cotton candy

      Запах бульона и тяжесть тоски вмиг смещает отчаяние.       Акааши широко раскрывает глаза и сразу дергается с места, а Кенма, стоящий за спиной Ямагучи, резко прикусывает дрожащую губу и осторожно кладёт ладони на так же подрагивающие плечи Ямагучи, как можно аккуратней отодвигая от доктора, обнимает уже сам. В контрасте же, сам Сугавара реагирует совершенно спокойно и вытягивает руку, останавливая Акааши, чтобы тот не подходил ближе. После он благодарно кивает Кенме и чистым рукавом халата вытирает остатки рвоты на губах Ямагучи. Все происходит в абсолютной тишине. Даже их сердца замирают в тревожном ожидании.       Ямагучи словно отключается на минуту, расфокусированым взглядом упираясь на руки доктора, но спустя мгновение он резко распахивает глаза и всё внутри него словно сжимается в тонкую полоску вместе с пульсом. Он видит собственную желчь с рисом на белоснежном халате Сугавары, чувствует чистые руки Кенмы, обвитые вокруг него, противного и грязного. Его ломает пополам, и он задыхается от того, насколько ему приятно от уже родной пустоты в желудке.       — Доктор… доктор, умоляю, простите меня! – Ямагучи вновь срывается на хриплые рыдания и с отчаянием утопающего хватается за вытирающий его лицо рукав. Он сжимает челюсть так, что скрипят зубы, и продолжает как в бреду: – Простите, пожалуйста, простите меня. Простите, Ваш халат… Я не хотел, простите меня.       Кенма сжимает его в руках крепче и качает головой, даже если Ямагучи его не видит. Он мягко похлопывает ладонью по чужому торсу, чтобы успокоить и показать, что ему совсем не противно, но Ямагучи не замечает уже ничего. Доктор Акааши раздаёт указания подоспевшим санитарам и обеспокоено хмурится, слушая, как срывается в извинениях и плаче голос Ямагучи.       Один санитар помогает Сугаваре аккуратно снять грязный халат, а рукав доктор сменяет своим запястьем, так что теперь Ямагучи сжимает его. Сугавара мягко улыбается и другой рукой поглаживает его по растрёпанными волосам. Он молчит, ведь слова сейчас совсем излишни.       — Я сам его подниму, не трогайте. – внезапно грозным голосом предупреждает Кенма одного из санитаров, который собирался взять Ямагучи под локоть.       Молодой парень пару раз растерянно моргает и переводит вопросительный взгляд на уже вставшего с колен Сугавару.       — Кенма справится, самое главное – убраться тут. Нам нужно уложить Тадаши. – Сугавара кивает принявшему указания санитару и снова поворачивается к Кенме, который, аккуратно придерживая Ямагучи за плечи, поднимал его на ноги. – Тадаши-куна нужно отвести на капельницу, но перед этим–       — Я сам умою его. Доктор, Вам тоже стоит сменить рубашку. – коротко отвечает Кенма и действительно двигается в сторону коридора. Ямагучи путается в ногах и всё норовит вновь упасть на пол, но Кенма, даже будучи ниже на десяток сантиметров, без особых усилий удерживает его. И это выглядит грустно.       — А, подожди!… – запоздало окликает их Сугавара, но за ними уже закрывается белоснежная дверь. Дождь продолжает настойчиво стучать в окно сквозь тяжелую решетку.       Сугавара тяжело вздыхает.       — Вы правда отпустите Ямагучи с Козуме? – осторожно спрашивает подошедший ближе Акааши. Чуть помявшись, он добавляет: – Он ведь тоже наш пациент, ему можно…?       Сугавара лишь тихо смеётся и качает головой.       — Тебя ведь перевели к нам не так давно, поэтому тебя все ещё вводит в заблуждение Кенма, верно?       Акааши недоуменно вскидывает брови.       — Постойте, Козуме, Вам сюда нельзя!       Кенма изворачивается из рук дежурных санитаров в считанные секунды, смотря лишь перед собой. Дверь. Тяжелая белая дверь обклеенная громкими предупреждениями о запрете на вход посторонним, просьбами сохранять тишину и особенно крупно распечатанной картинкой медицинской маски с восклицательным знаком.       Кенма видит ее перед собой, совсем рядом. Ему нужно сделать шаг, вытянуть руку, распахнуть дверь и после засмеяться в лицо всем, кто бросал на него жалостливые взгляды, заставить Доктора Асахи проглотить язык, которым он бормотал сочувствия. Похлопать всей больнице за чудесный спектакль по случаю выздоровления. Кенма издает сиплый стон, когда по ногам словно разрядом проходит спазм, отчего он тут же валится на пол, ударяясь подбородком об сверкающий линолеум. Ему осталось совсем немного, сейчас вылетит мишура и весь персонал соберется, чтобы живым коридором проводить их к выходу из этого проклятого места. Горло сжимается от рвущегося кома, который Кенма проглатывает, но рвотный позыв тут же толкается в ответ и он чувствует, что задыхается.       — Пожалуйста, пройдемте со мной. – медсестра Хитока жалостливо умоляет его и загораживает Кенме путь. Его хватают за предплечье и тянут вверх, его хотят увести подальше, ему не позволяют зайти в палату.       Кенма рвано дышит ртом и загнанным зверем оглядывается на схвативших его санитаров. Он не позволит им себя остановить, они не смеют забирать у него Хинату.       Именно. Хината ждёт его там, все вокруг нагло ему врут. Кенма издает истошный вопль, разрывающий грудную клетку изнутри, и извивается в руках двух санитаров; он дергает словно в конвульсиях всеми конечностями, пытается ухватиться хоть за что-то, и снова кричит, снова задыхается. В глазах темнеет, но лишь на мгновение, после которого Кенма одним рывком освобождает руки и впивается ногтями в лицо Хитоки, все еще стоящей перед ним.       — Пустите меня туда. Дайте мне увидеть Шоё! – Кенма морщится от колющей боли в горле, но продолжает хрипло умолять её отойти, переместив пальцы на воротник бежевого батника. Красные полосы царапин медленно проявляются на бархатной щеке Хитоки, но та даже не морщится от боли, а только берет дрожащую руку Кенмы в свою и смотрит с бесконечной жалостью.       Кенма ненавидит эти взгляды.       Ему хочется располосовать уже всё ее милое лицо, выколоть ей блестящие глаза, вцепиться в волосы, заставить наконец отойти и не мешать. Но вместо этого Кенма громко всхлипывает и уже через секунду вновь обессилено падает на колени. К нему тут же подбегают уже четверо санитаров, но Кенма уже не сопротивляется, а Хитока также крепко держит его ладонь.       — У него никого нет кроме меня, он должен меня увидеть. – бормочет Кенма и на пол, подобно начинающемуся граду, падают слёзы. Он ведь чувствует, что Хината рядом, он чувствует его дыхание и слышит его заливной смех, не утихающий даже в серой палате с громоздкими решетками на окнах.       Кенма снова всхлипывает и, оттолкнув руку Хитоки, на четвереньках подползает к двери. От пелены слёз он даже не различает ручку и тянет ладонь вслепую, а после просто барабанит ей по сверкающей поверхности.       — Пожалуйста впустите меня к нему. Шоё единственный кто у меня остался, вы не можете забирать его, не можете! – Кенма откашливается от заползающих в горло слез и прижимается лбом к двери. Он хочет услышать как его зовут в ответ, торопливые шаги ловких ног, запах цитрусового шампуня. Санитар расталкивает остальных замерших дежурных и хватает Кенму за локоть, потянув вверх, но его собственный тут же обвивают руки Хитоки.       — Вы ему плечо вывихнете, оставьте его в покое! – из одной царапины тонкой струей тянется кровь, капая на помятый воротник.       Медсестра решительно отгоняет от него остальных и уже сама опускается на колени рядом. Кенма беспрерывно плачет, хватая ртом воздух. И внезапно утихает. Хитока тут же обеспокоенно заглядывает ему в лицо; слезы все также вытекают бесконечным потоком из широко раскрытых глаз, но он больше не издает ни звука. Чья-то рука опускается на плечо Хитоки.       — Доктор Сугавара выходит, нам нужно увести его от двери.       Доктор Асахи сжимает челюсть, когда Хитока заправляет темные волосы Кенмы за ухо и помогает ему отойти. Ручка опускается и все замирают в тревожном ожидании.       Как только доктор Сугавара показывается за порогом, у Кенмы открывается второе дыхание и он тут же поднимается на ноги и бросается уже на него. Потухшие глаза Кенмы загораются едва трепещущим пламенем надежды и он хватается за белоснежный халат как за последний розжиг. Всё его тело лихорадочно дрожит и ноги подкашиваются вновь, но Сугавара мягко подхватывает его за плечи.       — Где Шоё? Пустите меня к нему, я должен его увидеть! Доктор Сугавара, я не могу его потерять, я не могу! – Кенма захлебывается и тонет в собственной боли, и ему уже не нужно слышать прописанный ответ, всегда начинающийся с «Мы сделали всё что могли». Он трясёт доктора за ворот и даже не видит его лица, лишь мутные пятна, но он уверен, что Сугаваре плевать, ведь Хината всего лишь очередной пациент лучшего психиатра в Японии. Но для Кенмы Хината единственный, и этого здесь никто не понимает. Кенма громко кричит ему в лицо наперекор колющей боли в горле и продолжает тянуть идеально чистый халат. – Верните мне Шоё, доктор, Вы ведь обещали что все будет хорошо. Вы ведь обещали, что он вернётся домой, доктор. Вы же сказали, что спасете его!       Санитары неуверенно переглядываются, пока доктор Асахи не поворачивается к ним и тихо раздаёт указания по переносу тела. Его голос дрожит. Хитока прячет лицо в ладонях.       Силы Кенмы иссякают и он уже полностью валится на Сугавару, продолжая рыдать ему в плечо. Дверь перед ним любезно приоткрыта, она призывает зайти внутрь и забрать Хинату домой.       — Я не смог его спасти. – тихо говорит Сугавара и Кенма чувствует только сейчас, что руки доктора трясутся не меньше. Ткань уже на его собственных плечах мокнет за считанные секунды и Кенма выпускает халат из пальцев.       Санитары возвращаются с носилками и замирают на пороге палаты.       Доктор Сугавара стоял на коленях в земном поклоне перед Кенмой, который пустым взглядом смотрел сквозь безжизненное тело Хинаты.       — Я ждал когда Кенма появится на пороге моего кабинета, чтобы все в нем перевернуть и плюнуть мне в лицо. Я заслуживал. Но вместо его ко мне привели ко мне уже в пижаме пациента прямиком из петли.       Акааши тихо выдыхает под конец рассказа, только осознавая, что задерживал дыхание почти все время, что говорил Сугавара. Он натягивает оставленные на кофейном столике очки обратно и слегка нервно трет переносицу.       — Ого… я слышал о Хинате Шоё, но не знал, что его старший брат это Козуме. Мне давно было интересно как он живет сейчас.       Сугавара медленно обтирает мокрую шею полотенцем и тяжело вздыхает, смотря на свое отражение в небольшом зеркале над раковиной. Разумеется об этой истории знала вся больница… весь Токио. О единственном пациенте, которого Сугавара Коуши не спас.       — Кенма не совсем обычный пациент. – спустя пары минут тяжелого молчания начинает Сугавара уже натянув свежую футболку со служебного гардероба. – Его очень удачно можно сравнить с уличным котом, на которых периодически натыкаешься и всегда хочешь забрать себе. Мы приняли его в больницу, «откормили и отогрели», и он остался. Но эти благородные животные всегда принадлежат исключительно самим себе, неважно как долго ты подкармливаешь их и держишь у себя. Вот так, Кенма лечится у нас, но мы не можем держать его взаперти, навязывать строгое расписание и так далее. Поэтому на нем этот браслет. Он может ходить по всей территории больницы когда и куда захочет, нам остаётся лишь наблюдать за его передвижениями издалека. Только так мы можем лечить его.       Сугавара сам не замечает, как его голос переходит в полушепот под конец и, слегка качнув головой, он возвращает на лицо тёплую улыбку.       — Хах, немного странно сравнивать его с бродячим котом? Это придумали заведующие, но, кажется, очень хорошо подходит.       — Но… разве так можно? Как же его терапия? Какой у него… диагноз? – осторожно спрашивает Акааши. Янтарные глаза с проблесками дикого животного сразу всплывают у него в подсознании и он даже удивляется тому, насколько человеку может подходить подобное сравнение.       — Он тяжело пережил потерю младшего брата. У него клиническая депрессия.       Ах.       Акааши удивленно вскидывает голову на натягивающего свежий халат Сугавару и недоуменно хмурится.       — Разве Вы занимаетесь пациентами с этим диагнозом?       Уже отошедший к двери Сугавара замирает на месте и, не оборачиваясь, растягивает губы в измученной улыбке.       — Он согласился проходить терапию только у меня. Вылечить его и Тадаши – моя прямая обязанность и единственный способ искупить свою вину.       И после Сугавара скрывается за дверью.

.

      Холодный американо в стакане приятно щекочет легким морозом ладони. Тсуккишима забивается в самый угол кофейни, раскрывает на столе небольшой ноутбук и тут же погружается в работу. Дождь ненавязчиво моросит за панорамными окнами. Ямагучи ненавидит летний дождь.       Ямагучи.       От доктора Сугавары не было слышно уже больше месяца, Тсуккишима перестал получать краткие записи лечения с тех пор, как вернулся в Мияги домой. В последнем облачке сообщения гласилось размытое «передали анализы эндокринологу» и сразу после будоражащее кровь «через месяц откроем посещения». Тсуккишима считал месяц по минутам и дрожащими пальцами отмечал каждый прожитый на одном дыхании день.       Мучительно долгий месяц прошел, но доктор молчал. И Тсуккишима медленно терял рассудок от отчаяния неизвестности. Он писал каждый день, не позволял забыть о себе, громко ругался с Акитеру, отбирающего телефон с сайтом бронирования билетов, и всхлипывал в ладонь ночами напролет.       На самом деле Тсуккишима мог в любой момент вернуться обратно чтобы увидеть своего Ямагучи, сжать в объятиях и сбежать от страшного места с узкими стенами. Но он знал, что не имеет права мешать, ведь он упустил свой шанс спасти Ямагучи. И раз доктор молчит, значит так лучше. Тсуккишима знает также, что готов ждать до скончания веков, исцарапывать десятки календарей и всегда быть готовым сорваться с места.       Вот только сегодня пошел первый летний дождь. Тсуккишима захлопывает крышку ноутбука с незаконченной статьей и смотрит в окно. Ямагучи всегда особенно тревожно в эту погоду, и никто там не знает, что его обязательно нужно укутать в толстое одеяло и мягко похлопывать по плечу пока дождь не закончится. Тсуккишима хмурится от этой мысли и машинально выуживает телефон из кармана, тут же набирая номер доктора. Сугавара предупреждал, что звонить на рабочий телефон не стоит, и Тсуккишима прилежно следовал этому даже когда часами прятал истерики в подушке.       Но это особенный случай. Они обязаны знать, чтобы Ямагучи не было грустно в дождь.       Тсуккишима прижимает телефон к уху и невольно задерживает дыхание, сжимая челюсть. Пожалуйста, сейчас.       Но звонок сбрасывает спустя пару секунд без единого гудка. Тсуккишима сглатывает и опускает телефон, и его взгляд тут же натыкается на выделенное жирным шрифтом «Абонент заблокирован» рядом с контактом. Тсуккишима медленно сползает на стуле вниз и застывает с широко раскрытыми глазами.       Сукин ты сын.       Он быстро выпрямляется, игнорируя обеспокоенные взгляды, и набирает Акитеру. Длительные гудки тянутся на бесконечность и раздражают слух, Тсуккишима резким движением стягивает очки, чтобы схватиться за переносицу.       — Кей? Ты чего звонишь?       Тсуккишима сглатывает.       — Акитеру, мать твою. Это ты заблокировал доктора Сугавару на моем телефоне?       Наступает недолгое молчание, после которого слышится тяжёлый вздох с другой стороны.       — Значит теперь ты так со мной разговариваешь?       — Не переводи тему. Зачем ты заблокировал его? Я сходил с ума от неизвестности и ты все это видел. Ты…       — Вот именно, Кей. Ты сходишь с ума. Я сделал этого чтобы ты мог хотя бы на какое-то время перестать игнорировать своих родных. С самого приезда для тебя не существовало ничего, кроме твоего телефона. Ты же знаешь, родители уже немолоды. Хватит, дай Тадаши время вылечиться у профессионалов своего дела. У него есть своя семья и сейчас рядом с ним должны быть они.       — Я – его семья!       — Нет, ты наша семья!       Акитеру срывается на крик и на фоне слышится обеспокоенный голос Саеко. Входная дверь кофейни распахивается, впуская внутрь свежий теплый ветер с запахом дождя.       — Акитеру. Разумеется вы мои родные люди, но я не могу оставить Ямагучи. Не сейчас… Я должен быть рядом, понимаешь? Он так страдает там один, я не могу сидеть спокойно зная это.       — Я тебя услышал. Больше я не держу тебя здесь, можешь уезжать в любой момент. Только вот дорогу обратно можешь забыть.       Тсуккишима чувствует как стынет в жилах кровь и холодеют кончики пальцев.       — Значит ставишь мне ультиматум?       — Я устал хвататься за тебя руками и ногами, чтобы удержать рядом. Ты делаешь больно всем, кто с детства растил тебя в любви и заботе. Теперь могу только порадоваться, что ты наконец расставил свои приоритеты.       Акитеру завершает вызов.       Тсуккишима сжимает челюсть до скрипа зубов. Делаю больно? Ха! Кому тут больно? Он вскидывает руку с телефоном, чтобы швырнуть его в пол и похоронить этот разговор в разбитом экране, но его внезапно хватают за запястье и кто-то бесцеремонно плюхается на стул рядом.       Тсуккишима тут же слышит запах до омерзения знакомого мужского парфюма, чувствует бугорки мозолей на чужой ладони, и его сердце пропускает удар.       У вселенной причудливое чувство юмора.       — Прошло столько лет, а ты все еще цапаешься с братом?       Тсуккишима медленно опускает руку и прячет телефон в карман толстовки, смотря исключительно перед собой.       — Я вижу ты меня теперь преследуешь?       Тот кривит губы в усмешке и пододвигается ближе, облокачиваясь на крышку ноутбука, который Тсуккишима собирался снова открыть, чтобы игнорировать навязывающего свое общество собеседника. Катастрофа. Ночной кошмар. Куроо Тецуро.       В голове болезненными вспышками пробегает последний год старшей школы: пропитанная потом форма, скрип кроссовок, липкие поцелуи в незапертых раздевалках и небрежные ухаживания. Куроо бесцеремонно уже весь укладывается на ноутбук Тсуккишимы и щурит красивые глаза, расплываясь в довольной улыбке.       — А чего один? Где твой веснушчатый подающий?       Тсуккишима медленно считает до десяти и обратно, прижимая язык к небу чтобы не вцепится зубами в утыканную сережками-гвоздиками ухо Куроо и не оторвать его. Никто не имеет права говорить о Ямагучи так небрежно. Особенно он.       Куроо с игривым огоньком в глазах наблюдает за тем, как Тсуккишима изо всех сил пытается держать себя в руках.       — Я команду свою привёз на тренированный матч с Карасуно. Такая ностальгия, а? А тут и ты оказался, причем один. Судьба Богиня так щедра на приятные сюрпризы. – Куроо театрально вздыхает и делает глоток уже застоявшегося американо Тсуккишимы.       — Куроо-сан, вы уже взрослый человек и до сих пор ведете себя как мальчик со двора. Я пойду.       Тсуккишима резким движением забирает свой ноутбук, отчего голова Куроо приземляется на стол, и торопливо встает. Он с силой сжимает телефон в кармане и даже мысленно благодарит Куроо за то, что тот не позволил ему его разбить. Позвонить доктору. Сейчас. И поехать в Токио ближайшим автобусом. Не забыть покричать на Акитеру напоследок, этот пункт неизбежен.       Но Куроо внезапно хватает его за запястье и тянет на себя. Тсуккишима рвано выдыхает от неожиданности и все внутри него переворачивается и замирает, когда он оказывается на чужих коленях.       Он сглатывает, потому что готов позорно разрыдаться прямо сейчас.       — Ну Тсукки, не помню чтобы ты был таким холодным. Разве сейчас тебе такого не хватает? Ямагучи пополам сломается если его не так тронуть, не то что…       — Сука, повтори.       Тсуккишима резко поднимается на ноги и чувствует как сильно дрожат его руки. В груди всё сжимается в отвратительную ноющую боль, а поперек горла колючей проволокой застревает горечь невыплаканных слёз. Однако вместе с этим у него вскипает кровь и он готов сломать Куроо руку прямо сейчас и прямо здесь. Если он выплюнет еще хоть одно слово…       — Говорю, все еще не могу поверить, что ты променял меня на анорексичку.       Звон в ушах заглушает крики других посетителей, когда Тсуккишима разбивает ноутбук об голову Куроо.

.

      Ямагучи замирает с красным маркером в пальцах и с внезапно окатившей тревожностью оглядывается на барабанящий окно дождь.       — Хочешь закрою шторы? – осторожно спрашивает Кенма, склоняя голову вбок, чтобы заглянуть Ямагучи в лицо, но тот качает головой и лишь улыбается, после возвращаясь к прорисовыванию бутонов камелии поверх чужих шрамов.       Палату за час вычистили до скрипящего блеска, а от свежего постельного белья приятно пахло мылом. Волосы Ямагучи были еще влажными и сам он сидел разморенный от теплого душа. Парадоксально, но в своей серой и тусклой палате ему было спокойно даже в летний дождь. Живот еще болел после недавнего резкого потрясения, но после него он даже смог выпить бульон с рисом и поесть пару яблок. И Кенма находился рядом даже когда грязного рыдающего Ямагучи отмывали от собственной рвоты.       Ямагучи заканчивает последний лепесток и откидывается назад, чтобы полюбоваться своей работой. Кенма весь исполосован ровными шрамами, обмотан бинтами и заперт в своем теле, а у Ямагучи есть большой набор пестрых маркеров и невероятное рвение эти бинты разматывать.       — В этот раз аккуратней получилось. – довольно тянет он, когда Кенма с мягкой улыбкой рассматривает свою руку.       — Хитоке-сан тоже нарисуй как-нибудь. Она так заглядывается, верещит каждый раз как в первый.       Ямагучи звонко смеется и складывает маркеры обратно в сумку, после закидывая их под кровать.       Прошло уже больше месяца, но он ощущает себя так, словно всю жизнь находился здесь. Его лечение проходит в бесконечных американских горках, доктор Сугавара в его глазах уже казался родным отцом, а доктор Киёка – матерью, что очень забавным; он перестал чувствовать себя поломанным и неправильным, окруженный людьми, которые борются, и даже теми, кто сдался, ведь все они понимали его и друг друга лучше чем кто либо за пределами этих стен. И есть Кенма.       Вот только теперь Тсуккишима так сильно выбивался из его картины нынешнего «дома». Только попав сюда Ямагучи понял, что Тсуккишима нормальный и поэтому совершенно другой. И также Тсуккишима не явился когда он получил разрешение принимать посетителей. Тсуккишима даже перестал писать доктору Сугаваре, насколько Ямагучи понял из его мутных попыток отшутиться. Сегодня пошел дождь, но Тсуккишимы все еще нет. Но Ямагучи перестал плакать каждую ночь, ведь цифры на весах словно улыбались ему в ответ.       Ямагучи любит Тсуккишиму достаточно сильно, чтобы только искренне порадоваться тому, что тот его отпустил и вернулся в свой полноценный мир.       И когда-нибудь Ямагучи его догонит.       — Тсуккишиму вероятнее всего гложет чувство вины и он считает, что так лучше для твоего лечения. – внезапно говорит Кенма, заметив как глубоко задумался Ямагучи. – Я после госпитализации Шоё два месяца в глаза ему смотреть не мог.       Ямагучи тянет губы в слабой улыбке и забирается на край кровати, кутаясь в пушистый махровый халат.       — Тсукки такой глупый в своей самоотверженности. Ведь мне для счастья достаточно самого его присутствия, а он все норовит отдать вообще всё и еще больше.       Кенма прячет яркие камелии, закатав рукава обратно, и присаживается рядом. Дождь стихает, оставляя после себя мокрые разводы на стекле.       — Знаешь, я уже забываю как всё было до того как… на меня стало больно смотреть. Наверное мы были отвратительно счастливыми и все вокруг скрипели зубами от зависти. Кенма, а может меня сглазили?       — Тогда и меня тоже.       Они тихо смеются, а после повисает долгое молчание. Кенма развязывает маленький хвост и проходит пальцами по сухим кончикам.       — Твоего Тсуккишиму очень беспокоили мои волосы. Я все равно не добьюсь рыжего как у Шоё. Может вернуть свой?       Кенма оборачивается на затихшего (и уже сопевшего) Ямагучи и его взгляд смягчается. Он осторожно перекладывает его голову на подушку и накрывает ноги покрывалом.       Тсуккишима криво усмехается своему отражению в зеркальце заднего вида патрульной машины и слизывает ранку с губы.