нирдош на пальцах

давай поиграем на гитарах серфпанк и представим, что мы никогда не будем грустить

      Мудакот ковырял пальцем дырку на колене в уебищных колготках в мелкую сетку. От дырки по краям расползались рваные стрелки. — Я похож на трансвестита, а, — это был не вопрос, но Сахарок все равно безразлично пожал плечами. Он пялился в белый высокий потолок, покрытый паутиной и трещинами. Сашка положил подбородок себе на колени, свесил убитые блондинистые волосы на глаза и скосился ими. Как последний тип, ага. — Ну, че ты, — он полез костлявыми пальцами, на которые Наташка нацепила кольца — настоящие, не проволочные — под огромный грязно-бежевый свитер. Сахарок скривился и залез пальцами в глаза, растирая кривую подводку. — Отъебись.       В другой комнате хрипел кассетник Наташкиных родителей, которые коллекционировали всякое дерьмо. Особенно пластинки. Мудакот разбил одну в прошлом году, Наташкина мать даже не заметила. Она прикольная у нее была, черные сальные волосы, рюкзак какой-то за плечами. Достойная маманя, короче. Только родила вообще невовремя, ну.       Наташка ввалилась в комнату, пошатываясь на длинных ногах, и заржала. В ее пальцах крошилась сигарета, потому что у нее не было ни одной зажигалки из этих пластиковых, с нарисованными размалеванными бабами, как в дешевых мужских журналах. Пятнадцать рублей в любом ларьке, сальные, с пятнами. Сашка знал это, как прописную истину. Наташка промычала что-то сквозь сжатые сухие губы со стершейся помадой и поманила их пальцем. Короткие ногти были выкрашены обколупанным черным лаком. Мудакот встал с дивана всеми костями и вывалился в коридор.       Он нихуя не отсекал. Это было, в принципе, его обычное состояние. В прихожей врезался в вешалку, свалил на пол чью-то огромную куртку с цепями и карманами, в которых можно было повеситься. Цепи загрохотали по полу, как мешки с костями. Сашка хрипло рассмеялся и провел обкусанным ногтем по шее, прислоняясь к обоям в какой-то мутный горошек. У Наташки был день рождения.       В прихожей валялись лужи и какая-то размазанная баба с розовыми волосами, похожими на кислотную жвачку. Ее звали Юлькой, что ли, на два года младше Юрчека и Наташки. Мудакот сел рядом с ней, вытягивая длинные запястья с дурацкими браслетами, Юлька зашевелилась и хрипло заскулила. Она положила мокрую горячую ладонь на его колено и залезла пальцами в дыру, царапаясь наращёнными ногтями. Мудакот даже не помнил, чьи это колготки.       Юлька уткнула круглый подбородок ему в колени и засмеялась туда, щуря глаза так, что сразу было понятно — ни черта у нее в голове не осталось, неа. У Мудакота от ее дыхания что-то свернулось в животе и натянулось, как ржавая пружина, такое, что можно было рукой пощупать — оно проступало под кожей. Юлька уткнулась щекой в его шорты — что-то горячее натянулось еще сильнее. До боли. Сашка перевел мутный взгляд на соседнюю комнату и схватил Юльку за волосы.       Как Кейси. — Блять, отцепись, — Сахарок выпутал его пальцы из своих волос, горячих от выпрямителя. Сашка ненавидел когда он так делал, но Сахарку было плевать. Он жевал розовую жвачку с приторным вкусом напротив зеркала, хлопая глазами. Один в подводке. Другой нет. Маманя свалила еще со вчерашнего утра.       Мудакот стоял сзади в одних трусах и лыбился, как идиот. Мерзкий такой тип с мокрыми повисшими волосами, торчащими во все стороны, проволочными кольцами и кучей пирсинга, особенно на губах. Сашка взял его мокрыми ледяными пальцами за шею и потянул к себе. Кейси зажмурился. — Не трогай меня, — Мудакот вжал кольца в его губы и засунул язык ему в рот. Стукнул зубами, типа, ему и самому не хотелось. Сахарок прикусил его язык, шлепая тяжелыми веками, столкнул зубы. Кольцо в верхней губе раздирало десна. — Не ной, — он ткнул пальцем под растянутый свитер. Кейси вытолкнул языком что-то из-под зубов. — Пошел ты.       Мудакот сел на край ванной и сунул длинную костлявую ногу в колготки. От проволочных колец по ним поползла огромная дыра с рваными краями, от которых расходились стрелки, как у ночной бабочки. Приторно-розовые волосы Кейси вымывались у корней и висели мерзкими сосульками, которые Мудакот путал пальцами, хотя Сахарок отталкивал его руки. Сашка потом нацепил какие-то шорты, в сентябре, ага, чтобы не замерзнуть.       Мудакот сунул Наташке блок нирдоша из индейского магазина.       Кейси — две поцарапанных пластинки. Типа, они редкие — маманя с сальными черными волосами вешала такие на стену прямо в обложках.       Юлька путалась в ногах и уронила вешалку.       Антон повесил на нее огромную куртку с цепями; на Юльку, в смысле.       Юрчек хлопнул Кейси по плечу и ухмыльнулся: — Классные колготки, че, — Кейси стряхнул его руку. — Какая разница.       Потом Наташка опрокинула пакет с соком и начала ставить кассеты в старый магнитофон своей мамани. По комнате плыл зеленоватый дым, а пятиэтажки за окном начинали мигать светло-желтыми лампами, как огромными глазами. Погода была мерзкая, правда. Потом они пошли танцевать и разбили торшер. Потом пропала Юлька. Она пошла к этому, ну который в ларьке напротив, Сашка постоянно забывал, как его там зовут. Он продавал дешевое пиво и каких-то потасканных вареных креветок.       Потом они чистили креветок, когда вернулась Юлька, Сахарок сидел на диване и слушал, как в кассетнике что-то скрипело вместо музыки. Наташка говорила, что это и есть музыка, но Кейси было все равно, потому что Мудакот навис над ним, прислонился волосами ко лбу. Они только отросли, на самом-то деле, а он опять хотел вплести в них дреды и остаться таким же жалким. Кейси отвернулся. Сашка влажно провел языком по его шее от которой за версту несло банановыми духами. «Тошнит от тебя» — «Да ладно» — «Да конечно. А то я не чувствую». Духи горько сели на языке и забились в какие-то трещины.       Кейси сунул голову между коленей и сплел пальцы в замок. Он дышал себе в свитер. — Э-эй, — громко позвала Юлька, приподнимая голову. Ее волосы висели у Мудакота в руках, как длинные розовые веревки. Сашка перевел расфокусированный взгляд на кухню.       Антон тискал Юрчека, прижав его задницей в серых потасканных джинсах к подоконнику. Он сунул пальцы в караманы этих джинс, его язык у Юрчека в глотке — все как всегда. Мудакоту стало смешно: этот тип затирал, что не гей, всякий раз, как его припирали к стенке. А теперь он приперт во всех смыслах, и Антон зажимал его, как в сопливых фильмах, а рыжие волосы Антона щекотно ерзали по лбу. Мудакот это знал из-за Кейси.       Они лизались, как все обычные пары — типа, не как они с Сахарком, сталкиваясь зубами и так лениво, как будто обоим влом. Мудакот от такого тащился. — Пошли, — он резко одним движением встал, получилось не очень. Его шатало. Юлька повисла на нем, как мешок дерьма, а он втолкнул ее в заполненную дымом комнату и прижал к шкафу. — Ты че.? — Юлька тоже была из тех, кто «не блещет». Немного размалеванная, на губах приторно-шелушащийся вкус помады, глаза в подводке, как у Кейси. Настоящая девчонка, понимаете? Мудакот прижался к ней, упер лоб в ключицы. От Юльки пахло духами и дымом. — Эй, типа, — он позвал ее самым жалким голосом, похожим больше на шепот. Сам не понял, как так вышло, но вышло и все. Лучше все равно не получилось бы, — Поцелуй меня.       Юлька прижалась к его кольцам, повисла на шее, руки сцепились в замок под хрип кассетника. По полу плавал дым от Наташкиного нирдоша. Антон и Юрчек лизались в кухне. Натянутая в животе пружина горячо сомкнулась — Сашка почти почувствовал, как она взрезала кожу и пропала. Ничего не осталось. Ни боли, ни тяжести. Мудакот попробовал столкнуть ее зубы, но Юлька как-то шевельнула языком, и у него ничего не вышло. Вообще ничего, ага.       Кейси смотрел на это, сунув руки себе под свитер.       Потом Наташка вспомнила, что у них есть пляж. Такая длинная штука, заполненная грязным серым песком и мусором, где никогда не было ни души. Море серо плескало на него воду с бензином и выплевывало водоросли. Это Мудакот помнил, а еще серое сумеречное небо, изрытое, как канавками, силуэтами птиц. Около пляжа стоял охранник, весь такой в черном, типа крутой. Антон начал его задирать сразу же. — Эй! Эй, ты! — охранник не оборачивался, — Да ты же, ну! Помаши папочке!       Наташка дернула его за рукав. Антон тащил на себе Юрчека, поэтому то и дело заваливался куда-то вбок, размахивая свободной рукой. — Эй, большой мальчик, давай! Как тебя, э? Витя! Саша!       Юлька засмеялась, путаясь в ногах и увязая в песке. — Саша — это вот он, — ткнула ногтем в Мудакота. — Ааа…       Наташка полезла в воду, а потом трясла мокрыми туфлями-лодочками, которые расклеивались так, будто были картонные. Сашка упал на песок и запрокинул голову вверх. На небе сквозь серый сумрак резались звезды. Ему казалось, что этот серый песок забился в глаза, а Сахарок лег рядом, почти совсем близко. — Я, это, — он скосил глаза на Мудакота и ткнул его под ребра, — По-моему, не гей. Прости и все такое. За то что, ну, за то, что…       Сашка хрипло рассмеялся. — Это типа у тебя на нее бы встал? — он ткнул пальцем в размазанную Юльку, которую Наташка умывала водой из моря. Кейси посмотрел на нее сквозь пальцы. Прищурился.       Ничего. Пусто. — Нет. — А у меня встал, прикинь, — Мудакот рассмеялся. — Жалкий ты. — Знаю.       Сахарок запустил руку в волосы. — С тобой все равно целоваться прикольнее, — Сашка взял его холодные руки, царапнул кольцами. — Че, правда? — Правда-правда. А то бы я и говорить не стал.       Мудакот задрал одну ногу в берцах, спизженных у Юрчека когда-то давно, может, год назад после фестиваля, полез по карманам Сахарка за зажигалкой и хотя бы одной мятой пачкой нирдоша. Кейси тихо заржал, рассматривая огромные дыры у него на колготках. «Ты че, мне подрочить пытаешься?» — Да, — сказал Мудакот, вытаскивая ее, наконец. Кейси лег на его плечо, нос уткнул в острое ухо, — Ага.