Другая сторона

      Чемпионат России становится чем-то очень страшным в моей жизни. Я катаю короткую программу, вновь допускаю ошибки, которые нельзя было себе позволять здесь и сейчас, и оказываюсь во второй десятке. 14 место. Не знаю, передала ли камера во время интервью то, как бешено стучало мое сердце и как дрожали губы, пытаясь обличить отчаяние внутри в осмысленную речь.       Я знала, что будет трудно, что это год перемен. Брайн сам говорил, что всему свое время. Я так хочу ему верить, что пройдут эти полтора года и я стану новой Женей Медведевой. Сейчас я рассыпающаяся на части тень былой спортсменки. При этом, на тренировках мне кажется, что все достаточно неплохо, но видимо я только убеждаю себя в этом.       Я в России. От одной мысли мне уже хорошо. Я фотографию все вокруг, почту и магазины, выкладывая в инстаграм. Я дома! Только возвращаясь в Россию я понимаю, как скучаю по Родине и по тому, что здесь оставила. Но я знала, на что я шла. Знала, но не представляла.       Вечером накануне произвольной после разговора с Брайоном я отключаюсь от внешнего мира. В руках у меня телефон — как и всегда. Я не читаю новости и даже боюсь листать ленту, потому что знаю, какую сенсацию раздули СМИ, «позор Медведевой». А еще знаю, как активизировались хейтеры. Также знаю, что в вотсапп сейчас много слов поддержки от друзей, только вот я не люблю эти «все будет хорошо». Можешь — помоги, а если нет — лучше молчи…молчи…       Джейсон вот молчит. Я сама привела его к этому. Сообщения с добрым утром без ответа. И на «пойдем в кино» — я тоже молчу. «Что я сделал не так?» — последнее, что заставляет меня чувствовать неловкость и какую-то едва уловимую горечь. Надо будет поговорить с ним, как вернусь в Канаду. Этот улыбака не должен грустить. Молчание — зло.       Молчит и Этери Георгиевна. Я лишь слышу ее голос издалека, пока она делает замечания Алине или наставляет Сашу. Мы словно и не видим друг друга. Это давит настолько, что внутри меня все обрывается вниз. Может, потому я и падаю? Я не отпускаю и не могу абстрагироваться. Но все ли мы сказали друг другу?       Меня так и тянет написать ей или сказать что-нибудь. Глупо. У меня есть друзья, мама, мои новые Трейси и Брайн. Но это так странно, выходить с катка и видеть их лица.       Я ворочаюсь, включаю погромче музыку, стараясь заглушить свои мысли, что даже не слышу стука в дверь. Наверное, это лишь бит, и мне кажется. Кажется лишь до тех пор, пока музыка не прерывается сигналом входящего вызова.       Я выругиваюсь. Ненавижу эту фишку айфона. Когда уже они обновятся, чтобы входящий звонок всплывал как уведомление и не прерывал запущенные приложения?       Перевожу взгляд на телефон. На нем высвечивается «Этери Георгиевна». Я не удалила ее номер. Да и это не помогло бы, все цифры ее номера я помню наизусть. Сглатываю и хриплым голосом отвечаю:       — Да?       — Открой дверь, Женя.       Я подхожу к двери, едва ощущая собственное тело, занемевшее, внезапно слабое и болезненное. Открываю дверь и вижу Этери Георгиевну. Она стоит так близко, что у меня перехватывает дыхание.       — Пустишь? — она говорит уверенно и взволнованно одновременно.       Я отхожу в сторону, пропуская ее в стены моего номера.       Этери Георгиевна заходит и уверенно направляется к креслу. Я все еще стою. Видя мое замешательство, она жестом предлагает мне подойти ближе и сесть рядом. Я робко подхожу к собственной кровати моего номера, чтобы сесть, при этом разглядывая Этери Георгиевну. Сегодня яркую, сильную. Я и забыла, какое живое ее лицо. И ее волосы немного другие, стали словно чуть ярче, чем были раньше. Глаза красиво подчеркнуты, но немного усталые. На губах читаю легкую усмешку, за которой стараюсь увидеть что-то большее.       Может, это лишь мои фантазии, но воздух в комнате внезапно теплеет и давящая тишина рассеивается, хотя мы все еще молчим. Мной руководит внезапный порыв, когда я быстро сокращаю между нами расстояние, подхожу, и обнимаю ее, неуклюже целуя в голову. Этери Георгиевна издает легкий смешок и тихонько хлопает меня по бедру. Как раньше. Я замираю, и отхожу, не зная, как мне быть дальше. Пячусь, пока не сажусь на краешек кровати.       Так странно. Такие родные и такие далекие.       — Я пришла поговорить о твоем настрое, Женя, — сухо начинает Этери Георгиевна.       — Я не хочу ничего обсуждать…       — Я не намерена ничего говорить, — резко прерывает Этери Георгиевна. — Просто я в ответе за тех, кого приручила. Ты всегда была моей ученицей. И всегда ею будешь, — не слыша возражений с моей стороны, Этери Георгиевна продолжает. — Ты можешь лучше, ты можешь по-другому. Это — не твой максимум. Я знаю, на что ты действительно способна. Не думай, что на тебя давит, не думай о том, что говорят вокруг. Иди и делай наконец. Или ты совсем забыла, чему я тебя учила все эти годы?       — Не забыла…       — Тогда покажи это мне, всем, себе. Ты хотела стать лучшей версией себя? Будь.       Мы сидим молча, и я задаю один вопрос.       — Как вы?       — Все хорошо, спасибо, — Этери Георгиевна поднимается. — Думаю, мне пора. Я просто хотела напомнить тебе, что ты — Женя Медведева, двукратная Чемпионка Мира. И это все было не просто так.       Я уже почти провожаю внезапную гостью в дверях.       — Я всегда гордилась и буду гордиться тобой, Женя. — ее рука касается моей щеки и голос становится мягче. — Сделай это не ради меня, а для себя. Ты слышишь меня?       Я смотрю на нее снизу вверх и лишь кусаю губы, сдерживая слезы. Это холод, равнодушие. Небезразличие? Что это? Во мне просыпаются все чувства, что я топлю в себе много месяцев.       — Слышу… Постойте! — позволяю себе коснуться ее, удерживая, и не давая уйти. — Я вас люблю.       Этери Георгиевна улыбается кончиками губ, а потом притягивает меня к себе, пряча в своих объятиях.       — И я тебя люблю, Женя.

***

      На следующей день я собираюсь и катаю произвольную программу на своем пределе. Это дает плоды и я поднимаюсь на 7 место. И не имеет значения место на турнирной таблице, растаявшие шансы поехать на Европу или Мир. Главное я говорю в интервью после проката.       — Вчера у меня полностью опустились руки. Я хочу сказать огромное спасибо одному человеку. Я не буду озвучивать, но я знаю, что этот человек меня смотрит. Он провел со мной по телефону больше часа и если бы не этот телефонный разговор обо всем, наверное, я бы не смогла сегодня так откататься.       Не следовала никому знать имя этого человека, что этот человек жил в соседнем номере, а разговор был не телефонный, а самый реальный.       Мы и правда говорили обо всем. Мы старались не касаться тренировочного процесса, Алины и Олимпиады, семейной жизни Этери Георгиевны с Ильей, но говорили о покупках и планах, об отпуске и кофе.       — Мне не хватает тебя рядом, Жень, — сиплым голосом говорит мне Этери Георгиевна, ласково гладя по плечу, пока мы удобно устроились на подушках под звук телевизора.       — Мне вас тоже — я смотрю на нее и получаю щелчок по кончику носа.       — Я беспокоилась о тебе. Смотрела твои прокаты. Следила за интервью, думала, как там моя девочка. Ты же все равно моя родная и любимая, Жень.       — Вы моя тоже, — я одновременно и успокаиваюсь от обвалакивающей меня нежности, но не могу открыться полностью, боясь, что снова будет больно.       — Я сама виновата во многом. Многих людей обидела, отгородилась, — продолжает Этери Георгиевна. — Особенно после смерти мамы. — она замолкает, дышит тяжело и задумывается о чем-то.       — Я знаю, я так хотела быть рядом…       — Знаю, моя девочка, знаю.       — Мне столько вам рассказать хочется. У меня тут молодой человек…наверное был. И в Канаде все по-другому.       — Все расскажешь, — чувствую, как губы касаются виска. — Я так жалею, что меня не было рядом. Я правда страдаю без тебя, Женя, — Этери Георгиевна поднимает мое лицо, держа крепко за подбородок. — Ты моя Женя. Моя.       — Зачем я вам?       — Ты приятна и ты нужна. И это не обсуждается.       — И я буду рядом, если вы только позволите, — я смотрю и тону в карем взгляде.       Растворяюсь и закрываю глаза.