Не без грехов

      Коннор спит весь день (просыпается около шести вечера).       Ему не снится снов, не тревожат пространственные кошмары (спокойная пустота). Посыпается он с болью, его ломает и выкручивает, от чего он лишь сипит, не в силах повысить голос (во рту ужасно сухо, першит в глотке). Из глаз брызжут слезы. Он не понимает, где находится ровно до того момента, пока в его ноздри не забиваются знакомые запахи сырого табака (это Гэвин) и антибактериального мыла для рук (это Конрад). Под его пальцами скрипит чистая, идеально белая простынь – ее постелили несколько часов назад (даже не приобрела мягкости ношеной ткани).       Коннор понимает, что он дома (в квартире Конрада).       Относительная безопасность.       – Проснулся, засранец, – голос тяжелый, с хрипотцой, совсем рядом (это Гэвин) – под ним прогибается жесткий матрац, где-то на периферии вспыхивает шар света, и Коннор (инстинктивно) пытается от него спрятаться (зарывается в подушки). – Выглядишь хуево.       – Чувствую тоже хуево, – тихо сипит он, тщетно пытаясь разлепить воспаленные веки (словно свинцовые). Гэвин, видимо, что-то понимает, и шар света пропадает, даруя Коннору спасительную темноту.       Когда он распахивает глаза, то замечает, насколько в комнате темно – темно до стерильности (плотно задернутые шторы), пахнет антисептиком и тяжелым запахом самого Гэвина (его тут омерзительно много). Гэвин сидит слишком рядом, и рука его лежит прямо на его колене, укрытом одеялом (пальцы чуть сжимают); на нем не было верха, только расстегнутые джинсы (несложно представить, как он постоянно их поправляет), а свет, что выглядывал из-за приоткрытой двери в спальню, стрелой ложился на его голую шею (воспаленные следы зубов, наливающиеся синяки). Коннор взглядом впивается в эти метки, чувствуя отголоски тошноты в пустом желудке, медленно подбирающиеся к горлу.       – Чего пялишься-то? Сам наставил. Сегодня, – комментирует его тяжелый взгляд Гэвин и (неосознанно) потирает ноющую (безусловно) кожу у выпирающего Адамова яблока. Коннор демонстрирует полное негодование. Гэвин (явно) злится. – Еще скажи, что ничего не помнишь.       – И не вспомнит. По крайней мере, сейчас, – стрела света ширится, превращается в широкую, яркую ленту. Коннор сильно щурится и пытается прикрыть (защитить) глаза от этого света собственными пальцами. В комнату входит Конрад (он прикрывает за собой дверь), не производя и толики лишнего шума; в руках он держит свой телефон, вертит его в пальцах, оторвавшись от экрана. – Анализ крови пришел. Потрясающе чистый, не считая всей той дряни, которой он тебя накачал.       Коннор слышит (чувствует и видит), за этим голосом и деланным спокойствием всю ту нервозность, в которой на данный момент пребывал его брат. Коннор знал, что он еле сдерживает болезненную дрожь в пальцах (экран телефона может треснуть); что голос у него слишком высокий и сухой (еще немного, и появится хрипотца); что в глазах его будто песок, а веки ноют (воспалены от недосыпа).       – Ты знал его раньше, – не то утверждает, не то вопрошает Конрад, упрямо оставаясь стоять на месте (боится).       – Да.       – Ты знал, что он может быть опасен.       – Да.       – Ты знал, что он способен на подобное.       – Да.       – Ты сам пошел с ним, – пытается дожать Конрад, и все-таки садится на постель. Гэвин демонстративно не смотрит на него (изображает мебель) и чуть сжимает Коннору его колено, призывая к благоразумию (это раздражает). Коннор же, в свою очередь, смотрит только на брата, еле заметно морщась (это бесит) от чужого прикосновения.       – Нет, – выдыхает он, чувствуя, как тошнота накатывает с новой силой. Он роняет голову в ладони (хочет плакать, но держится). – В этот раз я не смог отбиться.       – И ты решил делать то, что он скажет.       – Да. Я сказал, что он может делать все, что захочет, но в резинке и без инъекций. Сначала он избил меня за то, что я ставлю ему условия, а потом согласился. Я помню только первые пять часов и звонок тебе, – голос Коннора дрогнул (плечи нервно дернулись) и скатился на сиплый, сухой хрип. Он шумно сглотнул, переводя напряженный взгляд на Гэвина, от которого тот будто съеживается (как от недостатка тепла). – Уберите свою руку, детектив Рид. Пожалуйста.       Гэвин одергивает ладонь (как от огня), и на лице его застыло не то скорбное, не то раздраженное выражение. Коннор понимает, что тот не знает, как себя вести; он сам чувствовал лишь какую-то сосущую, тошнотворную пустоту (внутренности его ныли как от голода), от которой на корне языка сильно горчило. Он хотел остаться один, но терпел – он знал, что Конраду нужны показания (это было важно). Коннор глотает подкатывающую тошнотным комом к горлу истерику.       – Он перепутал нас. Схватил меня и подумал, что это ты. Я подыгрывал ему, и на него это действовало успокаивающе. Он разрисовал меня гуашью, а потом стал рассказывать, какой я «красивый мальчик». Вскоре он понял, что ошибся в лучшую сторону. Получил джек-пот. Решил, что сможет давить на тебя. Что ты этого никогда не забудешь.       Коннор складывается пополам (позвонки его торчали под натянувшейся кожей), пряча начавшее краснеть лицо в трясущихся ладонях. Горло его сводило от подступающих натруженных рыданий, которые он упорно старался давить (но свой срывающийся голос он скрывать не мог). Его вновь охватывала крупная, нервная дрожь, все его тело тряслось в беззвучной истерике, которую он (наконец) устал так долго душить где-то в глубине своего израненного, усталого тела. Коннор снова хотел уснуть, снова хотел остаться в одиночестве, снова хотел тишины.       Конрад совершил ошибку: дотронулся (все-таки) пальцами до его вздрогнувшего плеча. Легкое, почти мимолетное прикосновение словно вскрыло гнойный нарыв (Коннор поднял влажные от слез глаза), и Конрад мгновенно убрал руку, физически чувствуя горечь (сердце застыло).       – Ты же никогда не забудешь этого, верно? Или закроешь глаза, как обычно? – Коннор кричит (ему больно), рыдая навзрыд (ему страшно). – Сделаешь все, чтобы это дерьмо не выплыло наружу и не запятнало твою блядскую репутацию, так ведь, Конрад?       – Коннор, что ты… – деревянным голосом начинает Конрад, но подорвавшийся (взбешенный) Гэвин его затыкает (закрывает рот ладонью) и тянет за руку. Он зло дергает, тащит за собой (не смотрит на Коннора), но Конрад продолжает сопротивляться, глядя в чужое (свое) лицо, чувствуя каждый его синяк – будто свой.       – Съе-би-те, – раздельно и по слогам выплевывает Коннор. – Ты получил свои показания, а теперь свали нахуй от меня вместе со своей псиной.       Конрад никогда не видел его в таком состоянии (и от этого ему – еще страшнее).

. . . . .

      Коннор замкнулся. Он не произносил ни слова, и чаще всего запирался в его (Конрада) спальне; на попытки его разговорить даже на самые отвлеченные темы он не реагировал (сухое игнорирование), а прикасаться к нему и вовсе было опасно (страшно). Конрад убрал все опасные предметы (ножи, вилки, ножницы, шовные материалы, зубочистки, спички, строительные и даже писчие инструменты), отказал ему в приеме шипучих (вызывающих активность) витаминов (Коннор серьезно на них сидел), и даже ограничил прием препаратов против аллергии (и на них он тоже сидел). Он ограничил брату доступ к телевидению и интернету (чтобы лишний раз не задевать его травму), избавился от любого алкоголя, смягчившись только на курении. Курил Коннор много (провоняли даже кухонные полотенца), но благоразумно делал это только под присмотром.       Он не демонстрировал никаких попыток к аутоагрессии (и Конрада это не могло не радовать), и в целом находился в вечно вялом, раздраженном состоянии. Он почти не носил одежды (она его раздражала), передвигаясь по квартире, завернувшись то в плед, то в одеяло, часто отмокал в ванной с открытой дверью. Коннор медленно культивировал в себе события того вечера (это было написано на его лице, когда он курил), и находиться с ним в одной комнате, когда тот был в таком состоянии, становилось невыносимым. Конрад благоразумно терпел.       Однажды, когда Конрад вынужденно задержался на работе дольше обычного (он старался освобождаться максимально рано), ему позвонила добродушная миссис Дэвис (пожилая вдова какого-то министра какого-то давно упраздненного ведомства). Миссис Дэвис очень обеспокоенно высказала мнение о том, что в его квартире, видимо, сорвало кран, из-за чего ее явно затопило (сердце пропустило удар). Конрад, внимательно выслушав ее тревоги и положив трубку, немедленно сорвался (бросил включенный терминал с открытыми делами), на ходу накидывая на плечи новое пальто. Приехал он настолько быстро, насколько смог (спасибо закончившимся час-пикам и откровенно наглому таксисту), и на пороге своей квартиры он встретил прозрачные, мокрые лужи.       Сорванный кран в ванной он не обнаружил. Зато обнаружил в ней (переполненной и переваливающейся через край) обдолбанного Коннора, который то ли плакал, то ли смеялся. Конрад подорвался к нему и тут же опустил поднятый до упора регулятор (вода была слишком горячей); между пальцев Коннора качалась недавно зажженная сигарета, а из левой ноздри его неестественно воспаленного носа текла тонкая струйка крови, постоянно смываемая водой. На левой руке Коннора он видел следы ожогов (свежие, но неглубокие): восемь округлых следов от сигареты, что опоясывали его левое запястье ровным браслетом.       – Я не нашел ничего острого, – впервые заговорил крайне расстроенным (пьяным) голосом Коннор, шумно шмыгая носом. На дне его расширенных от приема наркотиков (это явно красный лед) плескалось искреннее негодование (напополам с разочарованием). – Ты все убрал.       Конрад чувствует, как в его глазах темнеет (страх мешается с бешенством). Он заносит руку и сильно, с отмашкой бьет Коннора по лицу – удар оказался настолько сильным, что голову его отмотало в сторону (пальцы выронили сигарету в воду). Коннор крупно трясется, прижимая ладони к распухшей щеке со следом кровянистой царапины (Конрад поранил его кольцом); Конрад же, в безмолвном бешенстве, не в силах произнести и слова. Осознание медленно трогает его разум, будит нервы, сжимает ему сердце. Адамово яблоко судорожно подскочило глубоко в горле.       – Лучше убей сам, раз не даешь мне сделать это самому, – удивительно трезвым голосом выдавливает из себя Коннор (нож в спину), медленно поворачивая голову в его сторону. Взгляд у него – воспаленный (наркотики), бесцветный (ломка), жесткий (он чувствует себя потерянным).       – Самоубийство еще больший грех, чем братоубийство, – вдруг произносит Конрад, не в силах больше смотреть брату в лицо – вытаскивает пробку из отверстия в ванной, сливая лишнюю воду. Коннор неподвижно сидит (обняв колени) в стынущей воде, следя за тем, как ее засасывает в слив.       – Я молился достаточно долго, чтобы позволить себе такое.       Конрад пытается помочь ему выбраться из ванной (ему все еще тяжело смотреть на медленно заживающие гематомы на теле брата), но тот решительно отпихивает от себя его руку, не позволяя до себя дотронуться. Он забирает из его рук полотенце (пресекает даже случайное касание пальцами) и, завернувшись в него, шлепает босыми ногами в спальню – в его личную душную обитель темноты, страдания и боли. Конраду тяжело даже проходить мимо его двери – изнутри доносится либо гробовая (мертвая) тишина, либо судорожный, безуспешно задушенный плач.       Он падает на колени (не чувствует даже боли) прямо в чуть теплую воду, из-за чего ткань брюк быстро намокает и прилипает. Конрад медленно запускает пальцы в свои волосы, не чувствуя ничего, кроме бесконечного (омерзительного) бессилия. Бессилие это душит его стальным кольцом (обернулось вокруг горла), давит, натирает кожу, оставляет кровавые борозды. Коннор отдалялся от него так скоро, что он просто не успевал ничего сделать; когда все (казалось бы) хотя бы немного выровнялось, ситуация показала – стало только хуже.

Хуже настолько, что Коннор думал о самоубийстве (самоубийство величайших грех). Хуже настолько, что Конрад не знает, как ему нужно поступить (страх колет его под сердцем).