекс это окрыляло. Она с уверенностью и в то же время девичьим трепетом согласилась, отвечая на вопрос, и, кивнув, растянувшись в милой улыбке, покинула помещение, оставив его одного в этой белой комнате.        Неплохо. Для первого раза. Она может стать мне полезной. Мысли об использовании девушки в своих целях заставляли Фишера ненавидеть себя ещё больше, но такова была цена спасения. Парень не желал сближения с ней, максимум, на что он так рассчитывал, общаясь с этой девушкой, – это дружба, но глупее и полезней друга в подобных ситуациях всегда может быть лишь влюбленный друг или подружка, что давало больше шансов на удачный исход, нежели привлечение излишнего внимания к себе.

***

       – Так, значит, ты увлекался музыкой? – оживлённо спросила Алекс, сидя на кресле и подперев себе голову, облокотившись о подлокотник.        Сал утвердительно кивнул головой и продолжил её слушать.        – А каким жанром увлекался?        – Метал, – спокойно ответил он, улыбнувшись краем губ.        – Метал? Серьезно? – досадно протянула Алекс, явно ожидая другого ответа, на что получила одобрительный кивок и тихий смешок. – И почему вас, парней, вечно тянет на метал?        – Хей, не наезжай на парней. Не прям уж и все в восторге от этого жанра, – довольно ответил Фишер, немного отпив из стакана сока.        – Да ну? Куда ни гляну – все тащатся от тяжелого метала. Даже мой отец, – она посмотрела на Фишера исподлобья, убеждая его в своей правоте.        – Полагаю, у тебя просто узкий круг знакомых. Не более, – высказал своё мнений парень, посмотрев на свою собеседницу с легкой надменностью, на что та устало закатила глаза и увела взгляд в сторону.        – С чего ты это взял? – с легкой обидой спросила Алекс, даже не посмотрев на Сала, отчего тот моментально сгруппировался, перестав перечить.        Не сейчас. Не тот случай для споров.        – Извини, – он накрыл своей ладонью ее руку, что покоилась на другом подлокотнике, и искренне, насколько мог выжать из себя, посмотрел на неё, желая увидеть её спокойный взгляд.        Ассистент лишь коротко глянула на него, обескураженная его действиями. Она залилась пунцовой краской, явно не ожидав подобных шагов от этого человека в ее сторону. Для нее это было так неожиданно, в первый раз, чего не смог не заметить Фишер, в чьем разуме плясали чертики от одной лишь подобной мысли. Попалась, всё, о чем он думал. Ликовал.        Девушка поджала губы, не уводя взгляда от его аккуратного лица, и, кажется, на миг забылась, утопая в этих разноцветных глазах, что так ядовито стали смотреть на нее, вводя в заблуждение, но задерживаться не стала. Отвернулась от него, аккуратно выдернула свою руку из его тёплой ладони и поднялась с кресла, попутно извиняясь.        – Мне нужно провести обход. Если ты не забыл, мы в реанимации – отвлекаться мне нельзя.        – Да брось, Алекс. В отделении есть и другие интерны. Я не думаю, что они хватятся тебя, если ты задержишься в моей палате на несколько минут. Да и вообще, знала бы ты, как здесь скучно, – нотки отчаяния делали его просьбу более плачевной, словно он желал этого искренне, а не потому что им двигали определенные мотивы.        И Алекс почти поверила, томительно выгнув свои брови.        – Сэм, – резко начала девушка, – пойми, это неправильно. То, что мы вот встречаемся подобным образом... – она запнулась, уводя свой взгляд в сторону. – Пойми, ты вообще не должен быть здесь. Тебя ещё три дня назад должны были перевести или в терапию, или отправить домой, но ты всё ещё здесь из-за меня. А мои частые визиты… вызывают подозрения на твой счет.        – Стой, стой, – остановил её на полуслове Фишер, вытянув вперёд руку. – Прошу, успокойся. Понимаю, мы оба в не самом лучшем положении. Но неужели мы не можем найти в этом хоть несколько плюсов? Гляди, ты стала чувствовать себя уверенней, я не умер на этой койке от обезвоживания, мы сдружились. Тебе комфортно в моём обществе, а без тебя я бы умер в этой палате от одиночества или, в лучшем случае, сошёл с ума. Согласен, наше общение вредит положению, но… разве нам от этого плохо?        Она замерла, слушая его и мысленно соглашаясь с каждым его словом. Его речь была убедительна и жива, что никак не могло сложить плохое впечатление о нём. А может она просто заинтересована им чересчур? Или просто он умеет накладывать чары своим обаянием? В любом случае, она не знала, что ответить ему, когда он закончил свою речь. И это радовало Фишера. По крайней мере, пока радовало.        – Ладно. Умеешь ты убеждать, – тяжело для себя признала Алекс, глубоко вздохнув. – Но мне в любом случае нужно бежать. Вечерняя смена ждёт, не хочу, чтобы моя оплошность как-то повлияла потом на досье.        Поняв, что ситуация зашла в тупик, Фишер не стал продолжать останавливать её и лишь грустно улыбнулся, делая вид, что ему искренне жаль, что так сложилась ситуация, а Алекс, так и не прочуяв его, собралась покинуть палату, но прежде развернулась и, подбежав к парню, кратко поцеловала его в щеку без лишних слов, что не слабо удивило Сала, который пришел в себя лишь в тот момент, когда у самой двери раздалось тихое «спасибо».        – Это было излишне, – прошептал парень, вытирая место поцелуя тыльной стороной руки, словно хотел оттереть щеку до блеска, и с опаской продолжил смотреть на дверь в вечерней темени.        Дело близилось к ночи. Солнце давно село за горизонтом, а на небе появились проблески звёзд, сопровождающих королеву ночи – луну, взошедшую на вершины небесных темных холмов и наполнившую палату тусклым светом, просачивавшимся сквозь задвинутые жалюзи.        Фишер спокойно лежал на своей койке, не предаваясь сну. Бессонница вновь накатила на него, мешая погрузиться в приятные воспоминания, которые он бы с удовольствием пережил в сновидениях, а не в кошмарах, что навещали его, напоминая о существовании ада и дряней, выскочивших наружу из щелей его тёмной души. Он бы не назвал себя идеальным, чистым, непорочным. Нет, не назвал. Он понимал, что он сгнил изнутри и что его ничто не спасёт, но выхода не было – жить хотелось. Хотелось бороться, держаться до последнего, бросать вызов своим ужасам снова и снова, чтобы вырваться и вдохнуть полной грудью озон ранним утром после пробуждения. Эх, чудные планы и несбыточные желания…        Паралич постепенно сходил на нет, давая возможность вновь совершать махинации телом и ощущать эти движения. Осознание того, что он вновь мог шевелить руками пришлось радостной вестью, с которой он поделился только с Алекс, не в силах сдержать накатившую волну эмоций. Тогда она впервые поняла, что он не такой холодный как казалось. Тогда она впервые смогла с ним разговориться, а он подобрать к ней подход и войти в доверие.        Но всё это прошло, а сейчас он снова был один, испепеляющий взглядом потолок. И снова, и снова, и снова…        – Кажется, это никогда не закончится… – прошептал он себе под нос и зарылся лицом в ладони, закрываясь от темноты, от косых взглядов луны, от детских страхов, переросших во взрослые.        Он так хотел избежать всего этого, хотел забыть об этом и уехать подальше, чтобы его не нашли или обнаружили мёртвым, непригодным для всей этой мистической дряни с призывом. Но как всегда – жизнь поднесла кучу подарков с просьбой вкусить все прелести. И он вкусил, давясь каждым куском, проглатывая их без возможности запить, дабы облегчить участь. И сейчас он вновь вкушал несъедобный пирог, полностью пропитанный его слезами и кровью, а сверху приукрашенный кровоточащим сердцем.        – Приятного аппетита, – послышалось из другого угла палаты, отдаваясь лёгкими еле ощутимыми вибрациями по стенам и объектам помещения.        Голос был тих, низок, словно исходил из самих глубин ада, а не от кого-то, находившегося в помещении, прячась в тени и наблюдая за Фишером со стороны.        Парень замер на миг, покрываясь мурашками. Боже, только этого не хватало… Его мысли стали сбиваться, разбиваясь друг об друга вдребезги, а руки предательски задрожали от холода, которое исходило из того самого угла. Он не хотел даже интересоваться тем, что это могло бы быть, говорящее с ним и направляющее на него порывы холода. Возможно, это был очередной бред, а холод исходил от открытого окна, но все эти убеждения со временем стали бесполезны, пока он не почувствовал, как это что-то стало касаться его рук, вырисовывая узоры острыми концами сосулек.        От этих прикосновений кровь стыла в жилах, волоски вставали дыбом, мышцы сводило вплоть до окоченения, а дыхание сбивалось как при погружении в бассейн с ледяной водой. Открыть глаза хотелось меньше всего. Этих холодных прикосновений было достаточно, как и этого жуткого голоса, режущего слух своими низкими частотами, как бы выразился Тодд, будь он рядом. Но сейчас Сал был один, как и всегда после того самого пробуждения в новом теле. Даже Вестника рядом не было, о чем Фишер когда-то мечтал, а теперь жалел.        – Дитя боится смерти. Дитя боится ужаса. Дитя, а чего ты боишься больше всего на свете – смерти или извечных кошмаров? – голос раздался у самого уха, пугая своей интонацией и холодным дыханием, обжигающим кожу вплоть до посинения.        – Я… – со вздохом издал Фишер, чувствуя, как начинает замерзать. – Нет.        – М, – протянул голос. Холодные пальцы обхватили запястья, заставляя руки онеметь. – А если посмотреть страху в глаза?        Они осторожно стали оттягивать руки парня, открывая его взволнованное лицо созданию, чей голос тихонько напевал знакомый Фишеру мотив.        – Красивый парень, жаль, что трус, – фыркнуло создание, всматриваясь в черты парня, все так и не открывшего глаза. – Ты даже не представляешь, на какие муки себя обрекаешь, не открывая своих прекрасных очей, Сал Фишер. Пёс был в восторге от твоего взгляда, так подари же его и мне. Давай, как ты можешь.        Создание начало смеяться неестественным для человека смехом, похожим на собачий лай, крепче сжимая запястья в своих руках, пока Фишер отчаянно пытался решить проблему через мысленную связь с реальностью. Но всё было тщетно. Создание не реагировало на его взывания к Вестнику, словно тот был фанатичным образом Сала, а не некогда оберегающим его существом, адекватность переубеждений самого себя и любые жалкие попытки вырваться из ледяного захвата.        – Нет, дитя, нет. Сегодня ты погибнешь. Погибнешь в самом ужасном своём кошмаре, – прокряхтело создание, легко коснувшись шеи парня своими морозными острыми когтями. – Ощущай эти прикосновения, пока разум не застынет, пока мир не превратится в иней, пока твоё тленное тело не станет статуей изо льда. Ощущай и бойся своих желаний, – цепкие руки лентой обхватили шею, осторожно её сжимая, – бойся своей беспомощности и немощности. Бойся страхов детства, бойся… бойся и засыпай.        С онемевшими руками, окаменевшим лицом, темнотой в глазах, Фишер валялся, изредка вздрагивая от каждого нового смертельного прикосновения. От этого кошмара, казалось, не сбежать. Не побороть его даже разумом. Боли не было, боль отошла на второй план по сравнению с ощутимой немотой и неспособностью противостоять.        Руки создания не сдавливали шею, не душили парня, но он чувствовал, как у него сбивалось дыхание, как сердце сбавляло ритм, как слух становился хуже, как часть разума таяла, замерзая во льдах. Он чувствовал это изнутри и, кажется, всхлипывал, словно боялся этого, как ребёнок, забившийся в угол своей тёмной комнаты и столкнувшийся с игрой теней на освещённой луной стене.        Уйди… Исчезни… Просто сдохни. Усопни. Завянь как тот цветок в вазе… Отстань от меня! Он терялся в своей голове, перебегал с одного прохода лабиринта в другой, спасаясь от темноты, погружающей в себя зелёные лозы, гниющие под каждым шагом морока и превращающиеся в жёсткие каменные ограждения, выпускающие зелёную булькающую жижу. Бежал, заводя в тупики, выбираясь из них и двигаясь дальше – в сердце лабиринта, до которого, как ему казалось, ему не добраться сквозь поросли диких и колючих кустов.        – Бежишь в лапы смерти. Верно, ведь нет смысла сопротивляться такому, как ты, погрязшему во лжи и своей грязи, – ответило существо, хрипло смеясь. – Беги, пока воздух в лёгких не закончился, беги, пока сердце способно идти, беги, пока еще есть куда бежать.        – Н… н… – отрывал Фишер, смотря сквозь полуоткрытые глаза.        Создание с красными глазами, горящими и расползающимися в темноте, нависло над ним, заслоняя собой очертания мира. От этого кровавого взгляда не убежать, не избежать повтора фраз и отклика этого демонического голоса, исходящего из самой преисподней, в голове, не оторваться от мёртвых, леденящих душу прикосновений, не забыть самого образа.        И, кажется, Фишер, смотря на это создание, забыл как говорить. Звуки, порывы воздуха исходили из его глотки с кряхтением и тихим шипением, не позволяя себе собраться в нечто единое, хоть и несуразное, но зовущее на помощь. Теперь казалось, что этот кошмар не будет затягиваться – он закончится также неожиданно, как и начался, обещая исполнить всё то, чего так не смогли добиться предыдущие…

***

       – Роберт, обойди палаты, проверь пациентов, – женщина, заменявшая в эту смену доктора Эшфорда, потирая сонные глаза, тихо обратилась к интерну в своём кабинете.        Была глубокая ночь. Лишь одна настольная лампа горела в помещении, не давая своим гостям и хозяйке погрузиться в сладкий сон в темноте.        Ничего не говоря, парень лишь пружинисто закивал, смотря на пол покрасневшими глазами, и, встав с небольшого диванчика, на котором мирно посапывали другие интерны, направился к двери. В больничном коридоре, освещенном люминесцентными лампами, было до ужаса светло по сравнению с темным кабинетом доктора Гранж, отчего Боб, столкнувшись с данным светилом, недовольно зажмурился и заморгал, прикрывая глаза ладонью.        – Роберт, сделай то, Роберт, сделай сё, – недовольно бурчал он себе под нос, шаркая медицинскими тапочками по полу и смотря под ноги. – А другие дрыхнут. Охереть не встать.        Его негодующий монолог, прерывающийся визитом к каждому пациенту в палату и проверкой показателей, звучал уныло, как и в целом выглядел Роберт – с мешками под глазами, бледным лицом, помутневшими веснушками и растрепанной рыжей шевелюрой. Со стороны он смело мог походить не сколько на медработника, сколько на сбежавшего из психбольницы пациента, но окружающие не обращали на это внимание. Его внешний вид соответствовал его самоотдаче на работе, которой он решил посвятить жизнь. Хоть и порой зависть к другим своим напарникам съедала его за их спокойные и здоровые лица, при людях он всё же не выражался, а планомерно выполнял дело.        – Роб? – послышалось с дальнего конца коридора, когда парень собирался открыть дверь очередной палаты.        Парень мгновенно повернул свою голову в сторону человека, обратившегося к нему, и, увидев Александру, уставился на нее своим невозмутимым взглядом, единожды вопросительно хмыкнув.        – Доктор Гранж снова попросила тебя? – девушка, сонно хлопая ресницами, подошла к парню, попутно засовывая руки в карманы медицинского халата.        – Угу. Как всегда, – равнодушно ответил Роб, и, открыв дверь, зашёл внутрь палаты.        – А ты не думал хоть раз в жизни попросить кого-то другого совершить ночной обход? – Алекс последовала за ним, оставив дверь открытой.        – Кого? Тебя? Или Скотта, который забывает, куда халат повесил? – он смерил девушку презрительным взглядом и, повернувшись к пациенту, принялся изучать показатели. – Вы все здесь безответственные. Один – тупой, другая – медлительная, третий постоянно пропадает. На вас положиться нельзя, а ты ещё тут пытаешься меня…        – Хей! – недовольно воскликнула Алекс, прервав монолог Боба, который глянул на неё в ожидании возражений, и прикрыла рот ладонью, вспомнив где находится и который час, после чего убрала ладонь и продолжила, но шёпотом: – Может мы и не такие идеальные, как ты, но к работе относимся не менее ответственно. И тебе бы я посоветовала не вешать бирки на каждого из нас. Это, как минимум, некультурно, – её голос изредка вздрагивал в неуверенности, а взгляд блуждал по палате, пытаясь зацепиться за что-то лишь бы не смотреть в красные глаза Роберта, который молчал, ожидая завершения её скупого и неуверенного монолога.        – Некультурно, милая моя Александра, в одну и ту же палату шнырять несколько раз на дню и задерживаться там, – колко ответил Роб, наблюдая за реакцией подруги, вздрогнувшей от его слов, как от неожиданного прикосновения.        – Ч-что? – сипло спросила она, вмиг помрачнев.        Её пальцы невольно сжали ткань халата, оставляя на нём складки, в то время как Роберт, не сводящий с неё взгляда, скрестил руки на груди и выпрямился.        – Что? – он повторил за Алекс, невинно смотря на неё. – Может другие и решили не брать это во внимание, но от меня это не ускользнуло. Неужели наша скромница нашла себе принца, который проснётся от поцелуя истинной любви? Или, может, уже проснулся? – его слова звучали не насмешливо, скорее с горечью, словно он не хотел её задеть, а наоборот – вернуть в чувство, привести в себя. Однако Алекс не уделяла внимание интонациям.        Осознание того, что Роберт знает о её тайных отношениях с Сэмом, вызвало у неё смешанные чувства. В этот момент ей хотелось подойти и дать ему хорошую оплеуху за вторжение в её личную жизнь, но в то же время хотелось и узнать, что парень подразумевал под этими словами. Вряд ли бы Сэм стал открывать свои глаза при других и уж тем более показывать признаки сознательного состояния, если только сам Роберт не подслушивал их под дверью палаты, мысль о чём только усилила желание врезать ему.        – Нечего сказать? – добавил парень, склонив голову набок, и грустно посмотрел на девушку.        – Я не понимаю тебя, – всё, что она смогла выдавить из себя, мечась меж двух вариантов исхода событий, которые она прикидывала в своей голове, на что Роб лишь горько усмехнулся.        – Ты боишься, что скажешь сейчас не то, что я подразумевал, и тем самым спалишься. Так ведь? – парень вопросительно поднял бровь, но ответа не последовало. – Да, я знаю, что Самуэль не в коме, если тебя волнует именно это, – он тяжело вздохнул и повернул голову в сторону. – Но я не собирался кому-либо рассказывать об этом. Так что можешь не бояться, – последовал очередной вздох, парень покосился на подругу. – Совести я не лишён, хоть и не поддерживаю твою инициативу в этой ситуации. Просто не попадись докторам – вряд ли они одобрят вашу конспирацию.        Он снова повернулся к мониторам и принялся проверять показатели, пока Алекс, уныло опустив плечи, виновато смотрела в пол.        – Спасибо, Бобби… – тихо проговорила девушка, косо посматривая в сторону коллеги.        – За что? – как ни в чём не бывало спросил Роб не оборачиваясь. – За то, что вмешался в твои тайны?        – За то, что не сдал их.        Роберт лишь пожал плечами, не став продолжать их затянувшийся диалог. Не вынеся неловкости всей ситуации, Александра предложила свою помощь парню, но тот лишь отрицательно замотал головой, объясняя всё тем, что в этой палате он сделает уже всё сам.        – Пойдём, – устало сказал Боб, положив руку на плечо Алекс. – Осмотрим других. Или ты пойдешь в кабинет?        – Нет. Пока похожу с тобой. Помогу, – проговорила девушка, так и не найдя в себе силы взглянуть на друга.        – Как хочешь, – равнодушно ответил тот и уже у двери через плечо добавил: – Следующая палата – палата твоего дружка. Пойдешь к нему или он и так хорошо себя чувствует?        – Пойду, – прошептала Алекс, что ни капельки не удивило Роберта.        Ни о чём более не говоря, они вышли из палаты, направляясь в соседнее помещение. Роберту заходить не хотелось, отчего он, отмахнувшись, направился дальше, оставляя подругу один на один с её новым другом. Это несколько задело девушку, но на её просьбу просто постоять у двери парень ничего не ответил, словно его это больше не волновало.        Алекс лишь хмыкнула себе под нос, изредка поглядывая в сторону скрывающегося за дверью следующей палаты Роберта, после чего, тяжело вздохнув, вошла в помещение.        Темнота, встретившая её в палате, и отключенные мониторы наводили на неё испуг. Сердце бешено заколотилось, не давая голове собраться с потоком мыслей, мечущихся от одного ужасного предрассудка к другому. Рука осторожно потянулась к выключателю. И пока девушка пыталась наткнуться на него, щупая стены, её открытых участков кожи коснулся озноб, заставляя волоски на коже встать дыбом.        Момент. Комнату озарил свет люминесцентных ламп, на миг ослепив интерна, однако испуг не исчез, а наоборот – перерос в дикий ужас, стоило девушке увидеть на полу валяющегося лицом вниз пациента.        – Чёрт! – воскликнула Алекс, подбегая к парню.        Девушка, изо всех сил подавляя накатившую волну паники, первым делом схватила Сэма за запястье и, коснувшись подушечками пальцев его кожи, стала нащупывать пульс. Вроде был. Но слабый, почти неощутимый, что порадовало её. Значит, надежда была. Ухватив его под мышками, она пыталась перевернуть его на спину, но датчики, прикреплённые к телу пациента, мешали и путались под руками, не давая ей нормально поднять его.        – Роберт! – крикнула она, надеясь на скорое появление друга, который не подвёл её ожидания.        – Алекс, чего ты ор… – не успел он договорить фразу у двери, как подбежал к девушке и слегка оттолкнул её в сторону.        – Пульс есть, но слабый. Помоги мне его уложить на кровать. – Алекс говорила сбивчиво, сильнее впадая в панику, пока интерн отсоединял электроды от парня.        – Беги за Гранж, сами не справимся, – сдержанно процедил Роберт и, заметив, как Алекс замерла в приступе паники, громко рявкнул, возвращая её в чувство: – Чего расселась!? Беги уже!

***

       Тяжёлая ночь оставила след в памяти персонала отделения интенсивной терапии. Слёзы, смешанные с кровью на губах, испачканные халаты, перевёрнутая аппаратура и чудом спасённые палаты других пациентов, всё также мирно спящих прикованными к койкам. Страх, посетивший каждого из интерна и законопослушного работника отделения, заполонил помещения и коридоры и рассеялся ближе к утру, сменившись ответственностью за свою работу и людей, что находились под пристальным наблюдением не день, так два, не неделю, так месяц.        Технический персонал очистил отделение от мусора, но не головы работников. Негативные эмоции отложились в душе, изредка выплёскиваясь наружу в виде скандалов, криков или не сдерживающейся головной боли, которую можно было подавить лишь сильным обезболивающим.        Вкус крови – этот горький привкус железа на губах, языке – даже после нескольких попыток умывания и полоскания рта был ощутим, как фантомная боль у людей с ампутированными конечностями.        Часть интернов покинули дежурство, отпросившись на день. На один лишь день, дабы прийти в норму, реабилитироваться. Но день – это так мало, чтобы отойти от того ужаса.        Нет. Это был не монстр, в которого превратился человек, разрывая на себе одежду, это не была магия и паранормальные явления. Это просто был гнев, вышедший наружу. Это была тьма, нависшая над каждой душой. Это был кошмар, никак не связанный с мистикой. Это был человек. В истинном своём обличии.        Или чудовище, пробудившееся в человечьей шкуре.        Чудовище, блуждающее по окрестностям города.        Чудовище, видящее во тьме, чующее страх.        Чудовище, едва не погубившее жизни невинных.        Чудовище, которое испарилось в поднявшемся смоге, оставив за собой сгусток пыли…