Там царь Кощей...

      В пустынных коридорах лишь трепещущий свет настенных масляных ламп рассеивал тьму. Мужчина, что казался самим ее порождением, неспешно шел, и его шаги гулким эхом разносились по помещению. Шлейф мантии, укрывающей его плечи, волочился позади.       Здесь не было ни стражников, ни прислужников. В эту часть темного замка мало кого пускали, а если и пускали, то под неусыпным контролем янтарных глаз. Взмахнув рукой, мужчина мановением своей воли и власти раскрыл устрашающего вида замки. Дверь со скрипом отворилась, пропуская хозяина внутрь.       В пустынном зале, по центру, на пьедестале стояла огромная резная кровать с балдахином. В остальном только факелы да масляные жаровни на высоких ножках наполняли помещение светом и хоть каким-то разнообразием.       Не сдержав улыбки, пусть и невероятно печальной, мужчина подобрал полы мантии и, поднявшись на возвышение, сел на краешек кровати.       На постели сладким сном забылся златокудрый юноша. Кожа его насыщенного золотистого оттенка, так любимая солнечным светом. Пухлые губы, так маняще приоткрытые во сне. Стройные ноги, узкая талия. Его тело прикрывала тонкая простыня из заморского шелка, и делала молодого человека до того невинным и соблазнительным, что мужчина не удержался и провел худой рукой, с заметно выступающими костями и длинными и острыми когтями по волосам. — Там царь Кощей над златом чахнет, — сдавленным шепотом проговорил он, проводя невесомо кончиками когтей по плечам и спине, испещренными следами царапин.       Грустный взгляд его заметался по всем отметинам, будто пересчитывая их. Впрочем, это было лишним, Кощей знал каждую царапину, оставленную его когтями. Даже те, что скрыты сейчас иностранным шелковым покрывалом.       Когда лишь только Кощей привел в замок свое строптивое златокудрое сокровище, он дал ему немного времени свыкнуться с новыми обстоятельствами его жизни. Но юноша, проявив характер, советам царя не следовал, потому в первый раз, когда Кощей овладел им, было много боли и крови.       Мужчина самостоятельно подготовить юношу не мог, опасаясь исцарапать нежное нутро. А тот и не горел особым желанием облегчать жизнь своему тюремщику. В те времена много дорогих простыней окрасились багряным. Отказываться от своего Кощей не желал.       Сейчас все иначе. Златокудрый ангел мягок и податлив, и стонет слаще, кусая губы, выгибаясь навстречу. И шепчет что-то в полузабытьи, приходя в себя после разрядки. — Иначе, — со вздохом пробормотал Кощей, укрыв обнажившиеся ягодицы.       Встав, мужчина обошел кровать, на пути перешагнув через массивную цепь. Та тянулась из темноты и цепко обхватывала тонкую изящную лодыжку юноши тяжелыми кандалами. — Иначе, — закусив до боли губу, царь, не снимая одежды, улегся на другой стороне постели.       Сложив руки на животе, прикрыв глаза, хотя вовсе и не нуждался во сне, мужчина в который раз пересчитывал, как часто с губ его златокудрого сокровища срывалась просьба: «Свободы». Его душу разрывало отчаяние, он понимал, что эти уста никогда не улыбнутся искренней, обращенной только ему одному, улыбкой. — Иначе, — пробормотал обреченным шепотом, приподняв два пальца и взмахнув ими.       По главной сокровищнице раздался тихий стон, и невидимый ветер затушил огонь, погрузив комнату во тьму. Мужчина тяжко вздохнул. Рядом завозился юноша, гремя цепью, что-то проговорил во сне. Нахмурился недовольно, натягивая выше простыню.       Его златокудрый ангел, его самое главное и ценное сокровище — Ваня — никогда не будет принадлежать ему всей душой, стремясь вырваться из клетки.       Только из сокровищницы Кощея нет пути на волю.