beneath the moon and under the sun

Донхёк привык к самым разнообразным реакциям, когда он говорит, что его сосед по комнате — вампир. Большинство людей одаривает его взволнованными взглядами, глазами бегло оглядывая шею на предмет признаков распутства, на что Донхёку просто хочется закатить глаза, потому что — ну серьёзно, люди — большинство вампиров достаточно вежливы, чтобы залечить свои сраные укусы или благородно кусать в какое-нибудь менее заметное место, а уж Марк Ли — самый вежливый из них. Некоторые люди выглядят ошарашенными, типа «Законно ли жить с вампиром? Разве это не против, как минимум, трёхсот правил безопасности?» Нет, не против, и вам стоит пересмотреть свои понятия гражданского образования. Некоторые качают головой и смотрят на Донхёка с чем-то сродни снисходительности: понимающий вид, так и шепчущий «Если с тобой что-то случится, не говори, что я тебя не предупреждал». Спасибо большое, выход — там. Некоторые — худший тип — в ужасе от этой противоестественной распущенности и даже не пытаются это скрыть. В итоге Донхёк обычно смеётся им в лицо. Кому-то всё равно — любимый тип Донхёка, и самые дурные люди (читать как друзья Донхёка) считают, что жить с вампиром — самая крутая вещь в мире, на что Донхёк только фыркает и качает головой, потому что нет, на самом деле, Марк лузер. Марк лузер. По-другому и не скажешь. Это немного грустно, учитывая обстоятельства, потому что все друзья-вампиры Марка очень крутые. Можно подумать, что, проведя полвечности в компании одного Ли Тэёна, Марк развил бы в себе какой-то внутренний свет. Он — вампир, вампиры крутые и надменные, изящные, импозантные, опасные и чертовски сексуальные. А Марк... ни один из вышеперечисленных. Он застенчивый, немного зануда, носящий дома розовые тапочки и чересчур любящий исторические викторины. Он пьёт кровь из старбаксовских тамблеров и на дух не переносит чесночный хлеб. Вместо того, чтобы в своё свободное время сталкерить клубы в поисках новой жертвы, он остаётся дома и ждёт, когда Донхёк вернётся домой пьяный в стельку, и убирает его волосы от лица, пока того тошнит в туалете; холодными руками к разгорячённой коже Донхёка. — Давай, Хёк-и, ещё немножко. Донхёк стонет: даже голос Марка успокаивает, его пальцы на висках Донхёка, возвращая на землю. Его тошнит ещё раз, пока живот конвульсирует от остатков желчи и алкоголя, а Марк тихо утешает его. — Можешь встать? — спрашивает он. — Я мертвее, чем ты, — был ответ Донхёка. По крайней мере Марка это немного веселит. — Сомневаюсь, — говорит он где-то над Донхёком. — Но ты совсем разбит... Что случилось? Донхёк позволяет себе сползти на пол и прислоняется щекой к ноге Марка. Вероятно, он сейчас пахнет просто ужасно: алкоголем, потом, макияжем и рвотой, но Марк даже не дергается. Он гладит Донхёка по голове, перебирая пальцами его вспотевшую чёлку. Иногда Донхёк задаётся вопросом: чем он заслужил Марка, его бесконечное терпение и непоколебимое спокойствие. И то, как мило он моргает, когда не знает, как подойти к теме. — Хочешь поговорить об этом? О чём тут говорить? О том, что Донхёк — тупой студент университета, которому нравится напиваться до чёртиков? Или о том, что он так сильно старается, чтобы в итоге быть отвергнутым парнем, который поцеловал его первым? Он не очень-то хотел целоваться с Ха Минхёком. С чего бы ему хотеть целовать замкнутого спортсмена, которому он нравится, когда он сам безнадежно влюблён в своего до невозможности горячего соседа-вампира, который не видит в нём никого, кроме маленького дружочка. — Нет, — шепчет Донхёк, чувствуя подступающие слёзы. Марк кивает. Донхёк думает, что он, вероятно, знает, что произошло. Не всё, но смутное представление у него точно есть. Дурацкие вампиры и их дурацкие суперсилы. Дурацкий Марк, который, наверное, чует чужие руки, касавшиеся Донхёка, и вместо того, чтобы почувствовать отвращение или разочароваться, пальцами прочесывает Донхёковы волосы — немного неловко и любяще. — Тогда прими душ, почисти зубы. Хочу уложить тебя спать до рассвета.

☾

Когда Донхёк просыпается добрых тринадцать часов спустя, дело уже близится к вечеру. День проскользнул мимо него, пока он спал; небо понемногу темнело, тая бледно-голубыми оттенками в индиго, затем в оранжевый, что снова таял в голубой. У Донхёка раскалывается голова, а внутренности переворачиваются одновременно от тошноты и голода. Донхёк открывает холодильник и роется за марковыми пакетиками с кровью, пока не находит джем и масло. Он делает себе сэндвич и съедает его, запивая водой, и прикидывает, нужны ли ему обезболивающие. Наверное, нет, но он всё равно выпивает одну таблетку с ещё одним стаканом воды. Он находит свой телефон на грани смерти, что беспомощно мигает красным огоньком в кармане пальто. Три пропущенных звонка от Джено и куча непрочитанных сообщений о вчерашней ночи. Она была... полной неразберихой. Донхёк не должен был следовать за этим старшекурсником с его факультета микробиологии на улицу и позволить ему поцеловать себя. Скорее всего, следовало врезать ему, когда первой вещью, которую он сказал после поцелуя, было «Я не гей». Хотя, вообще-то, не следовало бы. Ха Минхёк — помощник преподавателя, и Донхёк даже не может представить, как этот удар отразился бы на его университетской и социальной жизни. Но всё же ему не стоило идти за ним за клуб, это просто край. Сожаление тяжело растекается в животе, и ему кажется, что его снова начинает тошнить. — Ты в порядке? Донхёк подпрыгивает от неожиданности, когда Марк появляется на периферии его зрения и озабоченно глядит на него. — Да, я... Просто немного не по себе. — Не стоит тебе столько пить. Ты так печень свою посадишь. Его слова не звучат осуждающе, просто немного обеспокоенно. Он обходит Донхёка, чтобы взять с кухни пакетик с кровью, вставляет трубочку и возвращается на диван, кладя подушку рядом с Донхёком и обвивая рукой его плечи. — Ты уходишь сегодня вечером? — интересуется Донхёк. В ответ он получает чужое нахмуренное выражение лица. — Придётся. Собрание ковена. Там будут все. — Не делай вид, будто это плохо, — отвечает парень, дуясь, — Ты проведёшь ночь с классными людьми. Я бы даже заплатил, чтобы быть на твоём месте. Марк поправляет свои очки и вздыхает. — А ты уходишь сегодня вечером? На этот раз меня не будет дома, чтобы придержать тебе волосы, пока тебя будет тошнить. Донхёк немного краснеет. — Спасибо за это. Может быть, я присоединюсь к друзьям: Джено собирался выпить с Джемином. На что Марк лишь пожимает плечами. — Будь осторожнее, Хёк-и. Кругом полно мудаков, не позволяй им пользоваться тобой. Проще сказать, чем сделать, но Донхёк не произносит это вслух. Марк даже слишком волнуется за него, заставляя тем самым его сердце трепетать, словно бабочкины крылышки.

☾

У Донхёка это заняло удивительно много времени, чтобы понять, что его сосед и вправду вампир. — Я думал, у него просто суперсбитый режим сна, — отвечает он, когда Джено спрашивает об этом. — Типа, он хранил кровь в тамблерах, откуда мне было знать, что он не был каким-нибудь фанатом протеиновых коктейлей, который по ночам работал в лаборатории? — Это да, но... Три недели? Как ты вообще догадался? — спрашивает Джемин. — Он, блин, сказал мне перестать приносить чесночный хлеб домой. Нормально усадил меня и сказал, что можно делать и что нельзя соседям вампиров по комнате, и в конце концов, когда я окончательно запутался, он сказал мне, что он вампир. Возникает небольшая пауза в то время как Джемин снова наполняет их рюмки, пока Джено не замечает: — Что же, не похоже на Марк-хёна. Соджу обжигает горло Донхёка, и он жмурится. Он чувствует, как она разливается у него в груди, будто бы тлея и согревая изнутри. Лампочки, висящие на потолке, танцуют у него перед глазами. — Ещё соджу? — спрашивает Джемин, но Донхёк мотает головой. — Спасибо, не нужно. Марк отругал меня вчера. Я пришёл домой просто в стельку. Джемин ухмыляется за своей рюмкой. — О, он что, волновался за тебя? Этот его ехидный взгляд и слишком уж намекающий тон — он даёт Донхёку лишь ненужную надежду и головную боль. — Замолчи, всё не так. Марк просто милый. Марк очень милый. А у Донхёка есть свой типаж. Тот, кто разбивает ему сердце снова и снова. Марк никогда бы так с ним не поступил. Процентное содержание мудачества в нём настолько низкое, что вообще могло бы уйти в минус. Донхёк не может себе позволить влюбляться в таких, как Марк, — хороших, умных, милых, заботливых и совсем немного горячих — такие никогда не влюбляются в Донхёка. Он наливает себе ещё соджу, игнорируя то, что он сказал меньше пяти минут назад, лишь бы заглушить болтовню Джемина о том, каково это — целовать вампира, холодно ли это, и как, должно быть, они хороши в постели. — Всё зависит от выносливости, чувак. Джено бьёт его по спине, чтобы тот заткнулся, а Донхёк выпивает уже достаточно, чтобы почувствовать приятный гул в голове где-то между глаз, но глубже — там, где он хранит все недопустимые мысли о Марке. Они говорят о занятиях, экзаменах и новой подработке Джено. Донхёк не рассказывает ему и Джемину о Ха Минхёке, о том, как нежно он касался руками его затылка, а моментом спустя поступил с ним, как с дерьмом. Джено бы заволновался, слишком по-своему добро, слишком вовлечённо и слишком властно — так по-дженовски. Джемин бы на самом деле избил бы этого старшекурскника, но Ха Минхёк не тот, с кем Донхёк может позволить себе враждовать, поскольку он староста группы его куратора. — Ты в порядке, Хёк-и? — в какой-то момент спрашивает Джено. Его ладонь кажется слишком тёплой на щеке Донхёка, и он отворачивается, уклоняясь от неё. — Не похоже, что ты так много выпил... Ты выглядел подавленным прошлой ночью. Ты же знаешь, что можешь рассказать нам всё, если тебя что-то беспокоит, верно? Марк написал мне вчера и... — Марк ничего не знает, — произносит он медленно, растягивая каждое слово, а Джено с Джемином всё ещё выглядят так, будто не могут понять, что он говорит. Один из них вздыхает, Донхёк не может сказать, кто именно. Ему кажется, будто его опустили под воду: воздух такой плотный у него в горле, что прилипает к лёгким. Каждый звук будто бы доносится с огромного расстояния, заглушённый и искажаемый странным эхо. Он пытается ослабить воротник своей рубашки и в итоге расстёгивает три пуговицы за раз. Он расстёгивает и четвёртую, когда холодные руки останавливают его. — Сколько он выпил? О, Марк. У него классный голос. И сам он классно пахнет. Прикосновение его ледяных пальцев на секунду проясняет затуманенный разум Донхёка. Они говорят о нём. Марк спросил, знают ли они, что беспокоит его, говорит, что он выглядел подавленным в последние дни. Донхёк не знает, приятно ли ему, что кто-то это заметил, или он больше волнуется о том, как ему придётся всё это объяснять. — Думаешь, он встречается с кем-то за нашими спинами? — где-то над головой спрашивает Джено. — Думаешь, кто-то разбил ему сердце, а мы даже и не заметили? Что мы за друзья такие? — Если кто-то разбил сердце Донхёка, я переломаю им ноги. — говорит Джемин, несвойственно серьёзно для себя, и они оба звучат так предсказуемо, что Донхёк не может сдержать вырывающийся приступ истерического смеха. — Я все ещё здесь, засранцы. Не говорите так, будто бы я вас не слышу. Все игнорируют его, так что он не уверен, сказал ли он это вслух или просто подумал о том, чтобы сказать, но пальцы Марка едва заметным прикосновением перебирают пряди Донхёка так мягко, будто он гладит маленького щеночка. — А как же твоё собрание ковена? — негромко спрашивает он. Выходит как-то заглушённо, по большей части из-за того, что он пытается говорить куда-то в его рукав. Марк приподнимает его лицо. — Ренджуну стало плохо, так что мы скоро свалили. Думаю, один из тех мальчиков из службы общественного питания занюхнул дорожку-другую перед приходом. Джунни начало тошнить, когда он это понял. Тэён не на шутку разозлился и позвал стафф для разбирательства. Наверное, они все ещё там. — Звучит захватывающе, — бормочет он, пока Марк убирает чёлку с его глаз, как он делал вчера ночью. — Вы не против, если я заберу его домой? Джено и Джемин — предатели — не возражают, и Марк поднимает его на ноги. — Ну давай, — подбадривает он. — Ёнхо подвезёт нас. — Ёнхо вообще умеет водить? Он всегда разбивает машины в видеоиграх. — Ему двести сорок. У него было много времени попрактиковаться в реальной жизни. Не волнуйся, он нас не убьёт, — говорит Марк, хоть и не выглядя уверенным в этом. — Можешь проблеваться в его машине, если станет совсем плохо. Донхёк усмехается, когда Марк уже машет Джено и Джемину на прощание. — Удачно добраться домой, детки, — говорит он. — Удачно добраться домой, детки! — невнятно произносит Донхёк, только чтобы передразнить. Он пытается помахать им, но тщетно, а Джемин похлопывает его по плечу с такой силой, что становится больно. — Увидимся, Ли Донхёк, и лучше бы тебе подготовиться, потому что придётся серьёзно объясниться в следующий раз. — Они так бесят, — ворчит Донхёк, когда они садятся в машину. — Люблю их. — Они тоже тебя любят. И они волнуются. Тебе стоит рассказать им. Или ты мог бы рассказать мне. Или он может не говорить никому. Он кладёт голову плечо Марка и полностью прижимается к нему. Он холодный среди всего такого горячего, а Донхёк слишком устал даже для того, чтобы отвечать на язвительные высказывания Ёнхо. Оказавшись дома, они падают на диван просто кучей конечностей. Марк просматривает три рекламы пока наконец не попадает на повтор Show Me The Money и удивляет Донхёка, рэпуя себе под нос вместе с конкурсантами. — Тебе надо выпить чего-нибудь, — говорит Марк из-за отсутствия реакции от Донхёка, но последний упрямо мотает головой. Он сейчас вообще не хочет шевелиться, потому что стало немного легче. Ему и так удалось не блевануть в машине, и, к счастью, тошнота немного утихла. Он просто чувствует себя пьяным и сонным. И нуждающимся в нежностях. И на этот раз Марк не жёсткий и суровый как кусок льда. Он позволяет Донхёку прижаться к нему, положить голову на плечо, а ноги перекинуть через его бёдра. Марк укладывает голову на макушку Донхёка и усаживает его поудобнее. — Ты сегодня ужасно прилипчивый, — бормочет он куда-то в копну донхёковых волос. — А ты сегодня ужасно уступчивый, — с закрытыми глазами произносит Донхёк, утыкаясь носом в шею Марка и глубоко вдыхая. В обычное время ему было бы неловко так делать. Донхёк чувствительный, но не настолько, а у Марка всегда были чёткие правила по поводу границ и личного пространства, позволяя Донхёку нарушать их только в определённых пределах. Однако сегодня Марк не отталкивает его. Он обхватывает руками его плечи и прижимает ещё ближе. — Это всё кровь, — говорит он. — Всё иначе, когда ты пьёшь её у источника. У кого-то, я имею в виду. Всё становится мягче. Кажется, будто он тоже немного пьян, так что Донхёк пользуется хрупким моментом, чтобы прикрыть глаза и, уткнувшись ему в шею, насладиться комфортом от его присутствия. Просыпается он уже только тогда, когда солнце находится высоко в небе, а Марк скрылся в темноте своей комнаты. (Не раньше, чем он укрыл Донхёка одеялом, конечно же).