Другая сторона

      Самое главное в настоящей дружбе между людьми — это ее неиссякаемость. Когда можешь не общаться человеком неделями, месяцами, не предъявляя обид или претензий, но когда он нужен — он обязательно придет. А еще дружба — это доверие, искренность, терпение и, конечно же, любовь.       Если моя дружба проходила испытание и доверием, и искренностью, а особенно, терпением, держась лишь на любви, которая порой слепа, отчаянно барахтаясь в попытках спасти любые отношения, давая им из раза в раз все новые шансы, то дружба других с Этери Георгиевной уже прошла или еще не проходила через все это. Поэтому сейчас сидя под подъездом дома, где квартиру осаждает Илья, я вспоминаю о тех, кто есть рядом с ней и может сейчас помочь.       Прежде всего, я по скрытым каналам выясняю, где Сергей Викторович — мужская помощь здесь была бы нужна более всего. Он всегда верный товарищ и друг, и перед ним не стыдно показать себя и он знает о проблемах Этери Георгиевны. Да вот только он сейчас не в Москве, о чем я узнаю у Косторной — она всегда в теме последних событий и источник самых свежих достоверных сведений. Я думаю о Дане, чем черт не шутит, но и без Алены лента его инстаграма полна отпускными фотографиями из теплых краев. Поэтому остается надеется лишь на старую близкую женскую дружбу.       — Ирина, вы далеко? — набираю номер старой подруги, с которой Этери Георгиевна прошла и огонь, и воду, и медные трубы. — Этери Георгиевна в беде. Илья ее избил, я не могу попасть внутрь, он колотит в дверь.       — Сейчас буду, я как раз недалеко, — Ирина реагирует молниеносно, отзываясь в одно мгновение.       И это тот самый момент понимаешь, что женская дружба — она есть. Сквозь время, расстояние и все обстоятельства.       Мне немного стыдно, что я как маленькая и не могу сама решить эту проблему. Но я действительно боюсь. Я уже здесь, а Этери Георгиевна — там, одна. И Илья между нами.       Ирина добирается в течение получаса.       — Я так рада, что вы пришли, — мы крепко обнимаемся. — Простите, что потревожила.       — И правильно сделала, — Ирина настроена по-боевому и решительно направляется к двери подъезда. — Он там?       Я киваю.       — Ключ есть?       Я достаю связку ключей и открываю дверь подъезда.       — Он ее избил. Она его выгнала, но сейчас не уходит, — ввожу Ирину в курс дела, пока мы едем в лифте. — Полиция была, но ничего не сделала.       — Я его сейчас с лестницы спущу, мразь такая, — Ирина кипит от гнева. — Как он вообще посмел распустить свои гнилые ручонки. Он у меня кубарем вниз покатится…       Когда дверь лифта открывается, мы выходим на лестничную площадку. Я робко следую за Ириной. Около двери никого нет, что вызывает вздох облегчения. Однако, обернувшись, мы видим сильно потрепанного Илью, который сидит на ступеньках лестницы между этажами. У него растерянный усталый вид, он смотрит в одну точку и молчит.       — Звони, — руководит Ирина.       Я звоню, но за дверью молчат. Тогда Ирина начинает стучать.       — Этери, это Ирина, открывай.       По ту сторону доносятся шаги.       — Это Женя, я тоже тут, — успокаиваю       — Ага, — взволнованно отзывается Этери Георгиевна за дверью и поворачивает замок.       Ирина тем временем направляется к Илье, который понуро сидит и не предпринимает никаких действий.       — Я за свою подругу горло порву, ты меня понял? Поверь, если еще раз ее тронешь — я тебя засажу, — не слушая попыток Ильи втиснуться в разговор давит Ирина. — Уходи по-хорошему, пока тебя просят. И не появляйся здесь больше.       Ирина говорила так, что даже у меня кровь леденела в жилах. Она такая маленькая, но такая смелая. А я трусливая…я так не смогла. Это меня гложет, очень, отзываясь неполноценностью внутри, но сейчас не это самое главное.       Поговорив с Ильей, Ирина подходит к двери, и мы вдвоем входим в квартиру, дверь которой нам открыли.       То, что я вижу, ввергает меня в очередной раз в ужас. Вокруг перевернутая мебель, развороченные шкафы и валяющиеся полки. Одежда и обувь раскиданы по всей квартире. С испугом переглянувшись, мы заходим в гостиную.       Там также повсюду разбросаны вещи, начиная куртками и нижним бельем, заканчивая шприцами и разбитой посудой. Осколки повсюду, горлышки разбитых бутылок становятся реальной опасностью и преградой к передвижению. Обувь мы не снимаем, идем, внимательно оглядываясь по сторонам. По периметру всей комнаты раскиданы пустые бутылки водки. Пол липнет от следов разлитой еды и вина. Грязные тарелки, от которых идет неприятный запах, стоят по разным поверхностям.       — Вы когда-нибудь видели такое? — в шоке спрашиваю Ирину, которая знает Этери Георгиевну больше двадцати лет.       — Никогда, — медленно качает головой Ирина, переводя взгляд от одного конца комнаты до другого.       Но самое страшное наступает, когда забившаяся в угол Этери Георгиевна поднимает на нас лицо. Я беззвучно стону, а Ирина, не сдерживаясь, ругается.       Этери Георгиевна кажется еще более хрупкой, чем раньше. Не изящной или худой, а изможденной. Ее руки все сине-черные, а кисти опухшие и покрытые тонкой сеткой небольших ран и шрамов. Волосы спутались, она их убирает с лица, и становится совсем не по себе. Под глазом огромный синяк, на челюсти — тоже. Черные, огромные, жуткие синяки словно тени на бледном лице.       Я кидаюсь к Этери Георгиевне, порывисто обнимая ее.       — Жень, спина…больно.в синяках, не трогай, — жалобно просит Этери Георгиевна.       Я аккуратно отстраняюсь и бережно беру ее лицо в свои руки, вглядываясь в глаза. У меня из глаз текут слезы, при этом ни один мускул внешне не дрогает. Этери Георгиевна выглядит такой жалкой, такой несчастной, что мне хочется убить это ничтожество, которое посмело поднять на нее свои грязные руки. Глаза затуманенные, брови изогнуты, застыв в недоумении. Она не понимает, за что это ей. Над губой спекшаяся кровь, и я вижу рядом брюки, залитые кровью от и до.       — Что он сделал? — трясущимися руками касаюсь ее щек, лица, губ.       — Кровь носом пошла…ударил…долго не останавливалась…       — Что болит? Где болит еще? Скажите мне все! — выпытываю у Этери Георгиевны.       — Спина болит…ноги…руки., — Этери Георгиевна растерянно смотрит на меня. — За что, Женя? За что?       — Покажите ноги, — я становлюсь моментально серьезной. — Я должна вас сфотографировать, если будут нужны доказательства.       — Нет, нет, мне стыдно…— слабо сопротивляется Этери Георгиевна.       Я достаю телефон и фотографию ее лицо.       — Посмотрите на меня, — видя, как она боится, прошу мягче. — Я должна сфотографировать, понимаете? Не бойтесь. — Делаю несколько кадров. — Покажите ноги…       Этери Георгиевна всхлипывает, но начинает молча стягивать брюки. На ней нет белья, и она кажется еще более беззащитной. Она сидит передо мной абсолютно сломленная и разбитая, от той Этери Георгиевны, что я знала, сейчас нет ничего.       Ее ноги. Нежная кожа наполнена гематомами. Все синие, от колен и до бедра. Каким надо быть чудовищем, чтобы так избить женщину? И что он делал, чтобы пострадали ноги? В голове проносятся картины, как она падает, а Илья раз за разом наносит удары.       — Он ударил бутылкой по голове, — словно в подтверждении моих слов шепчет Этери Георгиевна, натягивая брюки.       Я лишь рычу и бережно прижимаю ее к себе, максимально нежно касаясь ее тела, которое реагирует болью на каждое прикосновение.       — Я здесь, я рядом. Все закончилось. Я не дам вас в обиду, — шепчу в висок и покрывая поцелуями кожу. — Женя здесь. Больше не надо бояться, — Этери Георгиевна лишь жмется ко мне и борется с сотрясающими ее тело рыданиями. — Я люблю вас, все будет хорошо.       Я с очередным приступом боли осматриваю комнату. Диван, на котором мы сидим сейчас порван, подушки раскиданы. На этом диване мы плакали и смеялись под кино, пили шампанское и общались с друзьями. А потом я пряталась у Этери Георгиевны под крылышком, она обнимала меня и целовала меня в нос, укутывая теплом и любовью: «Ты самая лучшая девочка на свете». А еще мы лежали здесь в обнимку, согреваемые ощущением, что мы есть друг у друга.       Все вокруг, все, что нас окружает напоминает мне о том, как мы были здесь жили, как мы любили, пульсируя сейчас внутри жгучей болью потерянного счастья.       Здесь столько всего, что связано со мной, о чем я даже не помню. Все мои подарки, которые я дарила по поводу и без. Возле телевизора стоит поющий рыжий кот, которого я подарила весной, на 8 марта. «Это вам мартовский кот, он поет даже Михайлова», — сказала тогда я, получив щелбан в ответ от смеющейся Этери Георгиевны. На другой полке стоит флакон духов: они наполовину уже израсходованы. Любимый запах Этери Георгиевны — запах горечи и полыни, а еще — свежескошенной травы во флаконе с надписью «Победитель получает все», выгравированной специально в подарок моему тренеру после нашей второй победы на Чемпионате мира. Баночка с посланиями, с тем, как я ее люблю — так и стоит не вскрытая на полке. И еще десяток предметов вокруг, напоминающих о моем присутствии здесь когда-то.       Но самое удивительное — ощущения вокруг. Если раньше это был мой второй дом, место, где я могла найти приют, спрятавшись в руках Этери Георгиевны от всего мира, то сейчас здесь ощущались лишь страх, болезнь, страдания и боль. Здесь физически было плохо.       Невидимые фантомы проносятся мимо меня. Я буквально вижу и слышу все те сцены, что разыгрывались здесь в последнее время. Слышу злобные крики Ильи, в ответ — ругательства Этери Георгиевны. Я слышу звон разбивающейся посуды. Моя чашка с отколотой ручкой валяется в углу. Я вижу, как Илья наносит удар за ударом, а Этери Георгиевна отчаянно кричит, прикрываясь руками.       — Этери, ты должна собраться и снять побои, — вырывает меня из мыслей Ирина. — Слышишь?       — Да, да, — безвольно кивает Этери Георгиевна, продолжая плакать.       — Я знаю, ты сердобольная, — Ирина строга, но это единственное, что сейчас возможно. — Но ты должна это сделать. Это твоя защита.       — Да, — Этери Георгиевна соглашается.— Иришка, ты пришла…и моя Женька здесь.       — Не раскисай и не жалей себя Этери, потом.       Ирина качает головой и подзывает меня.       — Я должна сейчас уйти. Звони, если что.       — Да, надо замок поменять, я пока останусь здесь.       — Будет ломиться — звони в полицию и говори, что я уже иду, поняла? — Ирина обнимает меня на прощание.       Я киваю.       — Спасибо вам огромное, — я не могу сдержать слез в глазах.       — Ты хорошая искренняя девочка, дай Бог тебе терпения…       Я возвращаюсь к Этери Георгиевне, которая обнимает себя руками и смотрит на меня всем тем же потерянные опустошенным взглядом.       — Ну что, начинаем все заново? — я стараюсь улыбнуться и забрать все тревоги.       Этери Георгиевна кивает, а я прижимаю ее к себе, ощущая ее страх под кожей, ее потерянность и тот ужас, который она не может вытащить из себя. Я это все чувствую.       Я также чувствую запах алкоголя, он везде: на ковре, на диване, в теле Этери Георгиевны и в ее глазах.       Я хочу помочь ей. Больше всего на свете я хочу помочь ей. Здесь и сейчас.И я крепче сжимаю ее в своих руках, надеясь, что теперь все действительно начнется с начала.