Благие намерения

      «Руки, ноги — всё на месте».       Это первое, о чём я подумал. А где голова? Хотя, зачем она мне? Она, наверняка, как обычно, сверху. Но… Откуда мне знать, что такое «как обычно»?       У меня почему-то есть руки и ноги. И туловище в целом. А ещё я могу мыслить. Так значит, я существую? Надо проверить — я открою глаза.       Яркий свет ослепил меня на некоторое время, но мне не было больно. Я ничего не чувствовал. Со временем картинка перед глазами начала проясняться. Передо мной были облака. Я лечу? Надо попробовать взмахнуть крыльями.       С первой попытки ничего не вышло. Не получилось и со второй. Лишь на пятый или шестой раз я увидел свои руки. Значит, крыльев нет. Почему тогда я вижу облака?       Руки упали и ударились обо что-то твёрдое. У меня за спиной что-то огромное? Попытавшись повернуть голову, я поцарапал ухо, а когда я всё же добился своего — я всё понял. Сзади меня был огромный кусок земли. Целая планета. Я всё это время лежал.       Поскольку руками шевелить я научился, то и приподняться смог. Не без трудностей, но смог. Вокруг меня было огромное поле пшеницы. Настолько высокой была пшеница, что я не видел вокруг ничего другого. А потом я вспомнил про ноги. Я ведь лишь приподнялся, держался руками. Точно, ноги нужны, чтобы стоять.       Встав, опять-таки не без трудностей, я осмотрелся. Вокруг было действительно огромное пшеничное поле, а метрах в сорока от меня стоял деревянный дом. Я направился к нему, по пути обдумывая, что скажу владельцам. Быть может, они смогут мне помочь. Хотя я не знаю, зачем мне помощь. Может, просто объяснят мне, кто я.       Приблизившись к дому, я смог лучше его рассмотреть. Дом выглядел старым и каким-то испорченным, едва пригодным для жизни. Окна с тёмными стёклами мешали заглянуть внутрь, добавляя домику какую-то грустную, унылую изюминку, что делало его более жалким. Но территория вокруг дома была ухожена, и сам он был явно не заброшен — это только сильнее подстёгивало мой интерес.       Дойдя до дома, я остановился. Я хотел придумать, что сказать, но ничего в голову не пришло, поскольку весь свой пройденный путь я рассматривал строение. Тогда я просто поднялся по ступенькам, подошёл к двери и постучал.       После первого стука дверь немного приоткрылась, словно хозяева кого-то ждали. На самом деле так и было, но узнал я об этом не сразу. Когда дверь приоткрылась, я увидел девушку, которая вышивала за столом. Наши взгляды встретились.       — Извините… — вместо нормального голоса из моего горла вырвался сдавленный хрип.       Это было проблематично. Глаза голубого цвета пристально меня осматривали.       — Извините… — попытался я во второй раз.       В этот раз получилось, но голос был очень хриплым. Девушка встала из-за стола и куда-то пошла. Поскольку дверь была открыта не полностью, я не видел её направления.       Через минуту дверь отворилась полностью, и я снова увидел девушку, она протягивала мне кувшин с молоком. Ничего не сказав, я взял его и быстро осушил.       — Спасибо, — в этот раз я уже так не хрипел.       Я почувствовал, как появилась легкость в горле. А ещё я ощутил себя крайне неловко. Ведь я так и не придумал, что говорить. Но девушке, по всей видимости, этого и не нужно было. Она зашла в дом, не закрывая за собой дверь. Видимо, это служило приглашением. Я зашёл.       Дом изнутри казался меньше, чем снаружи. Здесь всего-то была одна двуспальная кровать да два стола. Один с разными убранствами, а за другим дальше вышивала хозяйка дома. Ничего примечательного здесь больше не было. Разве что стены, как и весь дом в целом, были из странной серо-зелёной древесины.       — Как вас зовут? — девушка первая нарушила молчание.       — Марсель, — без промедления ответил я.       «Марсель?» — подумал я.       — Марсель? — спросила девушка. — Необычное имя для этих мест.       Она была права. Я не отсюда. Тогда что я здесь делаю?       — Я ничего не помню.       — Ну как же? Имя-то вы своё помните.       Девушка грустно улыбнулась. А ведь верно, где-то в моих мыслях вертелись знакомые образы, но попытка вспомнить что-то конкретное провалилась. Меня отвлекла моя собеседница.       — Откуда вы? Или вы и этого не помните? — Спросила девушка, поправляя свои слегка волнистые короткие волосы.       — Не помню.       — Тогда вам повезло оказаться здесь. В округе уже давно никто не живёт.       — А как же вы?       Девушка перестала шить. Наверное, ей неприятен этот вопрос.       — Ну что же вы стоите? Присаживайтесь, — предложила девушка.       — Спасибо, но я бы постоял. Я очень много времени пролежал в поле.       Девушка встала.       — Тогда давайте пройдёмся.       Медленно, не спеша мы пошли к полю. Это было хорошим решением, потому что надо было размять конечности.       — Я Милена, — громко и быстро проговорила моя спутница.       — Рад знакомству, Милена.       Какое приятное имя. Не думаю, что человек с таким именем должен жить здесь. А «здесь» было не очень. Один дом да пшеничное поле. Я всмотрелся в даль, у поля не было ни конца ни края.       Мы ходили по полю. Долго и бесцельно, пока не стемнело. Вечером девушка предложила мне ужин и ночлег. Я согласился, но от ужина отказался. Почему-то я знал, что приём пищи мне необходим, но я не нуждался в нём.       Когда Милена доужинала, мы легли спать в одну кровать, она всё же была двухместной. Милена быстро заснула, а я, боясь разбудить её, недвижно пролежал всю ночь рассматривая стены и потолок.       На следующий день не произошло ничего необычного. Милена вышивала, а я бродил то по дому, то по бесконечному пшеничному полю. Со временем она поняла, что у меня есть некоторые проблемы с речью, ведь я не разговаривал, казалось бы, уже сотню лет.       Обучая меня разговорным навыкам, Милена поведала мне, что время от времени рядом с этим домом ходит караван. Я обрадовался, может, кто-то из тех людей мог меня знать. Но Милена умерила мой пыл. Она рассказала, что караван возят злые люди, которые могут обидеть меня. Когда они будут здесь проезжать, мне нужно будет спрятаться в подвале ради моей же безопасности. Я не особо придавал значение тому, что они злые. Я не боялся. Мне было любопытно. Эта жажда узнать о себе хоть что-то не покидала меня, словно жажда воды истощившегося путника в пустыне.       Разговаривая изо дня в день с Миленой, я понял, что она куда наивнее и моложе, чем выглядит. Это наводило меня на мысли о том, что ей нужно быть в другом месте. Я часто подумывал, чтобы спросить её о том, откуда она и как сюда попала, но что-то мне мешало, и я так и не решился на это. Разговаривая с ней, мне всё время казалось, что ей не хватает общения с кем-то ещё, что породило во мне чувство необоснованной вины.       День за днём я проводил в поле, изучая местные достопримечательности, но ими была лишь пшеница. Я всё не мог понять, откуда будет идти караван, а Милена говорила, что сама не знает. Мне казалось, что в мире больше ничего нет, кроме этого поля и этого дома. Но какое-то чувство внутри пыталось меня в этом переубедить. Этот стук внутри меня время от времени становился таким сильным, словно что-то пыталось меня вернуть из затянувшегося сна, но я всё не просыпался.       В попытках разглядеть, что же там вдали, за горизонтом, я замечал, что могу простоять в одной позе не один час. Но такой просто́й не шёл мне на пользу. Ощущение времени в миг пропадало, а стоило мне чуть-чуть прищуриться, чтобы попытаться разглядеть хоть что-то, как тут же наступал вечер. Милене часто приходилось забирать меня с поля, но я был даже рад этому, ведь она была тут единственным цветком среди бескрайнего поля желтой пшеницы.       И вот настал тот день, когда к дому начал приближаться караван. Я лишь мельком успел увидеть огромную повозку, как Милена потащила меня в подвал, вход в который находился под кроватью. Подвал был сконструирован на славу. Был запасной выход. Видимо, на тот случай если дом завалит, чтобы можно было свободно выбраться наружу. Я смирно просидел минуту. Любопытство начало брать верх. Я пытался представить, что лежу в кровати, ведь ночью я смирно лежу в одной позе не шевелясь. Сейчас не получалось. Я медленно начал продвигаться ко второму выходу. Над головой слышались тихие шаги, видимо, караванщики зашли в дом. Зачем? Это был ещё один вопрос, который не давал мне покоя.       Пробравшись ко второму выходу, который был чуть сбоку от дома, я прислушался. Никого не было слышно. Значит, рядом пусто. Я немного приподнял люк. Караван был недалеко от меня. Он был как раз напротив, метрах в пяти. Прищурившись, я начал рассматривать повозку, как вдруг услышал странный шорох. Из повозки медленно высунулась голова ребёнка.       Два детских глаза пристально смотрели на меня. Голова приподнималась, ребёнок начал что-то понимать. Я же не понимал ничего. Меня окутал лёгкий страх. Мне казалось, если я пошевелюсь, я всё испорчу, поэтому я неподвижно продолжал смотреть ребёнку в глаза. Мальчишка же тем временем уже покинул повозку и медленно приблизился ко мне.       Ребёнок был уже совсем рядом, как где-то в полуметре от меня он лёг на живот и шёпотом спросил:       — Мистер Марсель, это вы?       Я был сильно удивлён. Он узнал меня. Но Милена сказала, что караванщики — злые люди. Можно ли доверять этому ребёнку?       — Мистер Марсель? — обеспокоенным шёпотом переспросил мальчик.       Я немного приподнял люк, чтобы мы лучше могли друг друга видеть.       Когда мальчик увидел меня, его глаза округлились, а сам он быстро вскочил. Но через секунду опомнился и не спеша начал приближаться ко мне.       — Так это правда… — всё так же шёпотом произнёс мальчик.       — Что правда? — с небольшими усилиями произнёс я.       Мальчик не ответил. Он быстро метнулся к повозке, немного порылся в вещах и вытащил небольшой свёрток. Этот свёрток он понёс мне, а пока шёл — развернул его. Внутри было небольшое зеркальце. Отдав его мне, мальчик начал понемногу отходить.       Я взял зеркало и посмотрел в него, но не увидел себя. Там был кто-то с изрезанным и частично покрытым тряпками лицом. Лишь спустя некоторое время я понял, что это отражение меня. Теперь понятно, почему говорить было так трудно, часть рта была попросту зашита. Всё лицо было какое-то тряпичное, лишь одни глаза были живые.       Внезапно всё начало становиться на свои места. Я понял, как я оказался лежащим в поле. Точнее я понял, для чего я там был. Я пугал ворон. До этого я был пугалом.       Минута озарения была прервана словами мальчика:       — Мы не раз проезжали мимо вашего дома. Мы видели, как рос ребёнок внутри вашей жены, но в последний раз… — голос ребёнка дрогнул. — В последний раз, когда мы проезжали, у вашего дома была ведьма, которая прокляла ваше дитё. Дабы снять проклятия со своего чада, вы перенесли проклятие на себя, принеся себя в жертву одному богу. Но ваша жена этого не выдержала. Она посчитала, что ваша жизнь важнее жизни ещё нерождённого ребёнка и принесла душу собственного чада в жертву тому же богу, что и вы. Дух младенца покинула этот мир, так и не явившись, а ваша душа вернулась в тело пугала. Так нам рассказала ведьма.       После этих слов я не мог пошевелиться. Точнее мог, но мне казалось, что если не двигаться, то я буду в безопасности, ведь вся эта история навеяла мне тревогу.       Возле дома послышались шаги. Мальчик быстро вскочил в повозку, а я медленно сполз по лестнице.       Время шло так медленно, что вполне можно было представить, что сейчас ночь. Ночью время медленнее идёт, если находиться в одной позе.       Я услышал тихий скрип — отворилась дверца. Милена.       — Марсель, можешь выходить, они ушли, — спокойным голосом произнесла девушка.       Она немного постояла у входа.       — Марсель?       Я не мог ей ответить.       Милена начала спускаться.       — Марсель!       — Мне сказали, что я умер, — подавляя комок в горле, тихо произнёс я.       Девушка замерла. В подвале было темно, но даже при такой цветовой гамме было заметно, как она побледнела.       — Здесь меня больше прежнего нет… — всё так же тихо продолжил я.       — Марсель… — голос девушки был слегка подкошен.       — Ты жива! Зачем ты пришла? — уже более громко спросил я.       В темноте послышались всхлипы. От повышения голоса я начал чувствовать себя слегка иначе. Это был гнев? Или может страх?       — Я дрожу, — безэмоционально сказал я, — разве кукла боится живых?       Вместо ответов я слышал, как всхлипы Милены превращаются в женский плач.       — Отвечай, — чуть спокойнее сказал я, — или я так ужасен теперь?       Она поджала руки к груди, и попыталась объясниться:       — Мы могли начать новую жизнь, — сквозь слёзы произнесла девушка. — Я боялась сказать, я боялась потерять тебя.       В этой темноте я видел только Милену и её дрожащие руки, покрытые ссадинами, которые я смог заметить только сейчас. В этой темноте больше ничего не было, кроме нас двоих. В этой темноте не было ничего естественного, как и во мне. Ведь эта темнота была создана Миленой, как и я.       — Поздно, Милена. Вернув меня, ты обрекла быть единственным живым пугалом в этом мире. Теперь я один должен нести это бремя.       Ведь если так подумать, то все живущие на этом свете люди для меня мертвы, потому что мы разные. Эти люди и этот мир не для меня. Милена, пытавшаяся меня спасти, обрекла меня на эту участь. И единственное, что я сейчас могу — это уйти отсюда. Я знаю, что откуда-то приходят люди. Я знаю, что они не злые, как говорила Милена. Осталось только понять: куда же мне пойти.