Молочные глаза

- позволь мне любить тебя, влюблённый живодёр, ношу чужую кожу пожалуйста, люби меня, ведь ты же любишь грязь: я так хотел стать на тебя похожим

- Сука, отпусти! - … пожалуйста, люби меня ты так хотел быть на меня похожим… - Отпусти, кому говорю!       Виски окислились тугой болью. Ну и зачем так надрывать глотку, я открыл рот, чтобы поспорить с его звуком, но вышел только лопнувший пузырём вздох. Звероподобные охранники всё-таки отпустили Чонгука, стоило тому переступить порог резиденции, куда его, несмотря на выкрики, бесцеремонно затолкнули. И правда, впервые слышу, чтобы он так разорался, вылитый позор. Охраннички тем временем поспешно замотали бошками, на головах у обоих были маленькие шапочки, едва закрывавшие макушки. Изобразив нечто наподобие поклонов, они даже закрыли за собой дверь. Я кивнул вслед чудесам поведения в светском обществе. - … пожалуйста, люби меня! На последней ноте он съехал с тональности, голос оборвался в плоскость. Я подумал, он пел целый день — мысленно проехался от первой за день дороги до койки больницы — а он целый день распевал. Чонгук, прервав моё прослушивание умолкавшего концерта, доносящегося со второго этажа, недоуменно повёл подбородком: - Почему вдруг он распелся? Голос Чимина притих окончательно. Местная звукоизоляция может позволить срезать кусочек кожи со лба в своей комнате так, чтобы остальные об этом никогда не узнали. Голос в этих стенах фонит, и поэтому всегда имеет значимость. Дверь в комнату куколки снова была открыта. И, похоже, что нараспашку. Но он правда прелестно поёт, хоть и не вкладывает в это никакой интонации. Такой голос можешь услышать на другом конце телефонной трубки, и сразу поймёшь — это человек, начисто лишённый таланта. Я поймал себя на беспокойстве сразу же, стоило ему замолчать, а потому вышло, словно подслушивал. Венера пела этот мотив в тот день, когда я впервые смог увидеть его на сцене. - Ах, Тэхён, - он ошибочно решил, что мы разговариваем, - Тэхён! Чонгук попытался схватить меня за руку, и рукавом пиджака мне захотелось разорвать ему дёсна. Со второго этажа донёсся призвук, Чимин силился запеть снова. Во рту у него, казалось, был склад канцелярских кнопок. Испугавшись, что сейчас он удавится, я понёсся наверх, всё-таки кинув пиджак в лицо неподвижному отростку происходящего. Мальчишка срывающимся голосом окликнул меня со спины. На контрасте, этот голос не имел никаких очертаний. - я лишь хотел, - на меня уставился окоченелый взгляд. Лицо лоскутками распадалось на ошмётки кожи, - … я так мечтал стать на тебя похожим.       Клиентура Хосока не так сильно вымотала его, как я того ожидал. Заприметил сразу же пару новых синяков на висках, такие появляются от некрепкого удара ладонью, одетой в кольца. Он весь сморщился, казалось, я могу нашинковать его кожу себе под ногти даже с такого расстояния. Глядя на его лоснящиеся ранки, я почувствовал, что просто сливаюсь со шрамом на чужом лице. Может быть, он меня ещё знал, только всё равно смотрелся пролежнем. В его лице больше не было булавок, железных скрепок, и без них он оказался абсолютно полым. Только вздёрнул подбородок по привычке, мнительный фантик от человека.       Лицо его всё было вскопано проединами от булавочек, издалека точки от них могли показаться сыпью. Сыпь было бы несколько легче вылечить. Мне захотелось облизать рубцы, затянувшиеся на его щеках. Только вряд ли это поможет хорошей беседе завязаться, да и я не собака, в конце концов, чтобы зализывать чужие раны. Ткань сползала обрубками с его перерезанного лица. Так его даже не покормить, чтобы не размозжить на части. Шрам на лбу запёкся в тугую надтреснутую коросту. Только, в отличии от него, к порезам на лице, нанесёнными мною собственноручно, Чимин ещё был способен примеряться. Он тогда разочаровался, знаю, в первую очередь в себе, только всё равно умудрился отнестись к этому, как к предмету гардероба. А поскольку сейчас он молчал, то выглядел обвиняюще. Он не пугался и не отбивался, не попытался прогнать меня, и, по крайней мере вслух, не обвинял меня в произошедшем. Разве мне было его жаль — любой испугается за себя, когда увидит такую анархию. Я не понял ничего, кроме этих рытвин от булавок, о них в итоге и запинался. Какая жалость, что он снова прекратил петь. - У тебя красивый голос. Он посмотрел на меня насквозь, видно, принял за пятую стену в пространстве. Его обездоленность, мирно вывешенная на ниточки кожи, липла ко мне на руках. Если бы он накрасил губы к моему приходу, я бы решил, что он в порядке, даже бы не заметил. В энергетике Чимина в любом его полусостоянии заключалась такая природная самоненависть, что свою вину было возможно полностью осознать, но никак не принять. Такие люди, даже вывернувшись своей язвой наизнанку, умудрятся запрятать её не от других, но от самих себя. Он походил на контейнер для хранения глаз.       Я подошёл ближе к куколке, ощущение при этом было, словно крадусь на цыпочках. Чимин неподвижно наблюдал за мной, не отводя при этом взгляда от проема двери. А я сел на пол и упал головой в его колени. Ткань простыней скрипнула, будто сломалась. От непонимания, что высказать в его сторону, я почувствовал, что рот свело спазмом, и посильнее зарылся лицом в его разведённые ноги. Некрасиво было бы сейчас ему демонстрировать настолько непривлекательное выражение лица. Он был абсолютно опустошённый, и самое жуткое, что утратил от этого всё своё безумие, а значит, упустить из виду не мог. Пот с моего лба растёкся по его оголенным ляжкам разводами. Руки, показавшегося самоумертвившимся, Чимина, обрубками свисали по бокам. - Б-бля, самый красивый голос! Слышишь ты меня?! От собственного террора страха, мне захотелось утешить его, и даже зная, что он не в настроении со мной разговаривать, я почувствовал себя уязвленным. Ладонями я вцепился в его бёдра, и, обделённый ответом, затормошил куколку сильнее. Только этого мне и не хватало для хорошего завершения дня. - Чимин, Чимин, Чимин, - на его коже проявились царапины от пальцев. Я подумал, может, ему так неприятно собственное имя, - Куколка, ну послушай меня.       Я снова уткнулся в его колени, и вдруг разрыдался. Последний раз я так плакал, когда оттирал трупный запах с кафельного пола пристанища патологоанатома, а потому подумал, что мои глаза залили кислотой. Я же так вымокну насквозь, белки оголённые, словно скальпелем чешут. Всегда, стоило мне заплакать, я чувствовал себя отупевшим и плакать от этого начинал только сильнее. А, диалога так и в правду не выйдет. Он молчал совершенно безлико, не пытаясь мне что-то доказать. Вот же гниль, выходит, что действительно лишь подушка для слёз, от его присутствия мне становилось невыносимо гадко. Присутствие, конечно, было условным, совсем неформальным. Чимин неожиданно предпринял попытку действия: поднял палец и ткнул куда-то в пространство перед собой. - Тэхён. Мне показалось, он надо мной издевается. - Эй, Тэхён, - он снова монотонно ткнул в точку за моей спиной. Сочтя себе должным потакать тому, что мог посчитать его желаниями, я обернулся. В проёме двери, которую я в своём истерическом порыве забыл закрыть, стоял Чонгук, потерянно разглядывая моё коленопреклонство. - Что, - рука Чимина снова упала, безжизненно повиснув, - Даже спасибо ему не сказал? Я слегка приободрился, услышав налёт насмешки в его голосе. - Я всё сделал… Сделал всё, как ты и приказал. Куколка беззвучно ухмыльнулась, искорежив себе лицо окончательно потугой на эмоции. Выглядело это так, словно кусок пластика натянули до того состояния, что он стал прозрачным. Я снова прильнул к его коленям, попытавшись изобразить объятие. Почему-то решил, что ему это было необходимо. Чонгук после своей реплики совсем замаялся, переступая с ноги на ногу у меня за спиной. - Я сделал всё… - я услышал, как он всхлипнул, начав раздражаться от его присутствия и тут же перестав плакать, только уткнувшись Чимину лбом в голень и сдерживаясь от порыва начать биться головой об неё.       Чонгук уперто наступал со спины, вынуждая на него обернуться. Слезы затекали в выступ над верхней губой, словно падая в лунки. Хоть я и видел, что ему было неловко — плакать он старался совсем беззвучно, отчего вены на его шее вздулись так, что их можно было пальпировать — он всё равно выглядел вымогателем. Его зрачки судорожно забегали по комнате, пальцы вымокли в дрожи, а он остановился в паре шагов от меня, обезоружено, и от этого не менее беспощадно, ожидая призыва к действию. Спасибо, разве? Как я мог благодарить того, кто принимал меня за божество, все ещё исступленно продолжая бороться? Не в состоянии разговаривать с молокососом на деликатные темы, я повернулся к Чимину, умудрившись схватить его мертвенную ладонь и почти нашёл поддержку в его лице. Он не двигался. - Чонгук, - я потёр переносицу. Он низводил меня до той степени адекватности, которая была противна мне самому, - Заебашь себя по лицу. Я услышал шлепок. Он и вправду отвалил сам себе пощёчину.       Чимин начал почти успокаивать меня своим присутствием. Всё же, если бы не Чонгук, я и вправду кинулся бы перед ним извиняться, испортив ему этим жизнь окончательно. Но за такое, наверное, не благодарят. Знаю, его молчание, всё же, меня обвиняет, а это обоюдно невыносимо. Я обернулся в приступе интереса: из ноздри Чонгука, по поджатым губам, текла струйка артериальной крови. Стоял он при этом, сложив ладони и потирая руками в молитве, как муха лапками. Это всё портило, и я отвернулся от него. Моя куколка внезапно открыла рот, заработав губами, словно он собирался с духом что-то сказать. Он отпустил мою руку, и я почувствовал, словно сломались фаланги: - У тебя очень жестокий взгляд, хоть и гладкая, красивая кожа. Почему-то мне всегда казалось, что эти два факта связаны между собой. - Что же в ней красивого? Он неправильно понял мои намерения, действительно принявшись разжевывать: - Самый невыносимый для меня период дня всегда был тот момент, когда сажусь делать макияж. Не то, чтобы я считал себя некрасивым — сам знаешь, лицо у меня пластмассовое, и поэтому изо дня в день идентично. Просто кажется, как накрасишься, одиночество проступает сквозь лицо ещё больше. Меня расстраивало то, что должно быть наоборот. Хоть дело было и вовсе не в коже, я кивнул ему, согласившись. Я ужаснулся — наконец, он заглянул мне в глаза: - Убей и меня, Тэхён. Чимин наклонил голову, я вздрогнул, словно он вмазал молоток в моё темечко. А он мягко, понимающе улыбнулся, и я понял, почему он отпустил мою руку. - Ты ведь хочешь услышать просьбу, наверное? Пожалуйста, убей меня. Смотреть и бездействовать — это рецидивизм, уёбок.       Я сглотнул. Разодранные связки скулили от боли. Слова Чимина показались мне апогеем бесчеловечности, и мне стало моментально жаль самого себя. Накаченным он иногда смеялся: «ах, я как будто бы умираю»! В особенности его несло после кристаллов. Я знал, что он не шутил, но он был таким красивым, что не было нужды воспринимать его слова серьёзно. Оказывается, своё понятие дивного нового мира он оставил мне на десерт. Чужое отчаяние всегда мне было жутко, его я не понимал, потому что неизменно пытался переложить на свои плечи. Непоколебимо уверенный в собственной неуязвимости, я выходил неполноценным идеалистом. Вкратце говоря, я мог понять, о чём конкретно он меня просил. Моя клетка проросла в позвоночник, вылизанная изнутри языком до идеала. А умереть в клетке — это уже цирковой номер. Это Господин и назвал истинной жестокостью. Крайняя мера всегда смотрится страшно и неуместно, поэтому мне не хотелось слушать его. Правда, не хочу слушать его. Не хочу подслушивать. Не хочу копаться в чужой могиле. Он говорит мне убить его, а мне сразу хочется целоваться. Вцепился в свою концепцию мёбиуса, даже если червяк — всё равно уроборос, ты сожрёшь себя быстрее, чем успеешь поближе подпустить. Да, я могу понять его, только что мне было сказать на его просьбу? Мой рот уже занят в рамках каннибализма. Только это не было ответом, это было прожорливостью. Мой живот скрутило, ну и муть. Скажи он это месяцем раньше, я бы принял за шутку, принялся бы его поощрять. Всё равно, меня с детства считали слепым: глаза, вывернутые вовнутрь. Только ни мира вокруг, ни собственного нутра разглядеть я не мог, двухсторонняя пустота — и везде одинаково голодно — я казался себе целым миром и в целом мире видел лишь отражение себя. Липким голосом он повторил, наблюдая, как я слепну под его взглядом: - Убить, теперь это ведь даже не слишком. Просто убей меня. - А ты точно знаешь, чего хочешь. Чимин усмехнулся. Его скользкая манерность перемазала лицо, как слизь. - Убей меня, Тэхён. Ты, должно быть, на это способен.       Это, должно быть, больно. Вернее, это должно быть больно. Но я оказался не в состоянии ни поблагодарить, ни отказать ему. Просто прими и забудь, перевари, и это тебя уничтожит. В чужом лице я больше не был способен углядеть ничего, кроме полосатых шрамов. Косноязычный коматозник, я окончательно утратил смысл своего нахождения в этой комнате, и так и не сумел придумать ответ. Чёрт, его задумка срикошетила мне по мозгам. Это даже больше не весело, да и он не похож на человека, способного придумать хорошую шутку на последнем издыхании. Может, мне всё же стоило его поцеловать? Обниматься было бы сущей трагедией. И хоть мои проблемы всегда решались раздвинутыми ногами или чужим разбитым еблом, свои слабости я знаю досконально, и поэтому они не способны принести мне никакого удовлетворения. А мой мир прекращает своё существование в тот момент, когда обрывается язык. Пусть он простит меня, но я слишком слаб, мне нужно видение, чтобы играться в человека. Разложу его на буквы, и, наверное, всё-таки поцелую. Когда я притянул голову Чимина к себе, в наступившем молчании, Чонгук взвыл за моей спиной.       Чимин ответил на поцелуй, к моему удивлению. Наверное, считал в этом знакомую ему беспомощность самомнения тирана, или просто уже не считался со мной. Но чего тут было ждать, его вселенная инертна, а он вмазался в её пол. Он наклонил голову, лизнул мне нёбо язычком, и принялся сам меня целовать. От его ран пасло падалью. Как я мечтал, чтобы оказаться способным просто пожалеть его.       Выблядок издал удушающий звук, будто поперек горла ему вонзили карандаш, и всхлипнул. Мне показалось, что он ползёт, вминаясь в стены, но на деле Чонгук просто сделал несколько хлипких шажков и остановился, его тело покачивалось, как мягкое тесто. Стоит ему расплакаться, у меня вечно возникает чувство, что он пытается соревноваться со мной. Потуги конкуренции шли не с того конца. Я понял, что даже не заметил, какого цвета в тот день на нём была надета рубашка. Во время поцелуя мне стало мерзко до одури. Я даже захотел откусить ему губы. Да что, сука, со мной не так. Стоило хотя бы разозлиться. Он ведь, в конце концов, не кисейная барышня из бульварного романа, чтобы поцелуя хватило для того, чтобы заткнуть ему рот. Но во мне не осталось ничего, способного с ними коммуницировать. Если бы он сейчас закричал, я бы даже не догадался закрыть ему рот. - ...сделал, я всё сделал, я сделал всё, сделал всё, как ты и сказал…       Чимин вырвался из поцелуя, потираясь затылком о ладонь в своих волосах. От его внезапной тактильности, я решил, что это он разговаривал, и даже хотел попросить замолчать, как заметил, что его губы были поджаты. Куколка уставилась на Чонгука так, словно всем своим видом хотела показать, что забыла о присутствии мальчишки в комнате. Чонгука, несмотря на это, заклинило в мантре. Я обернулся — Чонгука трясло, глаза покраснели, как у полумёртвого животного. Руки он прижал к груди, похоже, пытаясь себя обнять, а нога замерла в воздухе, в зачатке шага. Тело пробирал спазм. Знаю, ему обидно, я бы даже сказал ему спасибо, окажись мы наедине, но разве теперь я могу благодарить его, как за какой-то подвиг? Не могу развидеть его, не могу увернуться от его привязанности и поэтому не могу двинуться вовсе. Он нивелирует моё существование в ноль. Если он хоть раз в жизни скажет мне нет, то начнёт меня презирать, а это станет для него невыносимым.       Я видел, он размазался в настоящем приступе паники, но даже так, между нами возникло недопонимание. Эти двое всегда игрались в мои эмоции, и поэтому мне казалось, что я окружил себя подобием человечества. Мой социум оказался жестокосердечно молчалив сегодня, и в моих глазах, это больше походило на юстицморд. Мамаша с детства говорила мне, что я бессердечен, и в попытке угодить её безжалостным словам, я окружил себя обездоленными, которые за собственной недокормленностью никогда не смогут рассмотреть человека. Голод и правда оказался жестоким существом. Как же это приелось. Я никак не мог понять, чего они хотели от меня, раз оба вдруг замолчали — что же, хотя бы это понимал. - Не давись ты так, - Чимин хмыкнул, зарывшись рукой мне в волосы и надавив на макушку, заставляя осесть ниже, - Я не жду от тебя ничего, Тэхён, это было бы уродливо. - Мне должно быть стыдно сейчас? - Хватит надрываться, - его покатые зрачки слегка расширились. Измазанное шрамами лицо, надрывы глаз, почти импрессионизм, - Самое жуткое в твоей сущности, Тэхён, это твой страх перед ней. Просто выслушай меня, больше мне ничего не надо. Я кивнул. Стены каморкой подсели мне на уши. Меня всегда тяготило замкнутое пространство. Собственная кожа смотрелась на Чимине ошмётками, как лохмотья. Можно заворачивать узорами, в стружку. Я и правда считал, что его стоит выслушать, хоть и не мог понять, о чём мне может сказать мясокомбинат. - Вся моя жизнь одна большая могила, - про себя я подметил его интересную особенность, растворяться в прообразе, - Во мне никогда не было той воли к жизни, которая есть у тебя, Тэхён. Никто не хочет умирать, но твоя живучесть — просто плохая шутка, посмотри в свои глаза в зеркало, а не на фотографиях, если со мной не согласен. Даже если этим ты пытаешься сам себе отомстить, это всё равно удивительно. Подставишь любого, лишь бы самому увернуться, у меня нет ни твоей реакции, ни алчности. Знаю, разделение на чёрное и белое — чистой воды невротизм, но ты вообще не понимаешь, что хорошо, а что плохо. Я не говорю о беспринципности, этим я и сам не обделён. Здорово, наверное, понимать, что никто не сможет ненавидеть тебя так яростно, как ты делаешь это сам. Чимин тихонько рассмеялся. Его смех выходил с металлическим призвуком. Лицо шло прожилками, и выглядело так, словно этими трещинами он и разговаривает. Кажется, если дотянусь до него, смогу снять слой кожи, как наклейку. Он закатил глаза, будто безумно хотел спать. Но, так как привык себя мучить, Чимин продолжил: - Как-то раз из сумочки я рассыпал экстази. Жутко расстроился тогда, а ты наклонился, и, почти рыдая, начал побираться ртом прямо с асфальта. В такие моменты я чувствовал, что мы с тобой близки, хоть ты и был отвратителен. Наверное, ты этого всё-равно не помнишь. Прошлый год я действительно запомнил урывками, и поэтому предпочёл ему поверить. В его пользу были потроха и хорошенькие глазки. - Ты не подумай, - взгляд Чимина ошмётками растекался по обоям, - Просто к слову пришлось, да и мне такие вещи достаточно были интересны. Я ведь всегда жил лишь ради кого-то другого. Если я не мог их заполучить — что же, только к лучшему — жить оставалось долго. Это странно, но рядом с тобой я переставал чувствовать себя игрушкой, неважно даже, как ты с нами обращался. В противовес сказанному, выглядел он весьма непричастным. Заметив, как я поежился от обращения, Чимин безразлично продолжил оглаживать мои скулы. - Я не люблю тебя, я не такой глупый, как этот прихвостень, ничего бы для тебя в жизни не сделал, разве что завтрак, да и то не в счёт. К чему же я вёл… Мы с тобой разные, ты, меня, может, и не понимаешь, но всё равно слышишь, это вдохновляет. И так как я увидел его таким впервые, мне показалось, что он говорит правду. Чимин задумался, сжав мою ладонь, и повторяя слова, которые мне доводилось уже слышать как-то раз: - Не сердись на меня, Тэхён, и… Будь здоров, если сможешь.       Тогда я сразу же попросил Чонгука наебашить мне какой-нибудь убийственной смеси. Поначалу он обрадовался, что я с ним всё же заговорил, но с собой у него были только колёса, и я попытался благосклонно согласиться и на них.       Кажется, я тогда молча потянул за собой мальчишку, мы просто вышли из комнаты, а у меня возникло чувство, что я оборвал представление, начав успокаивать себя тем, что до театра и мне было недалеко. Это создавало ощущение однозначной сопричастности. Чонгук покорно плелся за мной, обтачивая зубы об позвоночник, и почему-то сразу перестал пытаться разговорить меня. Хоть я и не мог напрямую спросить его об этом, мне сразу стало нехорошо и грузно. В своей комнате я сразу же страшно нанюхался, заставив немого Чонгука разложить дорожки у себя на бедре.       Стены сразу же потеряли запах. Ему я предлагать не стал, поскольку считал, что Чонгук был несколько глупее меня, и это просто сделало бы его лишь примитивно добродушным, что совсем не подходило контексту. Психохимическая боль продырявила мой рот и вышла через затылок насквозь. А, я так, кажется, изгажу всё вокруг, эту грязь можно измерить в сантиметрах. На мозгах оцарапано, а я внезапно стал смущаться и стесняться шмыгать ноздрями, будто он мог уличить меня в чем-то нехорошем. Мысли замкнулись, шум растягивал мои белки в слои гнили, чёрт, неужели, по стенам всё-таки кто-то ходит? Я так окончательно потеряю слух. Зрачки стали мягкими, подрагивая во мне, как желейные шарики, но ведь обои вмурованы в этот дом, я чувствовал их в мясе своей губы, там же они и произрастали. С первого посева до сбора урожая должно пройти время, самые быстрые сорта дадут плоды приблизительно за восемь недель. Вопрос в том, сколько потребуется времени. Да что он ходит за мной по пятам! Нам друг друга не догнать. - Заткнись! Мальчишка потупился в пол, его глаза страшно вывалились на лицо, лишая привычной плоскости восприятия: - Я не говорил с тобой.       А он красивый лжец, хоть и пиздит, некрасивое сочетание, настоящий безумец. Да кто тогда разговаривает! У меня во рту было слишком мягко для слов, там заваривался перегной. Если он решил мне не лгать, выходит, я и правда здесь не один, меня ужаснула возможность множества, и я сразу же почувствовал себя одиноким. Порошковая песня кислилась на языке:

Пожалуйста, люби меня!

Но мне стало так жутко, я не мог понять, он зовёт на помощь или ругается? Этот голос обклеивал мне голову, а в пелёнках было сложно разговаривать, невозможно дышать. Почему же это так меня волновало, и правда, с чего бы. Видимо, от полной неспособности к происходящему, я так рвался беседовать. По воздуху разметался липкий слой, измазавший мне лёгкие, и я почувствовал, как включили блендер внутри. Я с нетерпением принялся ждать, когда он перемолет все внутренности, и выглядел при этом соответствующе приземлённым. Подумал, пора бы и правда с этим заканчивать, всё равно, на моих руках фарш. Кажется, если двинусь, смещу категорию, только это не сильно для меня категорично. Кромку век, прямо так, где начинают расти ресницы, пропороло терпкой болью — от непонимания я даже закрыл глаза. Я подсмотрел: ресницы не выпадали. Меня это ужаснуло и сбило с настроя, и, окончательно расстроившись, я подумал, что, в любом случае, о чём может рассказать тот, кто боится в неправильной интонации произнести слово «дом»?       Это его прихоти меня так сбили с траектории? Стоило бы включить свет, но я выглядел унизительно в единении с этой комнатой, а в темноте хотя бы мог сделать это неотъемлемой частью себя. Знаю, ничего просто так не бывает, и когда мне кажется, что я оказываюсь способен к существованию, кошмары падают мне на лицо во сне, муравьями. Выходит даже примитивно, и я ежедневно становлюсь вынужденным на метанойю. В своём насекомом подобострастии, я надеюсь, однажды мне приснится инсектицид. Только это всё бесполезно, разве я могу сожрать то, что никогда не было мне пристанищем? Надо мною просто развлекались. Если сдвинусь с места, увижу, наконец, дверь — в ней дверной глазок, это всё портит. Однажды я в таком танцевал.       Я собрался с духом и попросил Чонгука подкурить себе. Он заметил моё состояние, и выглядел скорее отброшенным, чем разочарованным. Поэтому я предпочёл поверить, что он пропустил мои размышления, разметавшиеся по пространству налётом, мимо глаз.       С сигарет обносило мозги только больше. Почувствовав, что сейчас голова расколется на мякоть, я пошёл в ванну, посчитав это зрелищем весьма интимным, и махнул мальчишке, чтобы он оставался на месте. Поскольку на спине у меня был вес чужих глаз, закрыть дверь я не смог себя заставить. Вспомнив сегодняшняя словотворство, я расстегнул рубашку, и притушил сигарету сам себе об сосок. Легче сильно не стало. - Не уходи. Да успокойся ты. Ничего он сделает. Никто тебя не оставит, никто и не подходил. На своей риторике съедешь прямо к обойме. Мой маленький мальчик — детка — что же тебя так напугало? Придурок, да это даже не страх. Это вечность. Ты же просто принижаешь себя, раскатываешь по кости, почему совсем не думаешь о других? Как дожевывать сквозь объедки? Твоё пристрастие тебе идёт, словно хорошенький бантик, тебе не следует так бояться посмотреть в зеркало. А, видимо, это расплата. Что же, наверное, ты прав, такого выблядка следует наказать. - Не уходи, пожалуйста!       С некоторым удивлением для себя я обнаружил, что этот уродливый голос был мой. Чонгук неподвижно сидел на кровати, расставив руки по бокам, и, поскольку в ванной перемкнуло электричество, стоило мне зайти, он был похож на чёрную дыру. Поскольку я не видел его глаз, мне не было стыдно — было просто невыносимо. Плохо — подставься, подставь остальных, а мне показалось, он отдаляется на моих глазах, он превратился в призрака этой комнаты. Могу ли я попросить приведение закрыть дверь? В конце концов, я истощил до уровня потребителя каждого, с кем когда-либо соприкасался. Думая об этом, я почувствовал, как у меня переломило глаза. - Пожалуйста, останься со мной.       Чонгук молчал, разглядывая пространство за моим плечом, из-за чего и правда создавалось впечатление, словно я его умоляю. Мой язык совсем пересох, я облизал облезлые губы и почти подавился. Я прощу ему даже разговор, лишь бы послушался. У меня не было времени на бойкот. - Да ответь ты! Он поднял на меня прошитые глаза, кажется, и сам не способный понять их тяжесть, а потому не обременённый последствиями. Не хочу читать его, не хочу с ним считаться, но перед отражением я и правда безволен. Если бы он так пытался проучить меня, я бы тоже смог промолчать.       От свинарника к колумбарию, идиот, тебя не хоронят, тебя забивают, как скот. Моя жизнь так и осталась там, на дне кипящей кастрюли. А я всё перепутал, и будто ребёнок, сварил свою реальность, как суп. Хватит прикидываться жертвой, мудак, ты не дотягиваешь — ты повторяешься. Сам же знаешь, она такого не прощает. Ни за что не простит, потому что ни удержать, ни отпустить ей никогда не будет возможно. Ты не дотягиваешь — ты потакаешь. Это всё, чего она хотела для тебя. Отомсти шлюхе за то, что она шлюха. Бля, да ты уже перегнул, хватит копировать её, не пытайся, у тебя плохо получается. Знаешь, твоя проблема в том, что у тебя чужая голова на плечах. Только тебя нечем оправдывать — разве ты смог бы также, даже воняя, не растерять свой комплекс превосходства? Раз так ненавидел её, мог бы даже, наконец, одеться в парик. За кем ты бежишь, уёбок, кого хочешь перегнать в этой гонке на разложение. Все твои обиды ограничиваются парочкой — парочкой глаз. - Умоляю, не оставляй меня одного.       По лицу у меня побежали слёзы. Я плакал второй раз за день, и это показалось мне своего рода героизмом, хотя заслуги здесь не было никакой. Пережжённые веки потянули меня ближе к полу. Лицо замкнулось, словно на голову надели проволочную сетку, и белки запульсировали у меня в глазах. Я даже протянул руки ему навстречу, неужели не видно, мне этого совсем не хотелось. Разве этого было мало, чтобы понять? - Не оставляй меня одного! Я почти что приказывал, но всё равно плакал. Щёки проело от боли, солёный призвук разъедал мой рот. Я подумал, наверно, всё дело в том, как я выгляжу сейчас — одни рыдания, а по коже разводы. Мне тоже не нравилось так разговаривать. Как она и сказала, в прошлой жизни я был струпьями, я был язвой. Захотелось растащить себя в мясо и спустить в унитаз. - Тэхён... Он не показался мне взволнованным или напуганным. Это меня страшно задевало, прямо до кончиков пальцев. Его любовь была настолько обязанной, что я напоминал себе коллектора, которому он просто выплачивает многолетний долг. Чонгук вздохнул, может, просто устал, мне показалось, он делает мне одолжение: - Ты плачешь, - заметив, я почти успокоился, - Пойдем спать. Не хочу стать как она. Не хочу сойти с ума.       Чонгук лёг в моих ногах, откровенно неудобно развалившись на заправленных простынях. Тело его казалось напряжённым, словно в позвоночник вставили иголку. Показавшийся мне в момент безразличным, он, наверное, посчитал своей обязанностью успокоить того, кто был на месте хозяина. Правда, это слабо успокаивало меня. Увидев, как он скован в своих движениях, меня мгновенно к нему потянуло. Мне захотелось дотянуться до его шеи стопами, хоть я и был уверен, что теперь он презирает меня. Чонгук сдержал мои пинки терпеливо, но мгновенно закрыл глаза. Лёгкие дико болели. Его привязанность всегда меня душила, я воспринимал её, как целлофановый пакет, надетый на голову. Всё равно, мне не хотелось терять её смысл, как рыба, переучиваться от асфиксии. Он единственный, кого я способен ненавидеть, поэтому я не могу позволить, чтобы он разлюбил меня. - Мне хорошо. Выглядел при этих словах Чонгук крайне несчастным. Его кожа мягко пахла, аромат спиралями оседал на кончике языка. Я поднял глаза в потолок и подумал, что это и был повод кричать. - Знаю, что ты имеешь в виду. Говоришь, тебе и без меня хорошо? Тогда ты мне больше не нужен.       Молокосос заворочался. Я знал, что за считанные секунды он уснуть был попросту не способен, только он всё равно не открыл глаз. Впервые я понял для себя, что, наверное, всё дело было в том, что мы существовали с ним на разных уровнях восприятия. Понял, и свернулся в комок. Поскольку он сделал вид, что не заметил, это показалось мне откровением. Мне захотелось перегрызть ему фаланги пальцев, сжимающих одеяла, но это уже были мысли должника. Мне захотелось разорвать его, вмариноваться прямо под кожу. Если бы он спрятал меня, то я бы и правда, наконец, оказался способен изничтожить его.       Я повернулся к нему, сразу начав почти до отключки страшно задыхаться. Мальчишка не отпрянул от меня, а я всё равно почувствовал себя просто наживкой, и время затекало в моё понимание медленно, тихо поскуливая. Чонгук, наконец, притянул меня ближе к себе, поджимая колени, и я рефлекторно сделал всё то же самое. В конце концов, я и правда пытался. Мы уснули, как два эмбриона, свернувшиеся лицом к лицу.

***

Господин? Кому бы пришло в голову разбрасываться такими прозвищами с утра пораньше. - … да, Господин, всё верно, я вас слушаю. Спросонья мне показалось, что обращаются ко мне. Это расстроило. - Я понял, кладу трубку, - я зажмурился, решив, что сейчас и меня начнут беспокоить, - Эй.       Чонгук опустил ладонь, легонечко потряс меня за плечо и вынудил окончательно проснуться. Лицо его было побелевшим до такой степени, что казалось, его только что вынули из холодильника, хоть и обращался он при этом достаточно фамильярно. В руках его, как кусок картона, подрагивал телефон. Он осмотрел меня совсем уж нерешительно, словно страдал амнезией. Я подумал, видимо, примеряется к настроению. Найдя его вполне привычным, Гуки потупил взгляд, этим приводя меня в весьма воодушевленное расположение.       Настроение у меня было действительно неплохое, что плохо, однако, сказывалось на ситуации. Свои приступы я предпочитал не запоминать или попросту оправдывать передозом любое непривычное для себя поведение, даже если схавал совсем ничего. Поэтому я всё не мог понять, зачем мой дружок скорчил такую рожу, и всё также никак не мог решиться спросить об этом его самого. Такое лицо у него последний раз было, когда он застукал меня в школьном туалете.       Я прекрасно знал, что Чонгук, как любой отверженный, способен потерять интерес ровно в тот момент, когда получит малейшую толику признания. Но, благодаря воспитанию, он был понятливым, и вслух ничем не интересовался. Это было почти хорошо. Честно говоря, в более конкретном состоянии, меня мало трогало то, что было у него на уме, или же я попросту не захотел разбираться. Сразу возникало чувство, что придётся марать руки. Уж на это мне часто везет. - Кто разбудил? Я посмотрел на часы на стене. Было около полудня, но за окном мрачно и пагубно. Поэтому я с трудом мог определиться, в каком ключе мне стоит воспринимать этого извечного вестника хороших новостей. Бледная пергаментная кожа на подбородке Чонгука шелушилась, облезая клочками, как кусочки оторванной бумаги. Такое дело смотрелось не особо трогательно. Мне внезапно захотелось погладить его по голове. - Мэр Чон, - мальчишка сглотнул и покосился в окно, зачем-то поясняя, будто просто растягивал время, - Ну, дядя Хосока. Я решил, он надумывал спрыгнуть.       Тем не менее, мне не показалось, что эти новости меня особенно затрагивали. Позвонил он, видимо, именно Гуки, чтобы убедиться, что тот был жив и на свободе. Такому самонадеянному ублюдку вечно нужно подтверждать свои догадки, даже если практически в этом нет никакой нужды. - Поболтали? - Чонгук непонятливо кивнул и запнулся в движении, - Тебя это никаким образом не касается, так что не порти мне выходной. Чонгук, казалось, задумался. То ли над сказанным, то ли просто ударился в размышления. Выходило хорошо это у него редко, так как действовал он в основном по наитию, а потому было зрелищем вполне неприятным. Если с новостями звонили ему, он, как правило, вырывал фразы из контекста, и на этом удовлетворялся. Он сообщил мне со звонким выдохом, размеренно: - Он позвонил мне, и вместо приветствия сказал, что Джина сбыли на органы, - диафрагма у меня пульсанула, кишки слиплись и почти что лопнули, - Потом помолчал, и стал говорить, что прошлого больше нет. Мне кажется, он был пьяный, если не обдолбанный. Постоянно задыхался и голос был совсем сухой. Он всё время что-то пожевывал мне в ухо. А потом сказал, что хочет, чтобы ты приехал к нему. Под конец своего монолога Гуки стал выглядеть крайне взволнованным. Даже автоматически облизывал губы то и дело, словно пытался этот разговор дословно повторить. Он воткнул глаза в скомканную кровать, поставил их туда, как два леденца на палочке, и не поднимая взгляда, протянул к моему лицу ладонь, которая промазала мимо: - Не нравится мне это, Тэхён. Он нахмурился, привычно потянувшись к моему безразличию, и тем не менее, не показавшись мне особо расстроенным.       Но ведь это было достаточно очевидно. Я не ждал ничего, и поэтому мне было некого обвинить. Я знал: одна акула сменяется рано или поздно другой, какое бы звено ты не выгрыз в пищевой цепочке. Понять причину моего монополизированного спокойствия у Чонгука бы не хватало ни смелости, ни сил. Он услышал только то, что ему сказали на другом конце провода, и поэтому, конечно, страшно разволновался. Хосок всегда общался сквозь плёнку, и это любого заставляло искать подтексты. Но он отдыхал с лезвием в лобной кости на больничной койке, и больше было некому разговорить меня. Дядя Господина, по сути своей, был такой же, как он, узколобый тиран — только он навевал мне скуку. Он был до одури профессионален, раз даже не догадался позвать меня счищать с доктора шкурки. - Как тебе это может не нравится? - я запрокинул голову, разглядывая, как с потолка на меня уставилось мутное отражение. Видок у меня был, честное слово, перекошенный, - Разве он говорил тебе ехать? Я почувствовал приступ оголенного, как проводка, счастья, пока сидел, уставившись в собственные глаза. - Нет, - он ответил крайне робко, хоть и было ясно, что говорил правду. Заметив, что я окончательно лишил его внимания, Чонгук судорожно схватил меня за ладонь. - Так о чём тогда беспокоиться? - Мне это не нравится! Поэтому и не нравится. Не уезжай, не уезжай, Тэхён. Он коряво влезал в свои старые реплики, и раньше подчистую избавлявшие его от очарования. Руку я Чонгуку почему-то пожал, прежде чем сбросить её с себя. На лице его от беспокойства проелся настоящий коллапс. - Куда же я денусь, - почему-то он улыбнулся. Может, казалось, а может улыбнулся не мне, - Собирайся давай. Проводишь.       До дверей мы спускались в полном молчании, ближе к концу лестничной клетки, оно стало липнуть к подошвам на моих ногах. Чонгук постоянно суетливо поправлял свои волосы, хватал меня то и дело за локоть и снова отпускал. Зрачки у него были помятые, я подумал, что он всё-таки переживал — в конце концов, ему ведь тоже должно быть плохо. Этого мне оказалось вполне достаточно, чтобы успокоиться. Я не понял, как он не заметил, раз всё время оглядывался, но решил промолчать. Спустившись по ступенькам я обернулся, почему-то решил обнять его на прощание, и напоследок перед этим поднял взгляд. Его тело билось о края выходящей выступом арки над лестницей. Утром Чимин повесился на перилах второго этажа.