light at the end.

            Дни идут своим чередом, но Сокджин не возвращается вопреки своему обещанию обязательно заглянуть еще разок, и Чонгук не понимает, почему его так беспокоит этот факт. Сокджин часто появлялся в его квартире, в основном, когда Гук мыл посуду, и это жутко бесило, но Чонгук… отчего-то скучает по жнецу или просто по его неординарности. Он правда ждет его, это так странно, ведь, по идее, он должен обсираться от страха от одной мысли о жнецах, но нет.       Сокджин о своей работе рассказал немного, да и Чонгуку не особо хотелось о таком знать, но, как Ким говорил, он не убивает, а просто направляет души. Может, есть такой особый автобус с конечной в загробном мире. Или поезд. Или лодка. А может, если человек совершил в жизни что-то плохое, до того мира ему своим ходом добираться. Жнец сказал, что не он судит людей, но, похоже, он к этому все же немного причастен.       А затем Джин заявляется как раз, когда Чонгук чистит зубы, и Чон тут же проклинает себя за то, что когда-то по этому существу скучал.       — У меня зубная паста закончилась, — говорит Сокджин, пока Гук откашливается от пены. У Кима в руках зубная щетка, а на нем самом темная шелковая пижама с принтом вроде овечек, облачек, а может альпак, Чонгук не различает. Ему слезы от кашля глаза застилают.       — Какого хуя, — выдавливает он. — Ты знал, что я чищу зубы?       — Не, это совпадение, — Сокджин чуть наклоняется, примечая лежащую у раковины зубную пасту. — Какой маркой пользуешься? Она отбеливающая, против налета?       — И часто такое теперь будет происходить? — перебивает его Чонгук, наблюдая за тем, как Сокджин подходит, чтобы взять пасту. — Ты будешь просто появляться здесь в любое удобное для тебя время?       — Ну, по сути, — Сокджин пожимает плечами и засовывает зубную щетку в рот, смотря прямо в глаза Гуку. — Есть в нас что-то особенное, Чонгук. Ты видел меня, когда, по идее, никто видеть не должен.       — Уйди, прошу, — многострадально просит Чонгук. Сокджин щурит глаза в улыбке, обхватив губами щетку.       — А поцелуй на ночь?       — Можешь получить пинок под зад на ночь, — ворчит Чонгук. Сокджин смеется с закрытым ртом, но все же исчезает.

⚚ ⚚ ⚚

            Всего за несколько месяцев присутствие-отсутствие Сокджина становится привычным.       Он заявляется случайным образом, в самые неподходящие моменты. Чонгук полагал раньше, что тот пытается понять, почему Гук его видит, но Джин… к этому не прилагает никаких усилий, просто вечно раздражает младшего, пожирая его хлопья или готовя для него обалденно вкусную еду. Иногда он заглядывает к Чонгуку, спрашивая, какую футболку лучше надеть. Иногда одалживает у него зубную пасту, просит поцелуй на ночь и смеётся над смущённым Чоном. Он предлагает Чонгуку называть его хёном, а сам до сих пор в шутку зовет его малышом.       Хотя и сам Гук о том, что интересен Джину лишь из-за необычной способности видеть невидимое, забывает, ровно как и о том, что как только тот причину узнает, исчезнет.       Он не может его в этом винить, потому что они правда будто просто проводят время вместе. Как друзья. Типа, да, его это заботит, на самом деле…       Чонгук спустя время замечает у себя дома кучу вещей, принадлежащих Сокджину. И его осеняет: он, вроде как, почти живет вместе с Жнецом, хотя самого переезда не было. Чонгук даже не знает, что чувствовать.       Сокджин привносит в его дом тепло. Несмотря на его работу, он просто полон жизни.       Чонгук думает, что даже не особо возражает такому развитию событий.       — Плати за аренду, — как-то говорит он Джину.       — Я же не сплю здесь, — отвечает Сокджин, а затем добавляет, он же мудак, как никак: — Или ты так пытаешься мне намекнуть, что хочешь, чтобы я спал здесь?       Чонгук откидывает эту мысль куда подальше, в самую бездну Ада. Однако, Сокджин все же подловил его на мысли и посеял кучу сомнений в голове парня, и Гук теперь ненавидит его чуть больше.

⚚ ⚚ ⚚

      Зима сменяется весной, стоит выйти на улицу, как холод кусает за щеки, а Сокджина не было уже давно. Для него нормально не показываться пару-тройку дней, но прошли недели. Чонгук себе места найти не может, как не может и на паре сосредоточиться, и вообще устал думать, что с ним вообще не так. Жнецы, по идее, не могут контактировать с людьми, что если у Джина из-за Чонгука возникли проблемы? А в квартире холодно, тихо и как-то пусто.       Стоило бы сказать это вслух. Он даже не уверен, знает ли Джин, что Гук ждет его дома? Они всегда шутили, Чонгук отпускал много подколов на тему того, что жнец настолько бесит, что его давно пора было бы выпнуть. Стоило ему сказать. Он скажет, как только его увидит.       Но сказать что? Чонгук записывает разные варианты на лекции по истории искусств, на которую уже давно забил.

Ты не такой уж и плохой. Я тебя не ненавижу. Ты крутой.

      — Пиздец, дерьмо какое-то, — бормочет он себе под нос, нервно постукивая ногой и грызя кончик карандаша.

Мне нравится, когда ты рядом. Мне нравишься ты.

      Он смотрит на последнюю фразу, лекция проходит мимо него, он вновь царапает карандашом по бумаге.

Я хочу, чтобы ты вернулся. Хочу, чтобы ты остался. Хочу, чтобы ты спал со мной. Я хочу жить с тобой так долго, как только смогу. Я влюбляюсь в тебя. Я же могу? Мне это можно делать? А ты можешь полюбить меня в ответ? Полюбишь?

      В тот день Сокджин уже ждёт его на лестничной площадке, Чонгук видит его, только выйдя из лифта, ощущая до отвратного сильный приступ жалкого счастья. А затем приходит нервозность, сжимающая кулак на ремне сумки, пока сам парень подходит к жнецу.       А затем забывает все приготовленные бессонными ночами речи, понимая, что что-то не здесь не то.       Странно, что Джин ждет вне квартиры, как минимум. Обычно тот спокойно врывался к нему. На жнеце черное пальто и аура та самая, устрашающая, напрягающая, но вовсе не оттого, что он сосредоточен на работе и собственном профессионализме, скорее потому что он несчастен. Он смотрит на Чонгука, как тот подходит ближе, и во всем виде жнеца читается эта мягкость, грусть и будто готовое вот-вот разбиться сердце.       Чонгук замедляется, останавливается в метре от парня и отказывается подойти ближе. Сокджин также не делает шаг навстречу, он смотрит на Гука секунду, запоминая все детали, будто больше никогда не сможет увидеть парня вновь.       — Я пришел попрощаться, — говорит он немного натружено, еле подбирая слова. — Я не могу больше приходить к тебе. Это наша последняя встреча.       Чонгук может только пялиться на него, слова не вырываются — в горле пробка из чего-то неприятно колючего, словно цветущие розы в груди пробиваются шипами наружу.       — Я понял, почему ты можешь меня видеть, — продолжает Джин. Ах. О, точно. Это и было причиной всех их встреч.       — Я не хочу это слышать, — вырывается у Чонгука, он сжимает ремень сумки крепче, зрение начинает потихоньку размываться в потоке слез. Его собственный голос режет уши жутким отчаянием. — Мне плевать почему, как, главное, что вижу. Прошу…       — Я рад, что повстречался с тобой, — прерывает его Джин, и Чонгук проглатывает слова, с жалким всхлипом сдерживая рыдания. Он прижимает тыльную сторону ладони ко рту, смаргивает жжение в глазах, мокрыми ресницами спускает слезу за слезой. Сокджин поникает головой, на секунду сжимается от боли, но все же надевает маску уверенности обратно. — И хоть я не могу остаться, я счастлив, что смог узнать тебя хоть немного, — он приостанавливается, а Чонгук старается скрыть трясущейся рукой позорную слабость. — Я знал много людей, Чонгук. Проходили десятилетия, века, и я забывал их, но тебя я запомню, даже спустя тысячу лет я буду рад, что ты скрасил мое существование хоть на миг.       Чонгук зажмуривает глаза, позволяя слезам крупными каплями скатываться по щекам.       — Надеюсь, тебя впереди ждет счастливая жизнь, Чонгук, — говорит Джин так мягко, едва шепотом. — И надеюсь, что мы встретимся вновь, но только спустя много-много десятков лет.       — Не уходи, — давит Чонгук, но, открыв глаза, обводит взглядом пустой коридор.

⚚ ⚚ ⚚

            Он пытается злиться на Джина, ненадолго даже получается себя в этом убедить, даже линии на холсте выглядели агрессивно. Учитель даже похвалил его за изменения в стиле, тот стал более грубым. Как-то так.       Но больше всего остального он злится на себя за то, что был Джину интересен вовсе не из-за личных побуждений. Злился за то, что… твою же мать, за то, что влюбился. Кто, блять, вообще в жнецов влюбляется? Они, наверное, априори любить не могут, хотя даже если могли бы, с чего бы им влюбляться в человека.       Он ходит домой крюками, не горя особым желанием возвращаться в пустую квартиру. Он пинает заледеневшую гальку у берега реки под крики скользящих по такому же ледяному грунту птиц. В наушниках играет что-то меланхоличное про конец падения, но не потому что Гуку грустно, у него просто весь плейлист такой. Он с пинком так сильно зарывается мыском в землю, что камешки, вылетевшие под его ударом отлетают аж до самого начала моста.       — Привет, — перебивает музыку отдаленно знакомый голос. Чонгук останавливается, чтобы снять наушники, и тут же оборачивается, удивляясь. Ну, что же, перед ним жнец, но не тот, которого хотелось бы увидеть. Чон смотрит на Юнги с какой-то пустотой во взгляде, а тот в своем черном пальто и шарфе выглядит таким маленьким, засунув руки в кармашки, кошачьими глазами вперившись в младшего. — Теперь эти камешки знают свое место, да?       — Зачем ты пришел? — резко спрашивает Чонгук, вызывая у Юнги вздох.       — Слушай, я не прошу тебя меня холить и лелеять, но поимей немного уважения, — пальцем он поддевает краешек шарфа, открывая лицо полностью. — Я просто хочу поговорить. Ты не против? — когда Чонгук молчит уже неприлично долго, он приподнимает бровь и огрызается: — Пожалуйста?       — Ладно, — говорит Чонгук. Юнги указывает на скамейку у побережья, и Чон неохотно усаживается на нее, жнец умещается рядом.       — Меня никто не видит, — говорит Юнги. — Может тебе наушники надеть, чтобы выглядело, будто ты в телефоне засел? — Чонгук слушается, выключает музыку и ждет, пока Юнги не начнет разговор, а тот переходит сразу к делу. — Я знаю, что ты хочешь, чтобы Сокджин вернулся.       — Да не особо, — бесцветно отвечает Чонгук. Но это лишь прекрасно отрепетированная ложь. — Он просто хотел узнать, почему я его вижу. Он узнал, он ушел, вот и конец истории. У него нет причин возвращаться.       Юнги вздыхает так заебанно, что Чонгук невольно обращает на него свой взгляд.       — Он узнал это давным-давно, — говорит жнец. — Он понял спустя где-то две недели, так что ошивался он у тебя совершенно не по этой причине.       — Что? — только и может промямлить Чонгук, Юнги смотрит на него своим не читаемым взглядом.       — Узнать было не так уж и сложно, в конце-то концов. Жнецов могут видеть только те, — говорит он, — кто уже сталкивался с ними в прошлом. — Чонгук открывает рот, но и звука выдавить не в силах. Юнги, забавляясь, смотрит на него секунду, но затем переводит взгляд к реке. — Ты, скорее всего, был еще ребенком тогда, потому и не можешь вспомнить. Ты вряд ли даже понимал, что это не человек. Мы к детям приходим в виде чего-то, что их не напугает: собаки, кошки, кролики там.       — Я никогда… Я никогда не попадал в аварию или что-то вроде…       Юнги мотает головой.       — Тебе вовсе необязательно быть на волосок от смерти. Мы называем это девиацией, довольно редко, но случается и такое. Все во вселенной соединено, можешь представить эту связь в виде единой нити. Все идет к одной цели, так что когда что-то, какая-то небольшая деталь выпадает с общего пути, нить начинает извиваться. Все выходит из колеи, к примеру, машина, что должна была сбить тебя, проедет в полметре от тебя, а может ты увидишь что-то, остановишься и не упадешь с обрыва, размозжив себе голову… Ну, ты понял. Многие называют это "эффектом бабочки". Такие небольшие изменения на наш список не влияют, так что жнец так или иначе к тебе приходит. Конечно, мы ничего не делаем — нельзя забирать душу живого, но после этого человек сможет нас видеть.       Чонгук окончательно запутывается.       — Тогда… Почему…       Юнги скользит взглядом по речной глади, а может и за птицами наблюдает.       — Он когда-нибудь рассказывал тебе, почему были придуманы все эти запреты насчет встреч и общения с людьми?       — Нет, — шепчет Чонгук, Юнги и сам замолкает ненадолго.       — Однажды кто-то привязался. Жнец в человека влюбился, а когда имя смертного появилось в списке, то он не смог отпустить. Он попытался задержать душу, а это по сути худшее, что… может сделать жнец. Когда душа застревает на этом этапе, ей не к кому обратиться, никто им не в состоянии помочь, она обращается в душу заблудшую… Призрака, если говорить простым языком, — он говорит тихо и мягко, без интонирования, но Чонгук цепляется за каждое слово, впитывая его в себя. Юнги облизывает губы и продолжает: — Когда влюбляешься… кажется, что готов провести с человеком вечность, но такую судьбу выбирать не стоит, поверь.       Чонгук сглатывает, думая, было ли это причиной того времени, что Сокджин провел с ним, или того, что он ушел. Скорее всего, верны оба варианта.       — Почему ты рассказал мне все это? Почему… Почему ты вообще пришел?       Юнги зарывается лицом в шарф, до Чонгука запоздало доходит, что тот попросту стесняется.       — Я правда считаю, что привязываться к людям опасно, — говорит Юнги. — Но мне кажется… Джин-хён не прав. Мы не люди, но… мы тоже существуем, мы тоже пытаемся выжать что-то полезное из этого, мы тоже можем испытывать чувства, мы ошибаемся и на ошибках этих учимся. А пришел я… потому что чувствовал себя виноватым. Это я говорил ему, что все это плохая затея, думаю, я мог повлиять на принятое им решение. Я хотел, чтобы ты понял, почему он так поступил, и, может, простил бы его? — он выдыхает в шарф и оборачивается к Гуку, смотрит на него, как раньше порой смотрел Джин, прямо в душу. Скорее всего, это какая-то особенность жнецов. — Я знаю его слишком долго, Чонгук, дольше, чем ты вообще можешь представить, но никогда не видел его таким счастливым, как когда он был с тобой.       Чонгук смотрит на Юнги, на то, как он встает, отряхивает одежду, а затем вновь обращает взгляд к младшему.       — Я рассказал тебе все это потому, что знаю… что, когда придет время, Сокджин тебя отпустит. Он сделает это из-за того, что правда любит тебя, знает, что так лучше.       И через секунду только Чонгук сидит на скамье под крики птиц, Юнги исчез бесследно.

⚚ ⚚ ⚚

            И все решается, не сразу, конечно, не через пару дней, но однажды, когда Гук возвращается с вечерней пары, из кухни раздаётся тихое шипение, кто-то спокойно хозяйничает на ней, а в воздухе витают те же ароматы и запахи, что были, когда Джин впервые взялся за готовку в этой квартире. «Ах, — думает Чонгук. — Когда это стало ассоциироваться с домашним уютом?»       Он тихо стягивает с себя куртку, опускает пакеты на пол и шагает к кухне. Сокджин, как всегда, утопает в пастельно-голубой толстовке, заставляя Чонгука влюбляться еще сильнее. У него было слишком много времени подумать и поразмышлять о том, кто они, что это все значит, что будет в конце, но отчасти даже забавно, что все эти мысли сейчас канули в Лету.       Сокджин тут же замечает парня и оборачивается к нему.       — Привет, — говорит он мягко и неуверенно.       — Привет, — вторит Чонгук. Они стоят в тишине, Сокджин сминает пальцами края рукавов толстовки, а затем начинает:       — Я хотел сказать, что мне жаль…       — Я хочу, чтобы ты спал здесь, — громко прерывает его Чон. Сокджин озадаченно моргает, а у Гука в ушах собственное частое сердцебиение и кулаки сжатые так сильно, что ногти врезаются в кожу ладоней. — Не… Не только спать… Я хочу, чтобы ты ел здесь, принимал здесь душ, смотрел со мной фильмы и… э… Подожди, у меня записки были…       — Чонгук, — говорит Сокджин.       — У меня есть записки, — настойчиво повторяет Чонгук, разворачивается и идёт за бумажками, но забывает, где оставил сумку, он вообще думать сейчас может еле-еле, лицо горит от стыда, а перед глазами все размыто. Он проходит совсем немного, до середины гостиной, как его останавливают крепкие объятия, прижимающие к твердой груди, чужой нос утыкается в затылок. Чонгук утирает рукавом глаза и тихо охает.       — Не думаю, что тебе так нужны записки, — нежно говорит Джин. — Просто скажи, чего ты хочешь.       — Я хочу, чтобы ты остался, — шепчет Чонгук, а затем собирается с силами и со всей дури пытается оттолкнуть Джина. — Как ты мог просто взять и уйти? Почему ты ушел, я же хотел, чтобы ты остался, я думал, что никогда тебя не увижу…       — Прости, прости меня, — бормочет Джин в его шею и обнимает лишь крепче. — Я думал, что это к лучшему, но нет, это было дерьмово, я заставил тебя плакать, и ты плачешь сейчас… Хэй, не плачь, я готовлю курочку, мы можем поговорить обо всем, и я останусь.       — Ты останешься, — мурлычет Гук. — Хорошо… Хорошо.       Он разворачивается в руках Джина, смотрит решительно на покрасневшее, но тем не менее прекрасное лицо жнеца, обхватывает скулы ладошками и целует до потери ёбанного пульса. В этот раз Сокджин не исчезает, нет, в этот раз Сокджин тут же льнет к младшему, обвивает руки вокруг его талии и отвечает на поцелуй, набирая темп с каждой секундой.

⚚ ⚚ ⚚

            Утренние лучи солнца блестят на волосах Джина и спускаются волнами по его плечам так заманчиво, что Чонгук не может устоять. Он пытается передать эту красоту страницам скетчбука. Сокджин твердит, что вовсе он не ангел, но Гук в это до сих пор поверить не может, потому что он невозможно божественен, соткан из небесных лучиков, иначе и быть не может.       — Что делаешь, малыш? — сонно тянет Джин. Чонгук улыбается в свой скетчбук.       — Историю творю, — говорит он. — Впервые за все время запечатлеваю настоящего жнеца.       — Первое подлинное изображение, — отходя от сна выдыхает Сокджин, — а я тут голый развалился.       — Думаю, это даже к месту.       — Мне тоже так кажется. Нарисуй меня, как одну из своих французских женщин, — Сокджин закрывает глаза и тянется рукой к Гуку, проводя костяшками по его бедру. — Спасибо, что рисуешь меня нормально. Заебался видеть эти скелеты.       Чонгук прикусывает нижнюю губу, слушая серенады собственного сердца.       — Зато я приделал тебе косу, — мягко говорит он. — Прислонил ее к стене сзади, взгляни…       Для профилактики он получает подушкой по лицу, зато потом Сокджин вжимает его в кровать, и, да, Чонгук не против.