Молочные глаза

Это была, наверное, самая честная попытка человека, не собиравшегося скорбеть из-за утраты. Когда я увидел труп, я понял, что он был полностью прав. Слово действительно было полое.       Всю свою жизнь я устойчиво и всеобъемлюще был уверен, что заслуживаю больше, чем остальные. И, тем не менее, в это утро почему-то всё ещё оказался наедине с телом. Он свисал с потолка биомясом, ультрамариновая шея под углом была искривлена в сторону, и было похоже, что смерть наступила от перелома шейных позвонков. Мне стало смешно: я заметил это не сразу, но когда увидел, труп показался мне таким благодатным — прежде чем выйти к перилам, он оделся в одно из своих платьиц с пышными подъюбниками. Правда, из-за клейма на лбу, выходил всё равно не больше, чем ловушкой для мух.       Чимин попался в свой психогенный капкан насекомого. Я смотрел на него, запрокинув шею, так долго, что позвоночник начал болеть вплоть до копчика. Чонгук рядом со мной стал похож на отросток, растерявшись, а оттого принявшись за мной повторять, но взгляд его бегал куколке только по босым пальчикам ног. Я поначалу пожалел его, но всё равно подумал, что поступил он крайне некрасиво по отношению к окружающим — но ведь паразитоз — дело вольное. Его смерть стала для меня чем-то невменяемым, почти невнятным. Поэтому Господин и сказал, что искать прощения, значит винить кого-то другого. В особенности, если это мазохист, человек, который по природе своей попросить не способен. Тело Чимина скрючило в спазме до такой степени, что смотрелся он личинкой человека с мушкой на лбу. От взгляда на него мои кости покрыла чесотка. Я умудрился остаться непричастным на словах, а потому мне казалось, что неплохо контролировал ситуацию. Расплавившаяся на моих глазах стена из человеческой кожи свисала лохмотьями к носочкам моих стоп. - Что же мне делать? Конечно, этот придурок принял ситуацию на свой счёт, а оттого до ужаса обеспокоился. Я посмотрел на Чонгука, пытаясь понять, посчитал ли он, что в этом была непосредственно его вина, или просто пытался оправдываться. Так или иначе, его однозоркость показалась мне страшно оскорбительной, и я, взяв за плечи, повернул его к Чимину спиной. Глаза мальчишки при этом, казалось, провернулись в черепе, сделав полукруг. - Я поеду, - я подумал, пусть сочтёт меня невменяемым, - Приберись пока тут. Понятное дело, что шрамы, вываленные напоказ, всегда останутся незамеченными, потому что никому не охота принимать это на свой счёт. При такой постановке вопроса, Чонгука можно было понять, только мне это особо не добавляло благородства. Я посмотрел на него, взгляд слоился сквозь кожицу. Из-за того, что я развернул его к себе, теперь они с Чимином стояли будто бы рядом, почти шеренгой, и я увидел, что лица их обоих были изуродованы, измучены в кость. Но я правда собирался поехать, что толку было рассматривать. Только заметил, что подъюбник Чимина был красный и, оттого, густой. Я понимал, что он этим хотел сказать, а поэтому и боялся.       Чонгук перебирался на месте, переступая с ноги на ногу, он махнул спутавшимися волосами, вроде как потому, что ему было неловко, и этим движением сразу прикрыл себе глаза. Со вчерашнего дня он не переодевался, поменял только после выступления заляпанный кровью костюм на более светлый и просторный. Он потянулся ладонями к шее и нащупал галстук, стянувшийся вокруг петлей, и рефлекторно его распустил. Руки его действовали отдельно, абсолютно от тела оторвано, словно он их просто к себе пришил. Я видел, он тоже испугался. Ещё бы, на прощание я притянул его голову и поцеловал в лоб. Он тут же схватился за мои кисти, начав умолять: - Не уходи, пожалуйста. А я только улыбаюсь ему и отвечаю: - Куда я уйду?       Я чувствовал себя мразью. Не в плане ублюдком, мудаком, чувствовал себя так, словно меня кинули на дно выгребной ямы, а я в ней растворился. Бардачок тачки были завален подвыпотрошенными зиплоками с не раздробленными кристаллами молли. Чимин воображал себя мечтателем, а потому они были его любимым угощением, а в приступах инфантильности он разбрасывал их тут и там. К тому моменту я и сам перестал понимать, что и по сколько употребляю, делая это, однако, с завидной регулярностью. Чимин же объяснял свой непрекращающийся рецидив зависимости тем, что до того, как он попал к Намджуну, ему приходилось пожирать откровенный джанк. Я покрутил пакетик между пальцами, всё же решив, что если вмажусь сейчас, то точно разъебусь на психосоматике. А в одиночестве это делать совсем не выгодно, даже скорее унизительно. Машина тронулась, и я подумал, что суббота была плохим днём, чтобы пытаться прикончить себя.       Сколько бы не размышлял, я всё никак не мог понять, да почему так получилось. Не мог признать, в голове у меня была рыхлая пустота. Ладонью я прибил муху, севшую на лобовое стекло с обратной стороны. А, так и правда с обратной, она упала на капот, и улетела дальше, путешествовать. Мягкими руками я схватился за руль, будто пытался продырявить им себе ладони, тело совсем не слушалось, и поэтому сиденье казалось всепоглощающим, плюшевым. По связкам струился гной, готовый перелиться мне с глотки. Полумертвый обломок дороги кривил у меня на зрачках.       Я пытался убить себя несколько раз. В большинстве своём неосознанно, почти по наитию, вот и выходил всегда сухим из воды, выходил дураком. Свой детство я провёл в полной уверенности в собственной эксклюзивности, выращенной на липком чувстве стыда. Почти инвалидность, только справку за это не выпишут. Вот и получилось, что стоило мне повзрослеть, я оказался уверен, что для превосходства мне лишь было необходимо непереносимо страдать. Это неплохо у меня получалось. Поэтому так и вышло, что осознав собственную бездарность, я не смог с ней вовсе ничего поделать. Людей я не любил, потому что люди сами меня недолюбливали, и это был единственный мой способ социализации — ошибочный детерминизм. Он всё превращал в скверну.       Моя мать в делирии тоже грезила мухами. Может быть, это просто была плохая наследственность. Сам я каждый раз упарывался до состояния, что пауки и, иногда, пушистые крысы, бегающие по потолкам, казалось, выползали прямо из густоты моих глаз. Крыша тачки, смыкавшаяся над моей головой, была настолько узкой, что ни мыслить, ни говорить целесообразно у меня не могло получиться. Малявкой я, ещё, конечно, не кидал, но после первой алкокомы, перенял от матери привычку рассказывать подобные истории за семейным столом.       Вместо мухи на лобовое стекло упал образ свернутой шеи. Когда я посмотрел на Чимина с таким истощенным, скорчившимся лицом, я впервые для себя признал его импульсивность, и от этого совсем растерялся. В редкие периоды, когда он не употреблял, он разговаривал лениво, незаинтересованно, разговаривал по-другому. А поскольку болтать с ним по большей мере мне нравилось, я считал, что зависимость была тем прегрешением, которое Чимину грех не простить. В моей голове всё никак не могло уложиться не то почему, а как он убил себя.       Впереди раскинулся знакомый хмурый лесочек, и поскольку поверхность стекла была несколько грязной после недавнего дождя, лес пятнил, почти крапинкой. Сгибающиеся под собственным весом вытянутые стволы озеленело разглядывали меня. Может, я бы и правда поехал навестить уважаемого дядю Господина, если б не догадался обернуться на прощание. Это избавило меня от необходимости должности гостя. Машина слегка затормозила, от глухонемых деревьев на капот упала шершавая тень, и я, чуть помедлив, всё-таки въехал на территорию, за которой начинались владения поместья Хосока. Дурное это чувство, даже попахивает уголовщиной. Быть суицидником или душой компании по отдельности мне всегда было мало, за нехваткой пространства, мне хотелось занять все роли мира одновременно. Из зеркала заднего вида на меня уставились две сливные дыры. Я, похоже, и правда просто завидовал.

позволь мне любить тебя! люби меня, люби меня, люби, люби, люби, тварь, люби!

      Сосны покачивались за приоткрытым окном, от них в машине стоял терпкий, ползущий по ноздрям запах. Под колёсами захрустел пушистый промокший гравий. Чем дальше я ехал, тем отчетливей чувствовал, как он оседает у меня на ногах. Голосом, вмаринованным в кожу заднего сиденья, в моих ушах стелилась песня. Услышав её, я сразу подумал — как же мне хотелось поскорее увидеть Айко. Её я прикончу тоже. Я прикончу её.       Петь я абсолютно не умел, хоть сейчас и пытался. В моём рту эта чудная песенка звучала даже большей насмешкой, чем когда доносилась со второго этажа. Поэтому петь вскоре мне стало совсем невыносимо, слова весили больше, и я замолчал. Зубы пропороло так сильно, что они заболели все разом. Закончив на плохой ноте, я помычал напоследок. Телефон, который я в своём отдаленном расположении духа совсем забыл отключить, завибрировал на бедре в кармане. Подумав, что, наверное, новый свинофермер принялся мне названивать, я взял телефон кончиками пальцев, словно щипцами держал слизняка, и отложил его от себя подальше. Вскоре он полностью перестал меня волновать, глаза застревали между густыми деревьями. В местном Пантеоне было бесконечное количество божеств… И Венера была действенным экспонатом. Айко, дитя любви, и даже несмотря на своё забавное имя… Настоящий Танатос. Поэтому я, на самом то деле, не думал, что моё пристрастие убивать способно уничтожить её.       Я улыбнулся себе в зеркальце, перекошенный спазмом рот выдал максимум, и я попытался ещё раз — получилось чуть привлекательней. Некрасиво творить такие вещи с отталкивающим всех присутствующих лицом. Физиономия была действительно не сладкая, я подумал, это всё оттого, что у меня со вчера не высохли слёзы. Правда, если бы эта богиня увидела, как я плачу, то вытащила бы мои позвонки по глотке, и как кубики сахара, закинула в чай. Руки чесались так сильно, что это уже походило на аллергию. Хоть мне и всегда была невыносима Айко, но для себя я решил, что убить её хочу не из страха, а как женщина, она невозможна для меня. Когда я уходил, Чонгук сказал, я кажусь ему невменяемым, а сам принялся оглядываться на Чимина. Я всегда шёл по головам, и поэтому всегда убивал, просто никогда не убивал тех, к кому сам тянулся, вот и чувствовал себя так странно. Впервые в своей жизни после его смерти я ощутил, что совершил преступление.       Шаги мерно обмирали на склизкой траве и провалились в гранитные ступеньки лестницы перед домом. Под подошвой ботинок он казался мне сколиозным, и я всё боялся оступиться, так и не дойдя туда, куда шёл. Порыв ветра сдул волосы с глаз, а я судорожно схватился за лоб, пытаясь нащупать, но на нём не было бугристых шрамов. Обмотанное облаками небо покрылось налётом, во вчерашнем пиджаке под ним мне оказалось холодно и мрачно. Я опустил взгляд и увидел, как изнеженные работой пальцы купались в дрожи. Разве я правда так боялся её?       Дверь в поместье сегодня не была заперта на замок. Она приоткрылась со всхлипом, и опустошенные глубокие потолки насели мне на виски. Дом у этой семейки и без того был неуютный, сейчас он был выжатый. Я отворил проход ещё немного, используя его, как щёлку для подглядывания, и из неё мне показалось, что все этажи были абсолютно пустые. Слуг, наверное, пока не было, но даже если это и так, было страшно оскорбительно, некрасиво так встречать гостя. Я редко понимал свои конкретные цели, а если понимал, то чувствовал себя крайне значимым. В твёрдой пустоте моё дыхание царапало стены.       Между прихожей и гостиной нижнего этажа я навернул несколько кругов, шатаясь из комнаты в комнату. Надо же, вот-вот начну подкрадываться спиной по бетону и кидаться в пустоту из-за угла. Я не помнил, чтобы брал с собой пистолет. Но сделав несколько шагов понял, что ствол упирался мне прямо в бёдра. Я сразу же выложил его, оставив в прихожей. Подумал, кто приходит на исповедь с оружием в руках?       Айко сидела за столом. Перекошенные руки обрубками лежали на скатерти, а под пальцами её бегали строчки. В самобытности она выглядела даже большим символом домостроя, чем когда вставала с Хосоком в один ряд. Перед лицом Айко лежала рукопись, странички которой она щёлкала с тихим призвуком, словно это были клопы. В чашке кофе, на дне, топилось отражение одинокого глаза. Рукопись… Её пальцы показались мне смутными, сваленными и грязными. Не хочу говорить её название. В конце концов, просто отправная точка, вот это что. - Драться пришёл? В её глазах были разводы бывшего взгляда-калеки. Это буквальная безответственность. Узоры старых обоев пошли по коже рытвинами, дырами, в которые можно было поместить, как в копилку, кончики пальцев. Зачем же она начала так сразу, без реверансов. Вот поэтому мне и не нравится общаться с теми, кто способен посчитать, что может выглядеть для посторонних врагом. - Сам натворил, сам и убирай. Я посмотрю. Или просто убирайся. Знаю, конечно, ты не виноват. Промозглый свет рассекал её лицо в краску, кожа была вздувшаяся, как шмоток теста. Её образ личности разметался по комнате, а она умела изъясняться только кусками, выглядя из-за это проголодавшейся. Я пощупал карманы и захотел задёрнуть шторы, чтобы не видеть, как её зрачки рисует на части. Танцуя на оголённых костях, лишенных даже покрова, она надо мной смеялась, в чём же я был так виноват? - Думаешь, убьёшь меня, убьёшь и свою мать? - Айко обратилась ко мне, не отрываясь от чтения, и перелистнула страницу, - Ты тяжёлый человек, Тэхён. Даже тяжелее чем твои глаза. Ты абсолютно невменяемый, ты необучаем. - Почему ты со мной разговариваешь? Айко захлопнула странички, вывернув нутром на обложку и сложила пальцы в замок. Она всё поняла, и поэтому её спокойствие меня удушало. - Разве не ты у нас любитель поболтать? Я, вроде как, стараюсь подстроиться под ситуацию, - она усмехнулась и подпёрла щёку ладонью, вмазавшейся в незаживающую рану её лица, - Просто говорю, слишком уж ты капризный, для настолько переболевшего человека. - Разве я болен? - Да ты даже сейчас пришёл ябедничать! - её смех осколками раскрошился об зубы. Хохот с привкусом ротовой полости утекал с её пор в кофе на столе каплями, словно пот. В вопросах самоедства я был с ней на разных плоскостях, и моя лишь тарелка. Без Хосока её образное и чудовищное сознание должно было утратить всякий контроль. В рамках перцепции я понимал, что стоит мне отвернуться, Айко бы успела утопиться в своей утренней чашечке, только привилегий мне это никаких не давало, да и не значило бы, что она была на меня обижена. Одно её веко нависало адом над асимметричным глазом. - Почему ты пришёл сюда вообще, Тэхён? Отбрасывая твои инцестуозные позывы, - Айко поднялась из-за стола, её маленькое тело казалось вывернутым наизнанку. Она улыбнулась, сразу этой улыбкой нависнув надо мной, - Знаешь сам, ты отобрал у меня достаточно, но тебе, видно, всё мало. Может, проблема и в том, что все вокруг тебя уроды, но главный урод в твоей жизни — это ты. А поскольку я был согласен со всем, что она говорила, она сказала мне, что я похожу на чёрную дыру. Блеклая ткань бархатного платьица струилась по полу. Айко затопала ножкой, войдя в свою грань азарта, и по звуку я заметил, что сегодня она была босиком. Это я слышал впервые. Посмотрел я на неё, всё равно, несколько устало: - Твоя вменяемость несколько поражает. Я имел в виду, что она меня очаровывала. Оригами её лица несколько исказилось. Видимо, она обрадовалась, а может и просто думала, что сказать. - Да ты плачешь! - она вытянула напрочь пережатую ладонь, хоть я и показался себе абсолютно спокойным. Её подаяние осталось повисшим в воздухе. Глаза Айко вымерли и она неясно скуксилась, от чего у меня проболело лицо. - Я просто разговариваю. - Ах, Тэхён, видишь, подобные тебе обычно любят этот мир абсолютно отчаянно, хоть и безответно. Но ты сделал его своей утробой. Сам ведь всё понимаешь, чего ты ещё ожидал? Она пыталась избавиться от тебя сотней способов, только ни один из них не был убийством. В каркасе твоего восприятия, эта Мадонна, кажется, хотела как лучше — стоило только посмотреть в твои глаза. С такими белками, тебе не выжить в этом мире, не запачкав лицо. Поверь мне, я знаю не понаслышке. Я ведь правда пыталась, в рамках насилия, ты неприкасаем. Как убить человека, не убивая его? Ответ всё это время был внутри тебя. Она лила кофе тебе на лицо во сне — почему ты не захлебнулся тогда? Была же возможность. Перед глазами медленной лентой кадров проносилась моя скисшая история, она была вторсырьем. Но плохая концовка ждёт любого, обязавшего себя кличкой предателя. Так чего я хотел, и чего добивался все эти годы. Мне не выплыть из своего вязкого молока.       Айко потянулась ко мне, ожесточившись в объятия. Её руки легли мне на шею, перекрыв кислород, она прижалась ко мне ладонями и тут же вся отпрянула в импульсе. Она откровенно переигрывала в своей придурошной манерности, хоть и всё равно старалась попадать в такт. Её прикосновения были патентом. Куском выдранного мяса. - Убери руки от моей глотки, - казалось, словно я заискивал перед нею, - Мне не нужны твои подачки. - Ах, детка, - она планомерно покачивалась, увлёкшись в танце и обласкивая меня захватом только сильнее, - Вечно ты с перебором, но всегда однозначен. В тебе столько неприязни к окружающему тебя миру, и совсем нет злости на него. Айко откинула голову так, что её заломившаяся, пергаментная шейка хрустнула. С таким звуком во рту ломаются куриные кости. Как настоящая истеричка, она дорвалась до концерта лишь в тот момент, когда посчитала недееспособным зрителя. Я испугался, поняв, что принимаю это почти с благодарностью, хоть и выходил ей частично обязан. Сегодня она выглядела так, словно была общепринято понятой и понятной. - Ну, давай же, Тэхён! - она всплеснула ладонями, схватила мои руки и положила их себе на талию. Ткань смялась складками, словно я схватил за шкирку толстокожего щенка, - Потанцуй со мной! Ты же проделал весь этот путь, чтобы быть вольным на всё, что захочешь. Так давай, ударь меня, раскроши мне голову об стол и заставь это вылизывать. Оторви мне ногти с больших пальцев, отрежь ноздри, я буду так задыхаться, наверное, я даже научусь умолять. Можешь вырвать мне половые губы, давай, прикажи мне жрать собственные органы, я так хочу в единение с телом. Вырежи по кромке мне глаз, вот, смотри, прямо здесь, где контуром идут ресницы, ударь, ударь, избей, убей, уничтожь, изнасилуй меня! - Госпожа… - надо же, я почти выпрашивал. - Почему ты стоишь? - она казалась разочарованной и покалеченной одновременно. Она танцевала и комната пахла парным молоком. Зрачки в дырках глаз расширились лунками. Айко уставилась на меня, её лицо округлилось. При всей своей психотической манерности, Айко на удивление хорошо понимала, как вытаскивать свою основополагающую непривлекательность на нужную грань. А она всё продолжала издеваться, танцуя вокруг меня, и из под подолов её платья выглядывали голые ноги. Не удивлюсь, если бы она сейчас принялась раздеваться. Она так на неё похожа, что мне хочется рыдать. - Почему не убьёшь меня? Хоть на это ты должен быть пригоден, - внезапно Айко оттолкнула меня, вытянувшись в отвращении вся, до кончиков пальцев. Она протанцевала назад к столу, и, кажется, даже что-то напевала себе под нос, - Ладно, бывай.       Она действительно решила отказаться от меня. Её решимость обрывалась на расстоянии моей вытянутой ладони. Айко снова уткнулась в свою книжечку, совсем не замечая моего присутствия и поэтому даже не собираясь прогонять меня. Кровь качалась в ушах, эта женщина заливалась мне в барабанные перепонки амниотической жидкостью. В её голосе была сквозящая интонация, способная одним звуком поставить человека на колени, уничтожить его под себя, потому что самого понятия человека в её тембре попросту не существовало. За чтением Айко страшно увлеклась. Мне показалось, что она могла бы провести целый день наедине со своими строчками, её нарциссичный инстинкт материнства остановил меня посреди обеденного зала. Не то, чтобы я был бессилен — я не существовал. Чтобы разговаривать с ней на равных, из своего рта мне пришлось бы вырезать понятие языка. - Почему ты отворачиваешься? Почему прячешь лицо в складках кожи? Что бы я ни сказал, она поставила себя на уровень иконоподобия, это было невыносимо, да и мой отец в местной церкви за был предан анафеме за свои статьи. Только не в этом дело, если бы она смотрела сверху-внизу, то, наконец бы увидела моё темя — поэтому она и смотрела сквозь. Инстинкты меня подводят сегодня. А ведь на то она и настоящая женщина, раз даже раньше, чем я сам догадался, успела всё прочитать, и всё понимает. Как истинный любитель прицениваться к обстановке, я впервые подумал, что это, и правда, был плохой для меня день. - Ты не один такой, Тэхён, - Айко казалась совершенно мною не увлеченной, - Юнги тоже звал меня мамочкой. Твоя трагедия в том, что всю жизнь ты считал, что страдания доступны тебе одному. Только это не твоя судьба, это — апория. Странный ты персонаж, меня поражает как твоя тяга быть принятым, так и её полное отрицание. Странный ты, неполноценный. Уже не чудовище, ещё не человек. Айко замолчала, трудолюбиво фасуя страницы на органы. - Спускайся давай, - она, наконец, захлопнула свою книгу, - Ты же за этим сюда пришёл?       Ступенька за ступенькой крошились под моими ногами по дороге к комнате игрушек. Тут было всё так же сыро, и всё так же был коридор, узкий и скользкий, как маточные трубы. Это особо не имело значения, меня уже не так остервенело волновал дискомфорт, раз я всё равно спускался вслед за ней, сам не понимая, почему всё ещё шёл. Если такое простить, то даже можно принять за жертву, в конце концов, её счастье труднодоступно для понимания. А я так хотел, чтобы она была счастлива. Сзади я разглядел, как её недлинные распущенные волосы сбились в колтун и были спутаны, как нечесаный комок шерсти. Самостоятельно она была совсем неспособна ухаживать за собой. Это сразу заставило меня бездумно проникнуться пониманием и сочувствием к её фигуре. Худа она была невероятно и в собственном безумии никогда не пыталась разобраться. Рядом с ней я был ничтожным и отчаявшимся, хоть и не до конца понимал, о ком именно говорил.       Айко спускалась всё дальше вниз. Сырость ошмётками запаха липла к клоку её волос и от этого её ручки начали судорожно болтаться по бокам. Босой походкой она и сама походила на маленького ребёнка. А может, просто научилась чуть лучше притворяться. Раз она так решила, это и правда показалось мне правильным. Честно говоря, я был почти что счастлив. Впервые в жизни она сделала выбор за меня, а потому казалось, что безоговорочно в мою пользу. А она остановилась перед забетонированной оцарапанной дверью, вращая между пальцами ключик. Только улыбнулась мне на прощание, а я, всё же, понадеялся, что она возьмёт меня за руку. Мне так не хотелось хватать её самому, разве мы не были обязаны друг другу хотя бы прикосновением. Но Айко только корябала скважину, зеркала, зеркала, зеркала, она мечтательно оглядела их и приготовилась закрыть дверь. Закрыть дверь! Перед уходом я её окликнул: - Стой! Когда ты вернёшься?

- - Мама! Ты когда к нам приедешь?

- Не знаю…

- - Не знаю… Ты же сам понимаешь, как я занята!

Она улыбнулась мне на прощание: - Ты же сам понимаешь, как я занята!..       Пустая облезлая комната, она показалась мне абсолютно обычной. Стоило двери закрыться, и только тогда я стал способен подмечать. По контуру стен, а, действительно, по всем стенам, от пола до потолка, в единое пространство свисали зеркала. Здесь даже не было туалетного столика, да и не то, чтобы он был сильно мне нужен. Комната пахла моими глазами, вокруг сплошное отражение, и нигде не увидеть себя. Почему же так густо пахнет? Мою кожу прожгло терпкой болью, самое время озадачиться этим вопросом. На душе у меня было сегодня весь день так спокойно, мне показалось, я действительно способен найти в себе умиротворение, как снова увидел зеркала. Их так много, что невольно кажется, что они от тебя что-то ожидают. Поджидают, мой страх вмазался в стены, я всегда считал, что не способен сойти с ума, но куда здесь ещё уходить? Кто они, это, в конце концов, множество. Ты, я смотрю, ещё способен на переговоры, твоя привычка коммуницировать никак не может оставить тебя в покое. Угомонись, последнее, что мне нужно — это твоё тело, ты остался так непорочен, а скулишь, как последняя мразь. Только скажи мне, это ты сейчас разговаривал?       Обезглавленная зеркальная комната разглядывала меня со всех сторон. Прогибалась под тело. Разве с осуждением? Что же, пусть обсуждает. Я потянулся руками к карманам, нащупав там нож. Напоследок – она не умела прощаться, потому что никогда не знала, способна ли вернуться – и поэтому подарила мне благословение. Я принялся пальпировать, может, ножи были спрятаны по всему моему телу, брюки были всё ещё на ногах, а в брюках были карманы — а в одном из карманов лежал нож. Я никогда не стеснялся оружия, даже в рамках стен, я не был стеснён предрассудками. Ах, как же сладко стало в моих глазах. Я чувствовал, они сейчас перельются через край, и отражение зальет кислой патокой, как кровавой блевотиной. Меня уже так много, что и вовсе разбросало на части. Я бы даже не был пленником, если бы так ущербно не отражался в каждом из этих зеркал. Только хватит придуриваться, ты просто заговариваешь мне зубы, от них с твоими попытками скоро не останется совсем нихуя. Не выдумывай, ты чудовище. Ты, чудовище, кем притворяешься, и главное, перед кем? Будь умницей, я сама создавала тебя, разве я действительно не заслуживаю твоего доверия? Геноцид, говоришь, да, ты прав, такое и правда в генах. Пожалуйста, оглянись по сторонам — тебе нужно было вернуться к утробе, чтобы наконец оказаться способным изничтожить себя. Умоляю, убей наконец. Не так важно кого. Всё равно, ты же заперт. Тут так, снова, тепло и знакомо, почему бы тебе меня не послушаться? Ты уже не ребенок, ты задохнёшься, чувствуешь, связки дерёт, мамочка знает, тут слишком узко, слишком привычно, тебе что, слишком жарко? Не волнуйся, только дыши, я отдам тебе всё своё тепло. Почему ты опять улыбаешься? Твоя улыбка заставляет меня чувствовать себя виноватой. Отродье, почему ты никак не уберёшь этой насмешки со своего лица. Прости, прости, только прости, убери это выражение со своей морды, ты же знаешь, я не умею смеяться! Неужели ты так счастлив обречься на абортарий? Тогда я покажу тебе всю себя. Смотри давай, хорошенечко рассмотри. Тебе уже нравится? Я знала, ты будешь доволен. Рассмотри меня хорошенечко, только не трогай, ты ещё это вспомнишь. Выблядок! Моё бедное, несчастное дитя.       Было так жарко, моя кожа облезала струпьями. Зеркала ведь сейчас расплавятся, а мне так не хотелось бы их потерять. Жарко, говоришь? Ну же, иди назад, только не плачь, знаешь ведь, ненавижу, когда ты плачешь. Обещаю, я приму тебя, приласкаю, только не уходи, я так не хочу заново тебя убивать. По стеклу прошла дрожь. Мои костяшки кровят, почему — я же, кажется, был так спокоен. И мой нож при себе, он в кармане, таких карманов может быть множество на моих штанах. Обещаю, я послушаюсь тебя, только не уходи, не оставляй меня одного хотя бы раз. Знаю, на это я не способен. Я так виноват перед тобой, что обрежу себе ресницы под корень. Пожалуйста, скажи мне, что тебе нравится, из-за обрубков на веках я не могу увидеть твоего взгляда. Я сделаю всё для тебя, только не покидай меня, я бессилен перед одиночеством. Ради тебя я обрежу себя ножом под корень, и начну прямо с глаз. Я сделаю всё, если это то, чего ты захочешь. Пожелай хоть чего-нибудь, я тебя умоляю. Я мог бы накрасить себе губы под цвет этих зеркал. Не уходи, прошу! Разве этого мало, я молю тебя на коленях. Только останься со мной, я запаян в тебе, мы одно целое, ты ведь понимаешь, что никуда не сможешь деться от меня. Мы ведь оба внутри, так что прошу тебя, не беги, мне бы так не хотелось снова тебя ранить. Только взгляни, больше мне ничего и не нужно, я держу своё слово, посмотри, ресницы сыплются мне на пальцы. Посмотри, молю. Я так нуждаюсь в достойном взгляде. Я нуждаюсь в тебе. Я нуждаюсь. Наверное, как ты и говоришь, всё дело просто в моих белках. Я сделаю всё для тебя теперь. Только главное — режь. Пожалуйста, режь до конца.

Мама! Когда ты вернёшься?

Напротив был чей-то взгляд, казавшийся знакомым. Чей-то взгляд — Молочные глаза.