Другая сторона

      Тренировки в Хрустальном шли своим чередом, впереди маячил Чемпионат Мира, к которому нужно было прийти на пике формы. Весь тренерский штаб прилагал немало усилий в этом направлении: и без того насыщенные и цельные тренировки в ту пору стали еще более продуктивными. Мы все вместе дышали образами моих программ, вдох-выдох, и уже на льду слагается история. Прыжки, вращения, связки, переходы — все было наполнено смыслом, и нам предстояло донести этот смысл на американском льду, на самом несправедливом континенте к нашим спортсменам, который требовал на несколько голов быть выше соперников.       Мое настроение можно было бы назвать сумбурным. С одной стороны, я была замотивирована на успех, победу, на максимальную выкладку на главном в тот момент для меня старте. Я чувствовала программы, я понимала образы, программы были, что говорится, «вкатаны». Наверное, я была в ту пору счастливой. Несмотря на важность предстоящего старта, на нарастающее напряжение вокруг, внимание со стороны СМИ, я была вдохновлена.       Я ехала утром на метро с наушниками в ушах, погруженная в свои мысли, но внутри я танцевала свои программы, во мне жило «Слышу-не слышу». Я гуляла после тренировки в ближайшем парке, кидалась снежками, я смеялась и валялась в снегу — во мне жило «Слышу-не слышу». Я читала учебники по математике, решала тригонометрию, что требовало предельной концентрации, и она у меня была — во мне жило «Слышу-не слышу». Во мне жил лед, коньки, каток, музыка, программа и… Этери Георгиевна.       Она всегда меня так мотивировала. Это был такой пример человека, который уже достиг стольких высот, а главное — только своим трудом, своим упорством. Ведь ее жизнь не была простой, столько испытаний ей пришлось преодолеть на пути к этому успеху, но ее это не сломало, а лишь сделало сильнее. Она действительно всегда была сильной. Только сейчас я смогла увидеть ее слабость. Она была словно персик наоборот. Снаружи она была как косточка твердая, а внутри — мягкая, бархатная и нежная. И как этот фрукт жил среди зимы вокруг?..       Я старалась взять от нее самое лучшее. Стальной стержень, женскую мудрость, чувство юмора, внимание и понимание, а также теплоту к окружающим. Мало было быть обаятельной, задорной, нужно было научиться слышать другого человека. Она это умела. Она могла накричать — исключительно в воспитательных целях и лишь потому, что ей было не все равно. Зато потом она тебя обнимала и сразу становилось ясно — это мама, которая тебя хочет защитить от всего вокруг.       У Этери Георгиевны получалось меня защитить. Подсознательно я понимала, что моя стабильность, мои успехи — это все часть ее защиты, потому что хоть и выходя на лед я сражаюсь одна, она всегда стоит у меня за спиной. Сложнее всего защитить меня от меня же самой. Ведь несмотря на мотивацию, мою нацеленность, отсутствие времени на пустые разглагольствования, непрошенные мысли так или иначе порой норовили пробраться ко мне в голову. Я боялась не оправдать надежд, меня не задевали, но заставляли задуматься какие-то вскользь брошенные комментарии. Умение думать — это вообще и дар, и проклятие одновременно. Я могла думать обо всем на свете, когда оставалась одна. Я старалась наполнить себя чем-то, чтобы стать лучше, читать, общаться. Я никогда не считала себя обделенным человеком, у которого не было привычного в понимании общества детства, оно тоже было, но было немного другим. Но вдруг, все должно быть как-то иначе? Я ведь не знала другой жизни, а люди вокруг — они и правда жили по-другому. Тогда мне казалось, что скучно и бесцельно, а может, я просто не понимала чего-то?..Век фигуристки короток, а что дальше, что потом?..Я старалась гнать эти мысли, они мешали…но их тень так или иначе оставалась у меня на лице, и, что гораздо хуже — обволакивали сердце.       Этери Георгиевна тоже была в то время странной. Нет, посторонний глаз не уловил бы никаких изменений, она была все тем же жестким и требовательным тренером, но ее выдавали глаза — они были невероятно глубокие и печальные. Мне кажется, ей было страшно.       После одной из тренировок я направилась к Этери Георгиевне в кабинет — нам нужно было обсудить детали предстоящей поездки.       — Этери Георгиевна, можно? — я постучала в кабинет и приоткрыла дверь.       Этери Георгиевна как раз с Сергеем Викторовичем заканчивала работу над какими-то планами. Мне кивнули. Я тихонько зашла и уселась на маленький диванчик в углу. Пока они горячо спорили, можно было посмотреть, что творится в мире, послушать любимую музыку.       Сергей Викторович ушел примерно через полчаса. Я еще просматривала ленту и пила горячий чай.       — Женька, что с тобой происходит в последнее время? Я чувствую, что уже несколько недель с тобой что-то не то. — Этери Георгиевна села рядом и аккуратно взяло мою руку в свою. — Учись выплескивать.       — Выплескивать?.. Кому мы нужны слабые? — я не могу поднять на нее глаз.       — А плевать, — Этери Георгиевна немного повышает голос. — Душевное состояние — важнее всего. Мне и выплескивай.       — Неловко…это как минимум…-Я все еще смотрю куда-то в пространство. — А на самом деле я боюсь вас разочаровать, и что вы будете смотреть на меня другими глазами.       Все же решаюсь посмотреть и вижу улыбку на кончиках ее губ.       — Дурочка, я на тебя смотрю как на дочь, поэтому разочаровать ты меня не можешь.       В этот момент я ныряю молча к ней под бочок, она крепко обнимает меня, словно я совсем маленькая. А может, я для нее такая и есть? Я дышу куда-то ей в плечо, и во мне происходит борьба желания высказать все свои страхи, опасения, терзания и просто закрыть глаза, успокоиться и забыть обо всем.       — Посмотри на меня, — она вкладывает мою щеку в свою ладонь. — Кто тебя обидел?       Кто посмел обидеть мою любимую девочку? Скажи мне, я за тебя убью…       При этих словах я делаю свой выбор — мотаю головой и лишь сильнее прячусь у нее в руках. Она гладит меня по спине, прижимая, как самое дорогое в этом мире. Мне все еще странно, но я совершенно отпускаю себя. Я ей верю, она — не предаст.       Мы приготовили еще чай и сидели с кружками какое-то время, каждая погруженная в свои мысли. Надо было собираться домой — родные бы волновались, да и завтра предстояло снова рано вставать. Я собрала рюкзак, завязала волосы в хвост и накрасила блеском губы, чтобы не обветривались. Этери Георгиевна убирала со стола чашки и складывала в ящик папки и документы. Уже можно было выходить, когда она вдруг села.       — Женька…- ее грустный голос меня словно опустошает.       В своих мыслях, не сразу понимаю, что случилось, но мне хватает одного лишь взгляда, чтобы наконец пришло осознание всего, что происходило в последнее время — Диша. Только это могло потушить ее огонь, только это могло заставить ее сердце разбиться в миллионный раз. Теперь уже я обнимаю ее. Она так и сидит — на стуле, такая трепетная, такая беззащитная. Все мои проблемы, переживания — все ничтожно. Я прижимаю ее к себе, робко провожу рукой по волосам.       — Я никому не разрешаю трогать себя за голову, — с легким смешком говорит она. При этих словах я слегка одергиваю руку.       — Тебе — можно, — продолжает она. И я больше не боюсь, я спасаю ее от ужаса, что царит в ее душе. Проклинаю этот дурацкий длинный кулон, что висит у меня на шее и так мешает. Сбрасываю его в сторону и прижимаю ее лицо крепче к сердцу, чтобы его стук успокоил, забрал страхи, вернул ровное дыхание и не дал сорваться в пропасть. Она обнимает меня руками в ответ — сильно, благодарно. Только нам обеим так неловко, ее руки слишком низко, а поднимать — неудобно. Я повинуюсь странному порыву, опускаюсь на колени рядом с ней, и теперь уже моя голова лежит у нее на коленях. Нам хорошо.       Уже был поздний вечер, а за окном пошел дождь. Только это было неважно, потому что в одной небольшой комнате между двумя людьми родилось доверие.       Потом дома, перед сном, я написала ей сообщение «Я боюсь, что книга моей жизни останется пустой. Я боюсь, что я не умею писать». В скором времени телефон мигнул новым входящим сообщением: «А ты уверена, что умеешь читать?».