Не без грехов

      ㅡ Ты хоть постарайся его понять, сержант. Ему – особенно ему, – тоже пиздецки тяжело после всего… Этого, ㅡ Гэвин старательно избегает слова “изнасилование” и выглядит немного уставшим и немного злым, с другого конца кухни неприкрыто пялясь на напряженную спину Конрада, которого в настолько дерьмовом состоянии видел едва ли не впервые. Сколько он его знал и помнил, сержант Флетчер никогда не выставлял душевное личное напоказ, старательно переваривая все внутри себя без посторонней помощи. Он никогда и ни на ком не срывался. Всегда молчал и терпел, пережидая. И то, что происходило с ним сейчас – откровенно пугало, как всегда пугает нечто принципиально новое.       Конрада откровенно бесит то, что Рид называет его этим ебучим (безликим) “сержант”, то, что он выгораживает его брата, и то, как он размахивает руками, в шестой за вечер раз произнося одно и тоже, будто у него – Конрада, – мозгов недостаточно для того, чтобы понять все с первого. Конрад почти жалеет о том, что вообще приехал сюда: в носу свербит от сигаретной вони, джин неумолимо заканчивается, а секса явно что (опять) не намечается даже в теории; Риду интереснее лечить (ебать) ему голову, и его максимум – это злые, соленые от крови поцелуи, которыми он его встретил на пороге, да и те только потому, что Конрад настоял, впившись в него крепко и больно, и держал до тех пор, пока Рид не отпихнул его.       ㅡ О, так у тебя тоже есть брат грезящий вскрыть себе вены или обдолбиться до передоза? ㅡ не оборачиваясь, прохладно и самую малость токсично интересуется Конрад, сливая остатки джина в стакан и махом опрокидывает горькую, можжевеловую водку в глотку. Вкуса он уже не чувствует, лишь тепло окольцовывает грудь и кишки, кружа голову. Он дергает плечом и слышит, как Рид шумно и медленно выдыхает, наверняка закатывая глаза (Конрад ненавидит это) и цокая языком (и это он тоже ненавидит). ㅡ Ну, так вот и не еби мне голову, детектив, если не с чем сравнивать, ㅡ Конрад совсем не изящно оборачивается и вскидывает бровь, взглядом впиваясь в напряженное лицо Рида.       ㅡ Шел бы ты нахуй, Конрад, вот что. Ты, твой дебиловатый брат и вся эта полная хуев тачка ваших ебаных проблем. Окей? Пиздуй отсюда, ㅡ Гэвин зло щурит глаза, неожиданно спокойно (холодно) цедит слова сквозь зубы и сложив руки на груди, красноречиво указывает взглядом на дверь. Конрад весело усмехается и сплевывает горькой, водянистой слюной на серую кухонную плитку, отмахиваясь и поднимаясь со стула.       Конрад может его понять, а еще он может (действительно хочет) разбить его и без того потрепанную харю, но ему недостает сил – ни физических, ни моральных, – а задушенная алкогольной токсикацией рациональность из последних сил хрипит о том, что Рид, на самом деле, всего этого не заслуживает. Конрад небрежно накручивает шарф на шею (все равно, что удавка) и задумывается над тем, что в последнее время его неотступно преследует ощущение того, будто он умирает, но все никак не может сдохнуть окончательно. Поганое, пограничное чувство какой-то ебучей неопределенности – его подобное всегда бесило.       Конрад выходит (вываливается) из подъезда в темный и ветреный февральский вечер, отходит на пару метров, а после нестройно разворачивается на каблуках, вскидывает голову, слезящимися от холода глазами находя окна квартиры Рида и во всю глотку зло орет о том, что: “Гэвин Рид - убогий чмошник”, демонстрируя куда-то вверх длинные средние пальцы. Гэвин сверху орет ему о том, чтобы он “завалил уже свое ебало”, а какая-то визгливая девка грозится вызвать полицию – они вместе (почти одновременно и в унисон) шлют ее нахуй. На этом все и кончается. Где-то лает собака, шуршат вдали машины, над головой гудит фонарный столб, а свет в квартире Гэвина тухнет, ставя жирную точку во всем происходящем.       Конраду идти некуда: возвращаться домой он совершенно не хочет, Рид его выпер и обратно абсолютно точно не пустит, а проникнуть в здание Департамента без идентификационной карты он не сможет. На какое-то мгновение Конрад осознает насколько же ограничен его мир, а после практически сразу отпихивает эту мысль в сторону, плотнее запахивая совершенно не спасающее от холода пальто и шатким шагом ступает в потьма, чавкающие под его ногами скользкой слякотью. Возможно, будь он чуть менее самовлюблен и чуть более слаб, то скинулся бы башкой вниз с Амбассадора, но вместо этого он покупает себе несколько дешевых баночных коктейлей с джином, и тащится к лавкам на набережной, где берется планомерно и жалко травить свои печень и почки, пялясь на двоящиеся и расплывающиеся перед глазами мостовые огни над рекой Детройт. Алкоголь не спасает, но вгоняет мозг в тупую кому, отбивая всякое желание думать и рассуждать.       Время, кажется, перевалило далеко за полночь – у Конрада нет никакого желания уточнить это наверняка, – а он все сидит, стараясь игнорировать боль в вусмерть замерзших ушах, носу и ногах. За все это время он успел дважды опорожнить свой желудок в стоящую рядом с лавкой помойку, – из-за чего ко вкусу дерьмового коктейля добавился вкус такой же дерьмовой желчи, – и в очередной раз возненавидеть весь этот ебучий мир и отдельно взятых личностей. Конрад сжимает в пальцах недопитую банку и чувствует, как по пальцам течет едко пахнущий алкоголь, и вместе с тем чувствует, как в кармане судорожно вибрирует мобильный.       На дисплее отображается время (03:24 AM), два пропущенных вызова (от Рида) и одиннадцать сообщений (от Коннора).       Последнее отображающееся: [ м н е _ с т р а ш н о ].       У Конрада мерзко и больно сжимается сердце, а пальцы сжимают пластиковый корпус с такой силой, что тот едва не трескается. Конрад чувствует это – всепоглощающее и отчаянное желание сейчас же сорваться с места, но тут же насильно давит это в себе, не глядя удаляя всю ветку сообщений и смахивая уведомления о звонках. Он устал обо всем беспокоиться и за всех печься, как какая-нибудь ебучая Мать Тереза. Какой в этом смысл, если по итогу в дерьме неизменно оказывается он? Известно же куда выстлан путь благих намерений – так почему он вновь и вновь повторяет одну и ту же ошибку? Эта глупая, эгоистичная мысль почти пугает и вместе с тем неожиданно греет его. Телефон надрывается вновь и вновь до тех пор, пока Конрад не отключает его окончательно, стараясь не вчитываться в строки сообщений.       Ему должно быть все равно. Абсолютно плевать и просто похуй. Должно же, обязательно должно, иначе никак.       Он выдерживает навскидку десять с лишним минут, а после поднимается на одеревеневшие ноги и идет. Возвращается. Потому что зовут, и еще потому, что на самом деле ему совсем не плевать, никогда не было и уж точно не будет. Это его благословение и его же проклятие.       Коннора он находит неожиданно сидящим на диване в гостиной. Конрад замирает, пошатываясь и недоверчиво всматриваясь в сжавшуюся и недвижную фигуру. Тусклый, доносящийся с улицы свет голубыми и белыми пятнами ложится на обнаженное, бледное тело. Коннор смотрит на него и зрачки у него до черноты глаз широкие – Конрад не видит этого, но знает и чувствует кожей, как всегда умел. Это пугает, заставляя вздрогнуть и отвернуться, чтобы не видеть – не всматриваться в эту Бездну. Он тяжело опирается плечом о стену, стаскивает с ног выпачканную обувь, стягивает шарф и стряхивает с плеч капитально заросшее грязью пальто, которое на удивление (это совсем на него не похоже) небрежно сваливает в угол бело-серой грудой кашемира.       Конрад выглядит дерьмово: перепачканный слякотью и грязью, неряшливый, основательно провонявший табаком, холодом, алкоголем и желчью, со всклоченными, растрепавшимися волосами и разбитыми бровью и губами – в целом он представлял абсолютно не привычную и настолько же жалкую картину, которой добился самостоятельно, сначала надравшись до неприличия, а после – по пути домой, – сцепившись с какими-то мудаками в неравном бою трех на одного. Конрад не слышит брата, но чувствует его и вздрагивает вновь, в очередной раз проклиная манеру и умение Коннора передвигаться бесшумно. Темный, внимательный взгляд прожигает затылок и Конрада ведет и мутит, потому что, стоит признать, он совершенно отвык. Отвык чувствовать Коннора настолько близко. Отвык видеть его так четко. Отвык от того, что тот может вести себя сравнительно нормально, и не пытаться по вертикали взрезать вены. Коннор молчит и смотрит, шумно потягивает ноздрями воздух и так же шумно фыркает.       Когда Конрад чувствует прикосновение к своей спине (ровно между лопаток) его прошивает до самого затылка и рефлекторно толкает к стене, заставляя крепко прижаться к ней и затравленно обернуться. Коннор одергивает руку и смотрит на него с туповатой, наивной растерянностью, делая несколько шагов назад. У Коннора впервые за несколько недель настолько чистые глаза. У Коннора дрожит нижняя губа, судорожно дергается кадык и он все пятится, пока не врезается своим нагим, изломанным телом в край дивана. Коннор выглядит слишком (слишком, блять) беззащитным, а Конрад понимает, что он проебал кое-что дохуя важное, чего на самом деле ждал так долго (все это ебучее время). Его тошнит. Он наблюдает за тем, как Коннор спешно убегает обратно в спальню, нещадно грохая дверью (как она еще с петель не слетела), а Конрад медленно проезжается спиной по стене и зарывается пальцами в волосы, до боли сжимая их, скалясь и беззвучно давясь ставшим поперек глотки горьким и липким комом, из-за которого в глазах становится горячо и влажно.       Он опять в дерьме, как обычно один и как обычно единолично. Кому расскажи, ему тут же скажут, какой он бездушный и безмозглый моральный урод, раз позволил себе нечто подобное. Скажут и даже не задумаются над тем, что у него в душе творится. Потому что всем плевать, потому что жертве обстоятельств (несмотря на то, что жертва сама сунулась на убой, заранее обо всем зная и догадывась) всегда сочувствуют в большей степени, возводя ее раны и состояние в абсурдный абсолют. Тоска сменяется болью, боль – гневом. Конрад давится мерзкими ему рыданиями и утробным рокотом, поднимаясь на ноги и шатко бредя к двери в спальню. Он кладет на нее ладонь и прижимается лбом, слыша задушенный плач в глубине комнаты, и бьет по деревянной поверхности так крепко и сильно, что запястье прошивает резкой болью и что-то под кожей хрустит и лопается.       ㅡ Мне тоже больно, лицемерный ты ублюдок, ㅡ задушенно шипит Конрад, стряхивая все маски и отпихивая все бумажные ширмы. Сухой его, шелестящий голос столь честен и до остроты искренен, неожиданно открыт и надрывен, что звучит не шепотом, но звонким, отчаянным воплем. Ему тоже больно, больно, больно, больно, больно – просто он умеет терпеть подолгу, но всегда наступает момент, когда терпение заканчивается даже у самых сильных и хладнокровных, и вся эта гниль, весь этот зловонный гной и желчь всплывают на поверхность, выплескиваясь наружу тошнотворными и уродливыми массами откровенности. Он, блять, не хотел этого, не хотел ничего портить, не хотел ухудшать. Но неужели он не достоин хотя бы нескольких часов слабости, хотя бы одного ебучего послабления, хоть чего-нибудь, чтобы не тронуться умом окончательно?       Конрад не помнит того, как засыпает, зато остро ощущает момент пробуждения. Острая боль стальными кольцами стягивает голову, а обезвоживание сушит глотку, но полноценное похмелье в итоге обходит его стороной – его, как минимум, не ведет и ни мутит при малейшем движении. Лицо болит, подушка под ним и одеяло над ним влажные от пота, а висок и половину головы стягивает липкой, воняющей кровью пленкой. Конрад только и успевает подумать о том, что все происходящее кажется ему каким-то инфернальным и невыносимым пиздецом, прежде чем в его до боли восприимчивый мир канонадой врывается целый сонм оглушительных звуков и запахов. Голову простреливает болью, а горло сжимается от накатившей тошноты.       Он приподнимается на локтях, продирает болящие глаза и, приподнявшись над спинкой дивана, осоловевшим, мутным взглядом вперивается в источник звука. Коннор, сверкая бледными, худощавыми ягодицами снует по кухне и что-то делает. Кажется, это можно было бы назвать положительной динамикой, но Конрад не спешит с выводами – один раз он уже обжегся об это. А потом на него наваливаются воспоминания о минувшей ночи и он обваливается на подушки, беззвучно стоная и пряча лицо в ладонях. Нет, все-таки ему не показалось, и все это однозначный и полнейший пиздец, в заслуженности которого он искренне сомневается. Он не знает радоваться ли ему, плакать или злиться, зато уверен в том, что ему срочно нужно в душ, пока он не задохнулся от запаха собственного тела.       Конрад занимает ванную на бесконечно долгий час, отмокая и до красноты растирая тело мочалкой, бреясь, трижды чистя зубы и дважды полоща глотку ядреным ополаскивателем. Он просто стоит под потоком холодной воды, которую переключает на обжигающе горячую и обратно на холодную, и это помогает, отрезвляя и частично отгоняя головную боль. Он приводит свое лицо в порядок: через боль и шипение накладывает пару швов и заклеивает разбитую бровь, и покрывает верхнюю губу и область вокруг заживляющей, маслянисто пахнущей мазью. Ему приходится зайти в спальню (ему не нравится в этом сумеречном, кисловато и солоновато пахнущем мире скорби, в который его – мир этот, – превратил Коннор) и переодевается в свежее, только сейчас забрав влажные волосы к затылку, чувствуя себя (относительно) чистым.       Он обнаруживает Коннора на диване (опять), тот сидит с краю и пялится в картинку на беззвучно работающем телевизоре, прижимая к себе пропитавшееся потом одеяло, в которое время от времени зарывается носом и прикрывает глаза. Конрад брезгливо морщится и вместе с тем чувствует, как тепло и судорожно сжимается что-то в его груди, теплой волной скатываясь куда-то к потрохам, в низ живота. Он настолько долго и тщательно держал себя на коротком поводке, что теперь даже смотреть на Коннора кажется ему чем-то недопустимым и святотатственным, словно он может физически прикоснуться к нему взглядом, словно может растревожить и разбередить. Когда Коннор вскидывает на него взгляд (все такой же ясный) и сдвигается в сторону, Конрад подступает очень неуверенно и медленно, будто приближается к дикому, пугливому зверю. Он не может не замечать того, как сжимается Коннор, как он дергается и вздрагивает, но все равно заставляет себя сидеть на месте. Конраду хочется попросить его “не совершать над собой насилия”, но он молчит, принимая братский выбор. Во всяком случае никто не обвинит его в принуждении.       Конрад садится рядом – медленно и плавно, – с другого края и вперивается взглядом в экран, а после опускает взгляд на стоящую перед ним чашку. Его чашку. Коннор налил ему чая. Конрад осознает эту простейшую, казалось бы, мысль с какой-то тупой заторможенностью и на чашку смотрит так, будто та сейчас же должна его укусить. Ничего подобного, само собой, не происходит. Он отпивает. Чай крепкий, горький и вместе с тем до тошноты сладкий, но кофеин и глюкоза это то, что ему действительно необходимо, чтобы окончательно прийти в себя, и потому он отпивает еще, и еще, и еще, до тех пор, пока не чувствует тяжесть на своем боку и колене. Касания прижигают не хуже раскаленного прута. Конрад держит себя в руках и не дергается, хотя и чувствует, как все тело моментально взводится пружиной. Он забывает как дышать и потому начинает мерно считать про себя, при этом чувствуя себя полнейшим кретином.       ㅡ Коннор? ㅡ Конрад не сводит взгляда с телевизора, хотя уже и перестал понимать, что там происходит. Он старается не двигаться.       ㅡ Да? ㅡ Коннор аккуратно, на пробу трется о его плечо виском, и от этого простого жеста у Конрада волосы на затылке приподнимаются.       ㅡ Все хорошо? ㅡ он решает, что вопрос “что ты делаешь” или “зачем ты это делаешь” будут не столько неуместными, сколько грубыми, поэтому выбирает нечто усредненное.       ㅡ Я не уверен, но пока что да, ㅡ неуверенно, зато честно отвечает Коннор и замирает, вероятно, прислушиваясь к себе: ㅡ хочу, чтобы ты прикоснулся. Пожалуйста.       Конрад чувствует, как все в нем обваливается с оглушительным грохотом, а сердце в груди сжимается так, что дыхание спирает от судорожной боли. У него нервно трясутся руки, потому ему приходится поставить чашку на столик и крепко сплести пальцы в замок, чтобы хоть как-то эту дрожь унять. Конрад старается не думать, вообще, иррационально уверенный в том, что малейшая мысль оборвет эту тонкую и хрупкую, с таким трудом натянутую нить. Он не отвечает, но сухо кивает, зная, что голос будет обличительно дрожать, а после пальцами находит лежащую на своем колене ладонь брата, аккуратно касаясь ее самыми кончиками. Коннор безмолвствует и не двигается, но Конрад все равно чувствует, как он напрягается и, вероятно, вслушивается в себя, принимая это. Конрад ведет пальцами выше, невесомо касаясь кожи и выступов костяшек, прослеживая сухожилия и трогая за запястье под которым робко стучит пульсация крови. Он почти забыл насколько теплые у Коннора ладони. Он накрывает его ладонь своей, прижимает плотнее и ждет, ждет до того момента, пока не чувствует, что Коннор вплетает свои пальцы в его и на пробу аккуратно сжимает, прижимаясь теснее.       Конрад выпрямляется, отклоняясь назад и разворачивается корпусом, заглядывая в темные, помутневшие и словно бы внутрь себя смотрящие братские глаза. Он выпутывается из хватки Коннора и стягивает с себя футболку, укладывая теплую ладонь на собственную грудь и знает (чувствует), что Коннор слышит неровный ритм сокращений его заходящегося не то в исступленной радости, не то в страхе сердца. Он скользит пальцами по его запястью к локтю, а от него выше – к плечу, и вдоль него к шее, ныряет под челюсть и поднимается еще выше, укладывая ладонь на щеку и большим пальцем поглаживает под глазницей. Коннор смотрит на него – долго и внимательно, – а после закрывает глаза и склоняет голову, так знакомо притираясь к его ладони щекой и виском.       Конрад старается не торопиться, давит в себе порывистость и соскальзывает пальцами на затылок, перекладывая его руку с груди на бок, и мягко привлекает его к себе, укладывая братскую голову на свое плечо и мягко, едва ощутимо обнимая, чтобы объятия эти не показались клеткой. Коннора трясет и дергает, и он кусает собственные губы, но стоически терпит (Конраду хочется отпустить, не хочется мучить, но он терпит и держит). Конрад едва слышно говорит о том, какой Коннор “большой молодец”, а после захлебывается воздухом, когда чувствует, как брат перекидывает ногу через его бедра и садится, самостоятельно обхватывая его руками за шею и пряча лицо на его плече. Конрад шумно выдыхает и кладет ладони на его талию – мягко, невесомо, без намека на контроль, – чуть придвигая ближе и чувствуя, как Коннор (весь он) прижимается к нему. Все это сводит с ума.       Конраду хочется рассыпаться в извинениях и сожалении, но он закусывает губы изнутри понимая, что сейчас это будет лишним.       ㅡ Поцелуешь меня? ㅡ оторвавшись, робко и неуверенно уточняет (спрашивает?) Коннор, и Конрад чувствует в нем эту странную двойственность и метания между истовым желанием и столь же крепким страхом. Конраду прямо сейчас хочется начать зачитывать “Отче Наш”, но он отгоняет эту нелепую мысль, вместо молитвы севшим голосом произнося:       ㅡ Только если ты хочешь.       Коннор склоняется к его лицу, и Конрад осторожно обхватывает его щеки ладонями, слепо находя его губы и аккуратно прижимаясь к ним своими. Он целует его медленно и поверхностно, неторопливо, как целовал когда-то впервые, и испытывает тот самый, давно забытый трепет, переворачивающий все внутри. Коннор медлит, привыкает и отвечает сдержанно и робко, дыша шумно и через раз. Конрад оглаживает его по напряженным бокам и приоткрывает губы, чувствуя, как язык Коннора мягко проходится вдоль них, соскальзывая внутрь. Конрад не чувствует боли в саднящей ранке, ощущая лишь всепоглощающую, сводящую с ума нежность и отчаянное желание защитить и укрыть собой ото всего мира.       ㅡ Я люблю тебя. Слышишь, Коннор? Люблю. Раньше, сейчас и всегда, чтобы ни говорил и чтобы ты ни делал. Никто не сможет заменить тебя, никто и ничто не отнимет тебя у меня, ㅡ тихо и хрипло, пронзительно искренне шепчет Конрад в братские губы, чувствуя, как его рвет на части от теснящихся под сердцем чувств; зная, что в этом нет ничего неправильного, потому что мир и без них полон несправедливости и грязи.       Коннор не отвечает, но целует крепче и прижимается сильнее, и это ㅡ тоже ответ, куда более красноречивый.

* * *

      Коннор ведет себя на удивление тихо и кротко, начиная нервничать лишь тогда, когда Конрад пытается отобрать у него свое одеяло. Коннор заворачивается в него с головой и трется щекой о его край, пальцами впиваясь в него с таким остервенением, что Конрад сдается без боя, позволяя ему (в очередной раз) эту вольность. Что угодно, лишь бы не страдал херней и уверенно держал голову над зыбким омутом душевной боли.       Коннор не возражает и Конрад убирается в спальне (впервые с того злополучного дня), и убивает на это пару-другую часов. Вычищает грязь и пыль, собирает мелкий мусор и складывает раскиданные вещи, меняет постельное белье и одергивает шторы, открывая окна и впуская в помещение свежий, морозный воздух. Все выглядит, как раньше. Почти. Потому что остается память, на проветривание которой потребуется куда больше времени и сил, чтобы из-за одной только мысли о ней перестало сводить спазмом все тело.       Вечер Конрад привычно встречает на диване. В мареве приглушенного света, с беззвучно работающим на фоне телевизором, с чашкой горячего чая, рабочим планшетом и кипой разложенных на столике документов. Он переводит телефон на беззвучный режим, чтобы не отвлекаться на истеричные (как и все в нем) звонки Гэвина, и потому не сразу замечает сообщение от Коннора, все это время тихо сидевшего в спальне, дверь в которую была непривычно распахнута настежь. Временами, заглядывая внутрь, Конрад замечал, что брат читает, смотрит телевизор или играет в планшет (все, как в детстве) – никаких задушенных рыданий и слепого взгляда направленного в потолок.       [ П о д о й д и ] ㅡ буквы на дисплее.       Конрад шумно выдыхает и покорно поднимается с места.       ㅡ Одиннадцать минут, ㅡ говорит Коннор, сворачивая игру, откладывая планшет на тумбочку и всматриваясь в братский силуэт из темноты.       ㅡ Гэвин названивает, он…       ㅡ Не хочу о нем слышать, ㅡ резко осекает Коннор и хмурится, вздрагивая и продолжая уже на порядок мягче: ㅡ подойди…       Конрад замолкает и подчиняется, подходя к краю кровати и замирая напротив придвинувшегося ближе брата. Коннор медлит, аккуратно запуская теплые ладони под футболку и скользя ими по упругому, напряженному телу. Второй раз за день Конрад забывает, как дышать, прикрывает глаза и тихо, сдавленно стонет, кусая губы. Коннор сводит его с ума; его хочется растерзать сейчас же, но Конрад туже затягивает метафорический поводок, удерживая себя в рамках дозволенного. А после Коннор, как-то нагло и совсем без предупреждения, кладет ладонь на его пах, мягко сжимая через ткань и Конрад жалко скулит, пальцами несдержанно впиваясь в братские плечи.       ㅡ Прекрати это, мать твою, Коннор, ㅡ Конрад, опомнившись, одергивает руки, убирая их за спину, и тяжело цедит слова сквозь стиснутые зубы, жмурясь и понимая, что тяжесть никуда не пропадает, напротив – становится теснее, вынуждая задрожать и шумно вдохнуть.       ㅡ Тебе не нравится?       ㅡ В том-то и дело, что слишком нравится. Не провоцируй меня, пожалуйста. Я не хочу тебе вредить, ㅡ рокочет Конрад. Ему буквально больно из-за всего этого.       ㅡ Я… хотел бы попробовать. Если ты хочешь…       Он спрашивает у него “хочет ли он”. Конрад скалится. Конрад вспоминает, сколько раз он передергивал в душе; сколько раз кончал под Ридом с именем брата на губах; сколько раз эти мысли отвлекали его от простейших дел. И да, конечно, после всего этого Коннор сидит перед ним в своей открытой, обнаженной и такой притягательной беззащитности и мямлит, участливо интересуясь: “хочет ли он…”. Конрад должен отказать ему, должен оставить и сказать, что если он хочет, они сделают это позже, потому что Коннор только-только начал открываться; Конрад должен быть благоразумным и сдержанным, как стальной, несгибаемый прут.       ㅡ Ляг на спину, ㅡ глухо говорит Конрад и медленно стягивает с себя футболку и висящие на бедрах спортивные штаны. Жажда заглушает все, душит логику, трезвомыслие, рациональность и терпение, погребает все это под липкой, плотной волной.       Конрад медленный, неспешный и сдержанный. Он не нависает сверху (ни намека на контроль и ограничение), но ложится рядом, тесно прижавшись сбоку и скользит по братскому телу губами и ладонью, аккуратно и невесомо лаская его и прислушиваясь ко всякой его реакции. Коннор не отвечает и это нормально. Конрад находит губами его губы и лениво, осторожно целует, чувствуя, как Коннор укладывает ладонь на его щеку и тихо мычит в поцелуй. Конрад поглаживает его по груди и бокам, по впалому, напряженному животу и ребром ладони чувствует его вздыбившийся и прижавшийся к животу член. При обычных когда-то аппетитах Коннора не удивительно, что он реагирует столь остро, после продолжительного воздержания. Он скучал, – они оба скучали – по этому, и будь Коннор чуть более стабилен, Конрад взял бы его так же ласково и крепко, но без прелюдий и всех этих долгих поцелуев, как когда-то, когда вернулся после двухнедельной командировки.       ㅡ Тебе нравится? ㅡ едва слышно спрашивает Конрад и Коннор кивает, поглаживая его по затылку и запрокидывая голову, подставляя бледную шею под его губы, к которой Конрад послушно льнет, зацеловывая и вылизывая ее, одергивая себя всякий раз, когда хочется привычно выставить зубы.       Коннор тихо постанывает и пластично, гибко вытягивается под его поглаживаниями, закидывая руки за голову и елозя на простынях. Конрад смотрит на него жадно и восхищенно, сдвигается ниже, покрывая его тело неспешными, тягучими поцелуями и гладит по бедрам, обхватывая одну ногу под коленом и сдвигая ее в сторону, чтобы в следующий момент перевалиться и замереть между чужих, разведенных ног, нависнув над животом. Конрад продолжает его целовать, продолжает заласкивать со сводящей с ума нерасторопностью и улыбается, когда Коннор поскуливает, то приподнимаясь на локтях, то падая обратно. Конрад находит пальцами его член и поглаживает, без давления проходясь пальцами по всей длине и прижимая гладкую, нежную головку к своей щеке, а после проскальзывая по ней губами.       ㅡ Нравится так? ㅡ хрипло интересуется Конрад, языком собирая с головки терпкую, солоноватую смазку, и вместо ответа Коннор дергает бедрами вверх, пытаясь толкнуться, наконец, в его рот. Конрад позволяет, обхватывает ладонями его бедра и плотно обхватывает его член губами, вбирая в рот наполовину и прижимается языком к стволу, чуть двигая им. Конрад во всем этом ни хрена лысого не понимает, но судя по протяжному, сладкому стону сверху – держится верного пути. Коннор вплетает пальцы в его волосы и ритмично надавливает на затылок, задавая нужный, приятный ему темп, вместе с тем подаваясь вверх бедрами и Конрад поддается, скользя головой вверх и вниз, и помогая рукой, размазывая густую, обильно текущую с его рта слюну по братскому члену. В какой-то момент Коннор перестает дышать, замирает и выгибается, и Конрад прикрывает глаза, опускаясь как можно глубже, втягивая щеки и плотно сжимая губы, чувствуя, как на корень языка и в горло течет терпкое и солоновато-горькое, что он проглатывает, продолжая двигать головой в ожидании того, пока Коннора перестанет трясти и кидать из стороны в сторону.       Он поднимается выше и заключает брата в объятия, целуя его в висок и мягко поглаживая по волосам, а после чувствует, что член Коннора все так же стоит, а сам он дышит все так же шумно и смотрит все с той же похотливой, едва испуганной поволокой. Конрад дергает уголком губы и старается не думать о том, что собственное возбуждение уже давно болезненно выкручивает яйца и спирает низ живота.       ㅡ Хочешь еще? Изголодался, да? Все будет хорошо, ㅡ шепчет Конрад, вновь целуя его в висок и тянется к стоящей на тумбе смазке, едва не сшибая с нее телефон. Коннор под ним трясется и дергается, испуганно шаря вокруг глазами. Он еще не настолько успокоился и стабилизировался, чтобы отдаться полностью и слепо. Конрад успокаивающе поглаживает его по груди и перекидывает ногу через его бедра, склоняясь ниже и ласково, успокаивающе зацеловывая его лицо и втягивая в ленивый, тягучий поцелуй. Тремор почти пропадает к тому моменту, как Конрад вымазывает свою ладонь и пальцы в смазке, туго проходясь рукой вдоль члена Коннора, а после, не отрываясь от его губ заводя руку за спину и проникая в себя сразу двумя пальцами – тщательная подготовка ему не сказать, чтобы сильно нужна, но лучше сделать все нормально, чем потом мучиться.       ㅡ Что ты…, ㅡ начинает Коннор, но Конрад не дает договорить, накрывает чистой рукой его губы и непривычно хитро улыбается, поднимаясь на колени, отводя руку назад и поддерживая член Коннора, медленно насаживается на него. Коннор приоткрывает губы, пальцами болезненно и до синяков впивается в его бедра, запрокидывает голову с беззвучным стоном и выгибается до хруста. Конрад жмурится и хмурит брови, медленно опускаясь до самого основания, а после убирает руки, упираясь ими в кровать по обе стороны от головы Коннора и зависает над ним, привыкая не к новому чувству (подобного опыта у него было достаточно), но к новому размеру. Он уже и не помнит, когда в последний раз позволял Коннору войти в себя – возможно, что никогда. ㅡ Стоило бы надеть презерватив, ㅡ сипит под ним Коннор, и Конраду искренне хочется ударить его по лицу, но он одергивает себя, на пробу коротко двигаясь вверх и вниз. Конрад не позволит ему чувствовать себя грязным и испачканным.       ㅡ Я хочу чувствовать тебя полностью, а не на жалкую одну четвертую, ㅡ выдыхает Конрад и сгибается, подставляя шею под губы и зубы Коннора. ㅡ Можешь двигаться…       И Коннор двигается, держа его за талию – сначала мягко и неуверенно, аккуратно, а после все жестче и резче. Он стонет ему в шею, кусается и давит, давит и давит до боли, выбивая из глотки сухие, хриплые стоны. У Коннора член длинее, и Конрад чувствует, как он задевает внутри что-то, до чего редко дотягивался Гэвин. Конрада дергает, всякий раз, когда он засаживает ему особенно глубоко и чувствует, как руки вяло подгибаются. Конрад давится стоном в тот момент, когда Коннор мягко толкает его в грудь и надавливает, заваливая на спину, обхватывая под колени и нависая сверху. Он прижимается щекой к его задранному колену и меняет темп на томный и щадящий, медленно двигаясь в тугой и тесной, сокращающейся глубине. Конрад держит его рукой за затылок, смазано, неловко целуя, а другой – обхватывает член, медленно поглаживая себя по всей длине. Он, кажется, готов позорно заплакать от топящих его ощущений, от теплоты, близости и той нежности, которую вываливает на него Коннор, прижимаясь к нему как можно теснее и судорожней. Когда Коннора начинает потряхивать, а сам он перестает давиться стонами, смолкая, Конрад предупреждающе сжимает его в себе, и сдавливает лодыжками его ребра, явственно намекая на то, что отстраняться не стоит.       ㅡ В меня, ㅡ коротко подчеркивает Конрад и полностью расслабляется, закрывая глаза, позволяя Коннору вколачиваться в себя в том темпе и ритме, какие будут ему приятны. Он не стонет, но хрипло, надсадно сипит, облизывая сухие от частых стонов губы и пьяно смотрит из-под полуприкрытых век, не разбирая ничего из того, что выдыхает Коннору на ухо. Коннор бьется над ним в крупной, отрывчатой судороге, кончает внутрь и продолжает двигаться внутри, сцеживая до последней капли и спустя какое-то время Конрад плотно сжимает его, обильно изливаясь себе в ладонь, на грудь и живот, и до хруста выгибаясь с затяжным, низким стоном. Чувствуя, как Коннор обнимает его, пачкаясь в сперме и судорожно, слепо зацеловывает, вжимаясь в него до основания, из-за чего Конрада дергает еще сильнее, заставляя заскулить и задергаться.       Конрад толком и не помнит того, как приводит себя в порядок, все заплывает каким-то ленивым, непроглядным маревом. Он вымывается сам и помогает вымыться Коннору, губами ловя его слепые и ласковые поцелуи. Он меняет простыни и ворчит на Коннора, когда тот валится на них, не позволив толком подоткнуть длинные края, а после, махнув рукой, аккуратно укладывается рядом, не торопясь прикасаться, но расслабляясь, когда Коннор придвигается и прижимается к нему самостоятельно, переворачиваясь и привычным жестом (у Конрада в очередной раз сердце сжимается) обнимая за шею и доверчиво утыкаясь носом в ямку на груди. Конрад устало закрывает глаза, накидывает на них одеяло и поглаживает Коннора по затылку и спине до тех пор, пока так его дыхания не выравнивается, после чего, крепко прижав брата к себе, наконец, засыпает сам, впервые за несколько недель чувствуя себя настолько уютно и комфортно.