1986 год

      Ченлэ не помнит, когда он вышел из дома; он не помнит, как добрался до школы, умудрившись сделать это до первого звонка; ещё он не помнит, кто сегодня кидал ему в лицо яйцо (скорлупа осталась только на волосах, хотя в прошлый раз острые осколки задели его глаза).       Каждый его день в школе до скучного однообразны и не только потому, что встречает его здание яйцом в голову и унижениями в адрес самого Чжона, его семьи. Точно по расписанию после школы его ловит очередной пацан, тащит неизвестно куда, а далее классическое надругательство, помнится даже были попытки изнасилования. Он всё терпит, ждёт, пока эти придурки наиграются со своими куриными яйцами, а потом отмывает волосы, чтобы не заходить в класс совсем уж неподобающе. Он нищий стипендиат, у которого даже дома нормального нет, не говоря об элементах одежды и тем более о заказной школьной форме, хотя Кун всё обещает ему приобрести её, Чжон улыбается для приличия, благодарит на автомате и сбегает в комнату под предлогом уроков.       Уроки закончились? Кажется, да. Вот и славно. Ченлэ спешно собирает сумку и пулей выбегает из класса, забыв записать домашнее задание, машинально пересчитывает ступеньки, пока спускается вниз по лестнице. Он уже около выхода, вежливо прощается с вахтёршей и даже успевает улыбнуться ей, когда выходит за пределы школьного здания. Чжон жадно вдыхает запах плотного выхлопного облака, пропускает через лёгкие и совсем не чувствует как сильно у него жжёт всё внутри, а горло снова кровоточит, словно игривые котята неугомонно точат о его глотку свои крохотные, но острые коготки. Прокашлявшись, он смело шагает на дорогу, собравшись переходить на противоположную сторону, в голове радостная фраза «сегодня у них не получится!», но внезапно его одёргивают, а дальше он не видит ничего — глаза его быстро закрыли широкой ладонью, чтобы не узрел чего лишнего. Парнишку незамедлительно потащили куда-то, уточнить «куда же?» было довольно затруднительно, за неимением возможности наблюдать. Ченлэ только слушал, как шум дорожной полосы становился тише, бардак, создаваемый обычными бомжами в мусорных баках, наоборот, только усилился. Кто-то очень заботливый разогнал этих стариков и дождался, пока всё стихнет окончательно. Мальчишку небрежно бросили к одной из таких железных коробок.       — Ну, что, псина? Готов помочь своему любимому однокласснику? — самоуверенно бросили Чжону, и грязный, с ярким чувством омерзения, плевок пришёлся чуть ниже глаза, попав на худую щеку стипендиата. Ченлэ криво улыбнулся, наблюдая, как его очередной «одноклассник» без прелюдий срывает собачку на молнии школьных брюк, выставляя на показ свое не особо внушительное (даже слегка жалкое) достоинство.       — Конечно готов, — лукаво протянул Чжон, скалясь по зверски дико, и поднялся с грязного асфальта, стряхнул с себя прилипшие к заднице объедки, доверчиво подходя к ровеснику. — Я всегда готов помочь своим одноклассникам, конечно не за бесплатно, — Мальчик заигрывающе подмигнул своему партнёру, когда тот поглощённый животными потребностями, прижал его к стене и ощутимо больно вцепился в его худые плечи, надавливая на них, чтобы Ченлэ опустился на колени, носом уперевшись прямо в подрагивающую головку чужого члена, которая уже набухла и покраснела от возбуждения, сочась липкой смазкой. «Ещё минута, и меня вырвет», — недовольно отметил Чжон, пока по его губам скользил твёрдый член, — «Сей… час!» — парень вытащил из-под куртки нож и резко вывернул правую руку так, чтобы лезвие смотрело вверх. Истошный крик болезненно окутал узкий переулок, а за ним последовал отборный мат и проклятия. Чжон выбежал на дорогу, быстро пересекая её, спрятался за стенкой какого-то дома и судорожно расстегнул рюкзак, пихая туда окровавленный нож и вытаскивая старый засаленный платок, которым стал вытирать кровь с лица. Собрав остатки слюны на языке, он увлажнил ею кусок ткани и снова принялся смывать с себя алые пятна. На ощупь Ченлэ решил, что этого достаточно, потому засунул платок обратно и, закрыв рюкзак, ринулся в сторону своего дома. «Я расскажу ему. Обязательно расскажу. Мне нужно», — бормотал про себя Ченлэ, пугливо озираясь по сторонам, пока шёл домой.

***

      Обрабатывать ссадины, синяки, ушибы Куна Лэлэ только в удовольствие, не каждый день младший брат имеет возможность вернуть даже самую малую часть той искренней заботы, которую он получает чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. Он даже не задумывается о том, что якобы отдаёт Куну долг, когда сам Цзянь боится именно этого. Если бы Ченлэ знал об этом, то обязательно сказал обо всём, что думает и ещё успеет придумать в необъяснимом порыве негодования и смущения. Вот, он уже заканчивает с последним синяком, аккуратно складывает все медикаменты и бинт в коробку, накрывает крышкой и отодвигает в сторону. Ченлэ всё время думал только об одном и теперь, когда всё сделано, и он полностью готов, неуверенность тормозит его и просит отложить это на неопределённое «потом». Парень взял брата за руку, улыбаясь криво, думая, что так он успокоится, и подсел ближе. Кун посмотрел на Чжона с недоумением и открыл рот, желая что-то сказать, но младший сильнее сжал тонкие пальцы, держащие чужую ладонь, и начал первым.       — Кун-гэ… Мне нужно кое-что тебе сказать, — пульс бил по ушам, парень не слышал себя и, заикаясь, продолжил. — Я… Надеюсь, ты поймёшь меня, брат. В общем, я убил своего одноклассника, — кривые острые ноготки впились в забинтованную ладонь Куна, а Ченлэ уже приготовился к тому, что его назовут ужасным ребёнком, скажут, что его не так воспитывали, и что ему не место здесь. Он вздрогнул, когда рука старшего мягко выскользнула из его судорожной хватки. «А если он просто уйдёт?» — думать об этом Ченлэ боялся больше всего, но мысли сами лезли в его голову. «Он оставит меня, потому что я совершил ужасный поступок. Он бросит меня прямо сейчас», — от этих предложений хотелось смеяться так, будто это всего лишь игра, а они такие дураки, что верят в неё. Лэлэ не слышит ничего, но почему-то он знает, что Кун ушёл. Он просто встал и ушёл, даже не потрудился закрыть за собой дверь.       — Эй, Ченлэ, посмотри на меня, — Чжон всё ещё слышит его голос. Парень сошёл с ума? Да, он определённо свихнулся. Не один нормальный пацан не убьёт своего одноклассника и тем более не расскажет об этом своему старшему брату, да уж и не станет смеяться, когда должен задыхаться в собственных слезах, винить себя в аморальных деяниях и, сломя голову, бежать сознаваться в преступлении. — Брат, посмотри на меня, — Цзянь так спокойно зовёт его, а Ченлэ чувствует его тёплую ладонь и платок на своей щеке. Шмыгнув носом, мальчишка доверчиво поднимает взгляд и смотрит на брата. Неплохо, теперь у него и зрительные галлюцинации. Ченлэ поздравляет себя с гениальным завершением разумной жизни и переходом на уровень «шизофрения».       — Я… смотрю на тебя. Я смотрю на тебя, Кун-гэ, — младший улыбается, хрипло смеётся и поспешно вытирает слёзы, глубоко вдохнув, он приводит себя в норму и тянется рукой к бледной щеке брата. — А может я смотрю не на тебя, а на проекцию моего больного воображения, и если сейчас я дотронусь, то ты исчезнешь, — Ченлэ останавливается в паре сантиметров от того, чтобы совершить роковую, для него, ошибку. — Ты исчезнешь и больше не явишься в мою жизнь. Кун-гэ, я плохой брат, но я люблю тебя и маму. Только вот себя я тоже люблю, поэтому мне пришлось защищать себя.       — Мистер Чжон Ченлэ, — нахмурившись, строго произнёс Кун, но большего ему сказать не дали.       — Ты же моё воображение? Значит я могу рассказать тебе всё. И вероятно мне потом влетело бы от настоящего брата. Что? Почему я думаю, что ты не мой брат? — Лэлэ усмехнулся и нервно закусил нижнюю губу. — Да, потому что он ушёл. Его ладонь так легко выскользнула из моих рук, а потом стало так холодно. Я остался один.       — Лэлэ… — голос старшего дрогнул, ему было невыносимо понимать то, что младший брат боится его. Или стесняется? А может так сильно любит, что не хочет разочаровывать? В голове так много мыслей, и от бесконечного потока рваных фраз у Куна разболелась голова. — Лэлэ, родной, я не твоё воображение, — выдавил из себя Цзянь и схватил младшего за руку, которая так и осталась застывшей около щеки старшего. — Почему ты так поступаешь? Решил сам себе поставить диагноз? По твоему это правильно?..       — Зачем ты задаёшь мне эти вопросы. Я всё равно не смогу на них ответить, — Ченлэ сиротливо поднимает плечи и всё же касается подушечками пальцев бледной щеки Куна. — Точнее я не хочу на них отвечать. Ах, да, — парень резко одёрнул руку и запустил её в свои тонкие волосы, зачёсывая их назад, задумчиво посмотрел в пол. С секунду он глядел в одну точку, а затем, будто осознавший тайну всего бытия, подорвался с места и торопливо обошёл брата. Вернувшись на место, он продолжил. — Точно, раз уж так, — он усмехнулся и ведомый лихорадочным волнением взглянул на Цзяня так, как смотрят люди что-то замышляющие или абсолютно уверенные в своих догадках, разоблачившие тех, кого, казалось бы, невозможно раскусить. — Тогда поцелуй меня. Да, сейчас не время и не место для таких идиотских желаний. И конечно же ты этого не сделаешь, но я должен был это когда-то сказать! — в нездоровом удовольствии Ченлэ вздохну с облегчением. — Сейчас я должен выслушивать твои лекции, получать нагоняй от матери или захлёбываться в слезах. А ещё знаешь что? Ещё я должен быть подавленным так, чтобы и мысли о поцелуе с тобой у меня не было, — парень рассмеялся, но его смех оказалось так легко заглушить.       Мягкие, но искусанные в кровь, губы старшего брата неожиданно нашлись так близко к его собственным, что соблазн прижаться к ним, захватить в плен и терзать до потери пульса оказался слишком заманчив. Ченлэ успел удивлённо охнуть, и его вздох утонул в настойчивом поцелуе, а руки сами сжали в кулаках потрёпанную одежду Куна. Младший напрочь забыл о том, почему они сейчас здесь, для чего он распинался перед братом, и какого хрена, спрашивается, они пришли к тому, что сейчас Цзянь запросто выполняет капризы своего младшего брата, причём, как понял Ченлэ, даже не задумываясь. Ему сказали, он и сделал, а Чжону оставалось молча принять происходящее. И, вроде бы, парнишка вовсе не против, но когда чужой язык медленно прошёлся по его нижней губе, он не на шутку испугался. Всегда, с того самого момента, как он пошёл в школу, с ним обращались как с куклой для битья (иногда для секса, но это бывало чуточку реже, да и случилось гораздо позже), и необъяснимая нежность по отношению к его персоне казалось Чжону буквально невозможной, нереальной и вообще сама мысль о таком снисхождении была по натуре своей бредовой до мозга и костей. Нити его сознания, что подразумевали мысли, сплелись в тугой узел, запутались, и Ченлэ очень быстро сдался, оставляя разум где-то в прошлом, упрямо концентрируясь на губах Куна, который осторожно прокладывал путь из мокрых поцелуев от уголка рта до ключицы, что спряталась под плотно застёгнутой школьной рубашкой. Да, пришлось изрядно повозиться с глупыми пуговицами, но оно того стоило. Только стянув деталь одежды до плеч, старший остановился, ведомый желанием запомнить бледную тонкую кожу брата абсолютно чистой и невинной, ведь он точно не собирался оставлять тело Ченлэ таким вечно. Когда-то давно и где-то за гранью понимания Цзянь думал о том, что багровые бутоны выглядели бы на этом юноше нереально красиво и без сомнений в тысячу раз лучше, чем большинство произведений искусства. Возможно, так считал только он один и никакого признания сие действо не получит, но волновало ли его это? С уверенностью можно сказать, что нет. Кажется, Куну сейчас плевать на всё. На всё, что происходит с ним и его семьёй. На всё то, что делает с ним мать. И даже на то, что его увольняют. Узнал об этом Цзянь сравнительно недавно, но кроме скудного сожаления в нём не проснулось ничего.       Ченлэ тяжело вздохнул, судорожно запуская пальцы в светлые волосы брата, и порывисто наклонил голову к Куну, уткнулся носом в чужую макушку. Он рвано освободил лёгкие одним выдохом и медленно втянул воздух, приоткрыв рот. Подушечки пальцев неспеша поглаживали голову Куна, и Ченлэ постепенно осознавал, насколько удачно случилась эта самая глупость с поцелуем. Если бы он не попросил, то его брат ни за что бы не смог поцеловать. Конечно, Чжон и раньше знал, что буквально без ума от своего старшего брата, но от чего-то осознание всё так же заставляло его внутренности скручиваться в тугой узел, где тихо селилась девушка по имени вина, и рядом с ней всегда был стыд. Перед Куном парню всегда стыдно, даже если он ничего не сделал опрометчивого. Так паршиво было на душе его потому, что именно из-за него все деньги уходят на проклятую школу и на всё, что для неё требуется. Даже став стипендиатом, его брат продолжает приносить деньги домой, и Ченлэ кажется, что их стало больше. Куда все их сбережения пропадают — парень мог только догадываться, ведь эти самые деньги он не видел ни разу. Разве что, когда мама забывала запереть его в комнате, и получалось улизнуть на улицу, чтобы из темноты двора наблюдать за тем, как она ругает Куна и обыскивает брата через чур тщательно. Ченлэ хотел помочь ему, но разве мать послушает ребёнка, а уж если её ребёнок просит о снисхождении к старшему сыну.       Усмехнувшись своим мыслям, он крепко-крепко прижал старшего к груди, слёзы текли по его щекам, а губы его дрожали в немом истошном крике, идущем из глубин запуганной молодой души.