Другая сторона

      — Ты где? Ты приедешь? — спрашивает взволнованный голос на другом конце провода.       — Да, конечно, я уже подъезжаю, — я действительно уже подъезжала к ее дому.       В руках у меня был большой букет желтых хризантем, а в сумке лежала спрятанная от посторонних глаз бутылка красного сухого вина.       Она позвонила мне уже вечером, когда я сидела за учебниками и кропотливо решала задачи:       — Привет, ребенок. Что делаешь?       — Да вот, сижу, решаю задачки… — я не успеваю закончить фразу, как меня перебивают.       — Мне так грустно…. Можешь приехать? — неуверенный вопрос Этери Георгиевны.       — Конечно…что случилось? — сердце ухает куда-то вниз.       Ее не было в Хрустальном почти неделю. Это было странно, раньше она не позволяла себе пропускать тренировки. Работала и с температурой, и с больным горлом. Трудоголик, влюбленный в свою работу, что еще сказать В этот раз тоже говорили, что она болеет. На мои аккуратные сообщения ей в мессенджере ответ был такой же. Только вот я сомневалась. Хотелось позаботиться, приехать, привезти горячий бульон, но Женю явно не хотели видеть.       — Просто приедь, — голос дрожит. — И возьми с собой бутылку красного сухого вина, хочу вина. И букет желтых цветов…мне так хочется настоящих цветочков, чтобы они обязательно пахли…сможешь?       Я подорвалась и уже через 15 минут ехала в такси. По дороге мы с таксистом остановились у цветочного прилавка, где я купила цветы. Бутылку я взяла из запасов дома, как раз кто-то подарил на новогодние праздники, а мы дома не особо пили. Звонок Этери Георгиевны застал меня уже на подъезде. Внутри копошился какой-то непрошенный зверь волнения, под ложечкой тоже тянуло. Мне не было страшно, но я боялась. Вот ведь, как оно иногда бывает.       В ее квартире царил легкий полумрак. Верхний свет был выключен, горела лишь напольная лампа. Было пронзительно тихо. Обычный звук включенного телевизора, кипящего чайника, работающей духовки отсутствовал. Окна и балкон были закрыты, но было необычайно холодно. Все вокруг создавало впечатление пустоты и отсутствия хозяйки дома. Но она была, и она меня явно ждала:       — Женька!..       Я прохожу в комнату к нашему уютному дивану. Сумку и букет кладу на соседнее кресло, а сама сажусь рядом с ней, она сразу крепко обнимает меня:       — Я так рада, что ты приехала…спасибо.       Конечно, я приехала, разве я могла поступить иначе? Я обнимаю ее в ответ. Она не решается положить мне голову на колени, замирая где-то в районе груди. Я не настаиваю, просто держу ее и шепчу куда-то в волосы полные банальности, которые ей сейчас так важно слышать.       — Я здесь, я рядом, все хорошо. Не надо бояться. Женя приехала. Женя привезла цветы, они желтые, как солнышко. Сейчас будем греться. Видите? Маленькие солнышки среди зимы. Женя рядом, — вкладываю в баюкающие ладони все свое тепло, в котором она сейчас так нуждается.       Только этого мало. Ее окоченевшая спина и замерзшие руки, похолодевшие губы и лед в глазах не из-за погоды, мороз давно уже поселился внутри нее, став вечным спутником.Этот мороз захватил и превратил в выжженную пустоту все то, что когда-то цвело и сияло. И снаружи, какими бы теплыми не были объятия, Этери Георгиевну было не согреть. Только оберегая, передавая свой огонь, свою любовь, свое дыхание, можно было дать ее сердцу забиться хоть ненадолго.       Это было объяснимо, но оттого не становилось менее страшным, менее болезненным. Ведь несколько лет назад она умерла. Я не видела этого своими глазами, была еще совсем маленькой, но результат был один — сейчас мы могли видеть совсем другую Этери Георгиевну. Жизнь закаляла ее дух с самого начала, непростые детство и юность, жизнь в чужой стране, пережитый теракт, восстание из пепла здесь, в России, были теми испытаниями, которые ей зачем-то даны, как она говорила сама. Может, это и правда, иначе бы она не могла стать такой великой — великим тренером и мудрой женщиной. Но иногда бывает чего-то слишком. Смерть Дианы. С этим она справиться не смогла. И никогда не сможет. Это уже было слишком. Разве может мать пережить потерю своего ребенка? Никогда. Это вечная боль, которая навсегда выжигает все внутри. Жизнь уже никогда не сможет стать прежней.       Та неделя, что она провела в реанимации с Дианой после произошедшего ДТП была самой страшной в ее жизни. Она рассказывала. Ее дочка…такая маленькая, такая беззащитная — не место ей было в больничной палате. В то время за окном все время бились и кричали голуби. Теперь голуби — самый большой страх в ее жизни, возрождающий ту боль, те воспоминания. По сравнению с этим, страх высоты — ничто.       И сейчас было то время, когда ее дочка умирала, пусть уже мы были в будущем, спустя годы. Уже свершились успешные победы, завоеванные ее учениками медали. Она уже стала той, что изменила раз и навсегда историю женского одиночного фигурного катания. И продолжает менять по сей день. Но сейчас, как и каждый год, она возвращалась в ту самую страшную неделю своей жизни, чтобы прожить ее снова. И чтобы потом возродиться и побеждать.       Сегодня она позвала меня, чтобы я была рядом. Что я могла делать? Только любить.       Она продолжала прятаться в моих объятиях, а тишина становилась все страшнее. Наконец, она немного взяла себя в руки, она не могла позволить себе быть слабой.       — Давай посмотрим фильм? Мой любимый? — спрашивает она меня.       Я занимаю место около ноутбука, колдую, открывая нужные ссылки. И вот мы уже переносимся в другую реальность. Там нет мрака серого города, холодной зимы и боли потерь. Нет чувства обреченности. Там вечное лето, голубое небо и запах оливок царят в воздухе. Там влюбленность и любовь, там есть место мечтам. Там есть жизнь. Мы наслаждаемся музыкой, мы внимаем каждому слову и, не говоря ни слова друг другу, все лучше и лучше друг друга слышим.       Она подпевает песням, слегка пританцовывает, пьет вино, что я привезла. Я вижу, как мучительно ей это дается, как сильно она старается убежать и забыться. Хорошо, что я рядом. Вместе мы сильнее.       Когда звучит песня матери к дочери, мы улыбаемся друг другу. Ее глаза блестят от выступивших слез.       — Знаешь, когда ты будешь выходить замуж, я обязательно поведу тебя к алтарю, — с надеждой в голосе тихо говорит она.       — Конечно.       — Я также буду готовить тебя и буду заплетать твои волосы, — продолжает она.       — Конечно.       — И я проведу тебе свадьбу, — она действительно этого хочет. — Ты не знаешь еще всех моих талантов.       Песня продолжает играть, а я утыкаюсь ей в плечо, обнимаю ее руку. В этот момент я маленький котенок. Она тоже это чувствует. Разворачивается лицом ко мне. Нежность и любовь читаются в ее взгляде. Она целует мои щеки, глаза. Я теряюсь и глупо вытягиваю губы трубочкой.       — Дурочка, — Этери Георгиевна щелкает меня по носу как по кнопке и со смешком чмокает, — ты моя любимая доченька.       — А вы моя мамочка, — я выдыхаю и взволнованно отвечаю, — я чувствую, сколько в вас любви и нежности, это просто бездонная чаша любви и нежности.       — Ты права, но иногда я все же ее выплескиваю, — она немного смеется, про себя и о чем-то своем, — Женька, я тебя никогда не обижу, никогда тебе не причиню боль, ты же мой детеныш любимый.       Я молчу, смотрю ей в глаза и внимаю каждому слову. Она продолжает:       — Все мы разные, идеальных людей не бывает. Я так хочу отдать тебе все лучшее, что есть во мне, девочка моя. Слышишь меня?       Что тут ответить? Сердце играет какой-то свой ритм, наверное, оно скоро выпрыгнет из груди. Я понимаю, что очень и очень сильно ее люблю. Как я потом говорила в интервью, у меня семья — дома, а на катке семья — тренер. У меня действительно большая семья и каждому есть место в моем сердце.       — Я вас не подведу…- только и нахожусь, что сказать. — И буду всегда о вас заботиться! Вы больше не одна.       После играет ее любимая песня. О победителях. О победителях по жизни. О ней. Она вспоминает того, кого когда-то любила и кого любит по сей день. Она перекладывает ту историю на свою жизнь. Мы вместе подпеваем и уже улыбаемся.       Фильм заканчивается, но не для нас.       — Давай послушаем еще раз? Последнюю песню, — предлагает она.       — Давайте последние две? , — в ответ предлагаю я, — Это теперь наша песня.       Да, это теперь наша песня. И фильм теперь тоже только наш.       В квартире уже другая атмосфера, мы говорим о жизни, шутим, смеемся. Я подкалываю ее и получаю легкие толчки в ответ. Мы слушаем то, что ей сейчас нужно.       — Найди Элтона Джона? I believe in love…- просит она.       Мы сидим рядышком и слушаем:       I believe in love, it's all we got       Love has no boundaries, no borders to cross       Love is simple, hate breeds       Those who think difference is the child of disease       Father and son make love and guns       Families together kill someone       Without love, I believe in love       Этери Георгиевна качается в такт и кивает, да, она верит в Любовь. Мне становится спокойнее.       — Что еще включить?       — Найди Травиату…оперу. С Анной Нетребко, только обязательно с Анной Нетребко. Там сцена с часами. Мы обязательно должны сходить на нее в театр.       На сцене играет ария Виолетты, полная трагизма и наполненностью исполнения Анны Нетребко. За это я всегда ценила Этери Георгиевну — с ней я становилась лучше.       Ты понимаешь, о чем она поет? — она сама отвечает. — Это о закате женщины… Женский век короткий.       Я молчу. Это ее личная боль и никакие слова здесь ничего уже не смогут сделать. Но она верит. Верит в Любовь. Верит, что все будет хорошо. Просит меня купить еще вина, а мои отговорки, что мне не продадут и уже почти 11 на нее не действуют. Приходится идти.       Это было довольно забавно. Вокруг ее дома были только пивнушки. И представляю, как веселились местные мужики, видя, как девочка с шапочкой с помпончиком спрашивала, нет ли у них вина и где его можно купить срочно. Срочно!.. Прекрасно, бесплатное развлечение местной публике. В итоге в одной небольшой лавчонке за углом мне продают бутылку, на удивление, не спрашивая возраст. Хотя им все равно, лишь бы продать.       Я возвращаюсь к ней домой, открывая дверь подъезда ее ключом от домофона. Дверь в квартиру была не заперта, снова было тихо. Я заглядываю в комнату осторожно. Этери Георгиевна будто бы спит на диванчике, подложив под голову подушку, свернувшись калачиком и укутавшись в плед. Я не хочу ее будить, но не могу уехать так просто. Это было бы неправильно. Подхожу и сажусь рядом.       — Женька…спасибо тебе. Уезжай. Мама, наверное, волнуется. Уже поздно, — она еще не спит, тихо обращаясь ко мне.       Я тоже понимаю, что волнуется, поэтому уже отправила ей смску, чтобы успокоить. А сейчас мне уходить совсем не хочется. Легко поправляю край пледа и тыльной стороной ладони провожу по ее щеке. Она сейчас такая беззащитная, но она поправляется. Я вижу, как она улыбается самыми уголками губ. Скоро все будет хорошо. Я включаю музыку на повтор и аккуратно пристраиваюсь рядом с ней на диванчике. Несмотря на то, что он узкий, и там явно мало места для двоих, она нежно поддерживает меня, обнимая сзади, не давая упасть. Так тепло и уютно. Даже жарко. Я понимаю, что никогда не смогу заменить ей дочь.       Это никто не сможет. Но хоть на какое-то время, пусть и на короткий миг я постараюсь защитить ее и вернуть прежнюю Этери Георгиевну, у которой больше не будет повода плакать. Хотя бы пока я рядом.       Этери Георгиевна тоже чувствует это, она совершенно успокоилась. С нежностью, от которой можно просто расплавиться, проявление которой доступно лишь при истинной материнской любви, гладит меня по голове. Ее пальцы как перышки скользят у меня по щеке. Она сама смеется своим мыслям и целует меня в ушко. Ну точно мама-кошка:       — Позвони матери, скажи, что останешься у меня.       Мы еще лежим так некоторое время, тесно прижавшись друг к другу. Я слышу, как она глубоко дышит и как спокойно бьется ее сердце.       Остаться я не решаюсь. Мне страшно, что она будет сердиться, но она не сердится. Еще раз крепко обнимаю ее на прощание, стоя в дверях, уже надев пуховик и нацепив шапку.       — Простите, — мой голос дрожит, — простите, что не могу остаться.       — Все нормально, — она и правда улыбается.       — Я вас люблю, — шепчу куда-то в волосы.       — Я тебя тоже.