Под крышкой гроба с синдромом Котара

      Мой рассказ начнётся с далёкого детства. Когда я родилась, я не сразу издала первый крик. Примерно это было «А? От меня что-то хотят? А если мне лень? Ох, это сулит проблемы… Ладно, крикну дабы отстали.». Но крик был оглушительный. Моя мама почти не чувствовала боли. О родах она говорит как «Ну в туалет захотелось, а врачи такие «У тебя схватки!». А я такая «Да ладно? Ну пошлите рожать, чо». Собственно, инфантильность и похуизм, походу, семейное. Отец не верил что у него родилась дочь, ибо на узи говорили о сыне. — Ира, кто у нас? — стоя с синим букетом цветов, спрашивал радостный папа. — Девочка, — пожав плечами ответила мама. — Ха-ха, смешно, — искренне, но нервно, посмеялся отец. — Так кто у нас? Маме было как-то не смешно, и поэтому посмотрев на него как на дебила, и лишний раз задав вопрос почему именно он её муж, она ответила: — Девочка. — Ир, не смешно. У нас же сын? Ваня? — Нет. У нас девочка. Папа перестал смеяться. Он понурил голову, развернулся и ушёл. Мама очень гордый и самостоятельный человек, хоть и сама ещё девчонка была. Что там, 21 год, вес 45 килограмм, рост 160 сантиметров. Хрупкая с виду, но очень сильная. Не пустив и слезы, она просто смело приняла реальность, что её оставил мужчина. Если она даст слабину, как она тогда позволит себе такую непосильную работу как воспитание ребёнка в одиночку? Смирившись с участью матери-одиночки и пары десятков котов, она просто зашла в палату. Наверно, тогда перегорели маленькие остатки материнского инстинкта, и особо ничего не вспыхнуло тёплого и нежного. Но спустя пару часов она услышала своё имя с улицы. Навряд ли она поняла что звали её, скорее, чисто человеческое любопытство взяло верх. Но она была в шоке увидев моего горе-отца под окном с шикарным красно-розовым букетом и конвертом с красной лентой. — ИРА, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СПАСИБО ЗА ДОЧЬ! — и чуть не упал. В этот момент она поняла, что он мало того что ездил менять букет и конверт, так еще и хряпнул до синьки. — ИДИОТ! — радостно крикнула она ему. — САША, ТЫ ИДИОТ! Ну, и как подобает синей карме, пока он ехал домой, вписался в столб. Потом вышел из машины, и до дома пошел пешком. Чудной отец — горе семье. Но я всё равно его безумно люблю, как бы там не было.       Месяц у меня не было имени. Может быть, это только сплетни которые мне рассказывают по пьяни родственники, но факт остаётся фактом. Вследствие чего подчастую собирались консилиумы разрабатывающие наименование для такого нового инновационного продукта как «Ирина и Александр Ver2.0». В итоге, подвыпивший батя (не думайте, он пил редко. Очень даже) пошёл со мной гулять и его осенило. Он зашел со мной в дом и крикнул «Екатерина! Мы с братом носим царские имена, и моя дочь будет носить великое имя!» — Цари, ёп вашу… — усмехнулась бабушка. — Корона не жмёт? — У нас кошку Катей звать, — сказала моя мама. — Я не хочу дочь в честь кошки называть! К слову, Катю (кошку) я любила больше всех. А правда, люди большие, могут навредить, а кошка тёплая, добрая, пушистая и всегда облизывает. К слову, на данный момент мнение не изменилось, а прошло восемнадцать лет.       Я была жутко тихой и инфантильной. Мне было как-то фиолетово кто меня берет на руки и с какой целью. Хотя, моя младшая сестра сидела только на руках родителей, бабушки с дедушкой, и на моих. Но мне было плевать. Мне было плевать где я. Дома ли, в гостях ли. Лишь бы тепло и памперс на месте. Есть я тоже ничего не хотела, а так как ругаться и издавать звуки, то бишь вступать в диалоги с людьми (даже которые меня родили) мне не хотелось от слова совсем, я просто плевалась в них тем, что мне пихали в рот. И чаще всего это был папа и это было его лицо или грудь. Прибавьте к этому, что он ещё и холерик. И плюс не совсем устойчивая психика. И он кидал в меня полотенцем и уходил. Немые дебаты и троллинг молодого бати стоили той съёмки с которой я смеюсь по сей день, и наматываю, будучи взрослой на ус. Вот как надо с парнями ругаться!       Я была больным ребёнком. У меня совсем нет врождённого иммунитета. Как я дожила до своих лет — всегда загадка. Как писал Павел Санаев в своей популярной книге «Похороните меня за плинтусом»: «Бабонька, единственное, что у меня было здоровое, — это глаза!». И это так. Лёгкие так страдали больше всего. Пневмония средней тяжести. Это мне было два года. Я помню, что со мной в палате лежал кудрявый мальчик которого звали Сашей. Честно, я б и сейчас хотела его найти, но единственное что я знаю о нём, он лежал в 20 больнице города Красноярска в 2002 году, он смуглый, кудрявый, у него карие глаза и его зовут Саша. Может, он уже сторчался, а может наоборот достиг чего-то великого… Ну не суть. В общем он быть очень добрый и дружелюбный. И он не был жадным. А его мама была очень громкая, добрая хохотушка, которая всегда помогала маме и они много разговаривали. Не знаю, почему, но я боялась физиотерапии как огня. Оно казалось страшным и там не очень вкусно пахло. Хотя, больше я о больнице ничего и не помню. Не так давно выяснилось, что была ещё какая-то боляка которую лечили антибиотиками для тяжелобольных сифилисом. Мне было 2 годика, напомню.       Мой мир ограничивался любящими бабушкой и дедушкой, огромным ящиком недешёвых игрушек, и вечным кашлем до потери сознания. А еще постоянной утренней руганью с бабушкой по поводу того что она больно и с дикими матами заплетала меня. А волосы, дай Бог, были ниже ягодиц.       В детском саду мне ни с кем не ладилось. Дети часто обижали и задирали меня. Я всегда жаловалась что у меня нет друзей, и в пять лет у меня были депрессии. Да, они бывают не только у взрослых и подростков. Мама впадала в ступор и говорила «разбирайся сама». Было обидно, но тем не менее, приходилось. В садике я общалась только с мальчиком Гришей и девочкой Розой. Гриша был высокий рыженький паренёк, и я ему очень нравилась, как и он мне. Эх, в детском саду самые искренние чувства. Роза была тёмненькая лопоухая цыганочка. Она была тоже очень тихой и скромной. Так мы и общались. Еще я общалась с Денисом с параллельной группы на год младше нашей.       Однажды мы остались в той группе на сончас. Мне сон давался с трудом всегда и я стала общаться с такой же тихоней. Мы обсуждали мультики, родителей, хихикали. Она была светленькая и с большими голубыми глазами, её звали то ли Алина, то ли Алёна, то ли Лена. Не помню, в общем. Факт в том, что с ней было классно. Но на следующие дни вспомнить меня она не могла, и держалась поодаль. Разговорить и заслужить даже малое доверие я больше не могла.       Еще у меня есть соседки-лесбиянки. На данный момент старшей из них 63 года, а младшей я не знаю, да и нет возможности спросить. Об этом позже. У тёти Наташи (та, что младше) была подруга — Света. У тёти Светы дочь, на год меня старше — Вера. И вот эту самую Веру постоянно водили ко мне. Ровно как и Дашу, родственницу тёти Нины (старшей), что старше меня на два года, и ровно как и Ваню, племянника тёти Наташи. И Ваня был второй мужчина который любил меня, а я его. Ух, у меня в те года гарем был! Но Гриша и Денис с параллели это так, лишь влечение. Ваня был муж, Ваня был любимым, вы не понимаете! У меня с ним первый поцелуй был когда мне было три года! Я его хотела поцеловать в щеку, а он протупил, повернулся и я чмокнула его в губы. Эх, любовь… Но об этом тоже позже. Веру привозили чаще всех. Только с ней я могла проявить наглость. — Кать, можно я буду играть этой барби? — спрашивала Вера. Я молчала и смотрела на неё как на дебила. И просто молча забирала куклу обратно. — Ну не жадничай! Ну, пожалуйста! — кричала Вера. Тишина. — Нет. — Ну я же хочу! Ты успеешь наиграться ей когда меня не будет! — из карих немного азиатских глазок текли слёзы. И тут визг, — НУ ТЁТЯ НАДЯ! — Что?! — подскакивала бабушка. Одной рукой Вера держала куклу за волосы, пытаясь вытянуть её из моих рук, пока я прижимала бедную барби к груди, другой держала меня за косу. Стоило ей дёрнуть не той рукой, как вопила не одна Вера, а ещё и я. А вопила я громко. Бабушка нас быстро разнимала, давала Вере требуемую ею куклу и мне пиздюлей за жадность. Я обижалась, косичкой вытирала мужскую скупую слезу, и не забывая обиды, шла играть чем-то другим.       Вера очень ревнивая. Ревнует она всё что движется. А что не движется — подвигает и приревнует. А мне хотелось социализации и общения вне, не таких частых, приездов лучшей подруги. И как-то она устроила истерику и долго обижалась на то, что я пошла гулять с какой-то Аней. Или Алиной. Или Алёной. Ну не помню я. Знаю что она была с соседней улицы и беленькая. Даже Вера сама не помнит. Я бы и это не вспомнила, если б мне Вера не рассказала. То есть, я с детства дрессирована на оправдания типа «Да я правда не изменяю, я тебя одного/одну люблю! Клянусь!».       Вообще Вера была боевой, шумной, и постоянно мучала мою кошку Катю. Кате долго приходилось снимать психологическую травму полученную от визита Веры путём долгого поглаживания и куском недешёвой рыбки. И всё это под стенания бабушки о том, как можно быть таким жестоким ребёнком после уезда Веры.       Единственное оружие против Веры была Белла. Белла это кавказская овчарка рыже-золотистого окраса. К слову, она дрессированная на работу в тюрьме. Иногда, Бэлку боялись и мы. Как-то папа с ней бесился, встал, значит, вытянув руки, ноги на ширине плеч, и требует чтобы Бэлка ему в руку вцепилась. Но собака нашла другую мишень. Ну и кааак вцепилась ему между ног! Даже у меня что-то заболело в области паха от вида этой картины. Я думала больше на братика или сестрёнку можно и не надеяться. У нас ещё был пёс-дворняга Дунай. Забился к нам в гараж, а бабушка и заскулила чтоб его оставили. Когда к нам приходили гости, Бэлка скалила клыки и вставала в боевую позицию. Дунай спокойно сидел, смотрел на неё, после чего тихо рычал и она садилась рядом. Он молчал, а она рычала уже на него. А когда гости и семья заходили в дом, они начинали ругаться и драться. Так же, они постоянно при нас засыпали в своих будках, а на утро папа выл белугой, ибо они смотрели на него щенячими глазами не из своих будок, после чего понурив морды, шли каждый в свою. Их дружба меня поражала. Про эту парочку можно писать вечно. Приколов с ними больше чем достаточно. Но всё было до поры до времени.       Однажды в шесть лет я слышала бабушкин рёв и судорожные натягивания зимней одежды на папу. На мои вопросы «Что случилось?» никто не хотел отвечать. Меня пытались растить в тепличных условиях, чтоб я не знала что есть смерть. Но я была девочкой умной, и из разговоров родителей поняла что Дунай сбежал. И не просто сбежал, на него напали. Отпросившись погулять, я стала ходить по посёлку спрашивая не видели ли жильцы коричневого большого пса. Из рассказов некоторых я поняла что он весь в крови. Эта информация много дала папе, и он долго бродил пока не обнаружил следы крови на снегу. Дуная нашли с изодранной спиной, всего в крови и костьми наружу. Изодрали бродячие собаки. Видеть мне этого, конечно же, не дали. Сосед и папа их потом долго вылавливали и травили, либо отстреливали. Но оплакивала его вся семья долго, бабушка две недели без устали плакала. Даже соседи выражали своё сочувствие. И Бэлка не выходила из его будки, а если прогоняли — скалилась и лаяла что есть сил. И не ела ничего. Лишь периодически скулила. Казалось, служить нам было её работой, а верность и любовь она дарила не нам, людям, а Дунаю.       В четыре года я маниакально думала что давно мертва. Я не знаю, как детский мозг способен развивать такие мысли, но все кому я рассказываю, говорят что это гениально и невольно задумываются сами об этом. Я думала, что уже взрослая, что у меня уже взрослые дети и внуки, а я умерла и вижу сон. Даже не так. Что я встала перед судом Божьим и Бог не рассказывает мне о моих грехах и ошибках, а просто решил дать посмотреть на свою жизнь и найти и осознать их самой. К слову, про Рай, Ад, суд Божий, и Бога вообще, мне не засоряли голову. Когда я в слезах подошла к маме и спросила «Мам, а я мертва, да?», у мамы задёргался глаз и она подавилась собственной слюной. На благо меня ни к кому не водили. Только спустя 16 лет я узнала что это синдром Котара.       Вернусь к рассказу про Ваню. Мы часто лазили на строящийся второй этаж моего дома и смотрели вниз. Мы подолгу и помногу обнимались, чмокались и говорили как любим друг-друга. С самых трёх лет, до самых восьми или девяти лет. А может даже и до одиннадцати. Но он жил в Хакасии и приезжал крайне редко.       С Дашей же история приобретает немного жуткий характер. Какую хуйню мы по малолетству творили — известно одному Дьяволу. Играя в больницу, не осознавая того, мы занимались самым натуральным сексом. Сейчас объясню как так получилось. Под игрой в «уколы или клизму» мы друг-другу засовывали палочки для счётов в анал. К слову, мы не понимали когда наши родители смущённые и возмущённые пытались объяснить почему нам нельзя так играть, ведь это приятно. Анальный секс в пять лет, это конечно круто, блять. И спустя, наверное, год я ей решила напомнить, на что она стыдливо отвела глаза и сказала что больше мы так играть не будем. И только спустя долгие годы пиздострадая в ночи, я вспомнила об этом. И поняла почему ей было так стыдно. На этот раз стыдно было мне. Если мы сейчас где-то и пересекаемся, то мы просто здороваемся, спрашиваем про то как у кого дела, как учёба и услышав «нормально», расходимся. Стена неловкости останется между нами пожизненно. Отныне, она студентка обучающаяся на психолога по работе с детьми, а я студентка филологического факультета. Надеюсь, мы сможем объяснять детям что, куда и чем тыкать нельзя, хотя бы «потому что вам будет стыдно».       В классе тоже не вязалось. Как меня описывает моя первая учительница: — Сидит такая маленькая девочка за партой, одни бантики торчат, и чистит мандаринку. Всегда обитала где-то в облаках, забывала сдавать контрольные и тетради… — с счастьем вспоминает она. Ага, забывала. Нихера не делала, ибо лень, и не сдавала от того.       Как-то меня посадили с Лёшей позади Димы и Эли. Не знаю, что это за приколы, но они выдёргивали у нас с Элей волосы и кричали что взяли наше ДНК (тест на отцовство сделать хотели что ли?), либо кричали что теперь смогут нас приворожить и мы будем страдать, ибо они нас любить не будут. Я их от этого боялась. Запомните, дети очень жестоки.       Общалась я лишь с Сашей, Лизой и Катей. Но Катя сильно боялась нашу учительницу, из-за чего её перевели после первого класса в другую школу. Лиза появилась во втором классе, и поладили мы быстро. Но после третьего и она ушла. Оставалась только Саша. Саша никогда меня не бросала, и подчастую мы думали о том, что было бы неплохо, если б она забрала мою внешность (к слову, я же дохляк. Из-за этого я была 110 см, при весе 15 кг. У меня была дистрофия, ибо до одиннадцати лет я отказывалась от еды. Но благодаря дистрофии, я подавала первый звоночек!), а я её мозг. К слову, она сейчас худая с длинными волосами, а я всё еще тупая. Где-то произошла несправедливость.       Но друг в лице Саши пропал уже во второй половине четвертого класса. Пришла тихая, бойкая Лиза. До седьмого класса я этого признавать не хотела, но увы. Общалась я тогда с пришедшей в четвертом классе Полиной. Чудили мы до самого девятого класса, пока она не поступила в медтехникум в Дивногорске. А сейчас мы чудим только когда видимся на каникулах или выходных. Мало чуда стало, эх.       Девятый год стал кромешным адом для меня и сломанной психикой. Поездка к бабушке в деревню под Саратовом закончилась изнасилованием, раздиранием собакой и желанием попасть в Красноярск, домой. Я общалась с девочкой которой было 15 лет, её звали Анжелика. Однажды она сказала что нам надо сходить к её подруге, то ли Катя, то ли таня её звали, не помню. И я услышала кусок такого диалога, понять который смогла спустя 5 лет. — Она хоть и малая, но блин, я её хочу, — говорила Анжела. — Она мне нравится. — Ну возьми, че теперь, — инфантильно, через калитку отвечала (пусть будет) Таня. — Так ей девять. — И что? Кто узнает? У нас один участковый и тот вечно синий. Кому она нужна, чужеземка. За неё никто не хватится. Да и не убивать же ты её будешь. Аккуратно возьмешь свое, она и не поймет. Если все правильно будет, она даже бабушке не скажет. Мы пошли к ней, и что самое ублюдское, в сарай. Играли в разное, но больше всего я любила игры в больницу. Никогда хорошим они не заканчивались, да. Я не заметила, в какой момент она закрыла двери сарая. В принципе, кроме сена, покрывал и моих игрушек ничего и не было. Анжелу я любила. В деревне я любила только свою сестру пятьсот десятого колена — Таню, и Анжелу. Остальные девочки которые со мной играли в раннем детстве, выскочили замуж и разъехались из этого Хуево-Кукуево. В какой-то момент игры, она попросила снять трусики. Мой немой шок и взгляд на неё как на кардинального еблана, заставили её невнятно, но понятно объяснить что это надо для игры в доктора. Уколы ставить будем. Больно, говорит, не будет. Не ссы в трусы, а лучше вообще снимай их. Что я собственно, наивная чукотская девочка, и сделала. Почувствовав, что что-то между ног происходит, но приятное и нежное (о каком возбуждении в девять лет может, простите, идти речь? Половая система еще так не сформирована), я немного насторожилась, но особо не предала значения. Я же верю ей, она вред не причинит. Стоит сказать, я маниакально боялась боли. Я была подобна мимозе. Меня нельзя было касаться от слова вообще. Любое неприятное ощущение сопровождалось паникой и диким истерическим припадком, до такой степени, что в глазах всё темнело и голос срывался. Она проникла одним пальцем, но было непонятно. Не больно, но неприятно. Но в какой-то момент сменилось чем-то холодным и размером побольше. И тогда стало больно. Я резко закричала и стала ломится вон, но дверь закрыта. Паника, страх, немой ужас. Я была даже не в состоянии кричать. Но она быстро меня успокоила, и сказала больше не будет причинять такой дискомфорт. Честно, я даже не помню, закончилось ли это, или продолжилось, ибо, я говорю, мои истерики доходили до потемнения в глазах. Осознав это спустя пять лет я пыталась её найти, дабы приехать туда и раздробить ей череп, но её семья, и она сама, переехали неизвестно куда. Поговаривают они вообще переехали в другую страну.       Так же, в деревне по соседству жила семейка. Жена сплетница и пиздёжница от Бога, муж-синебот и их дочь Наташа с синдромом Дауна и шестипалостью конечностей. И я всегда любила ходить именно к ней. Она была ровесницей моего отца, и никто не боялся меня пускать к ней одну, кроме её матери тёти Тони. Она ругала её за все подряд. Как-то у меня там оставались карандаши и альбом. Бабушка их отдала Наташе. Так тётя Тоня забрала их и отдала внукам. А рисует Наташа превосходно. Так вот. У них пёс какой-то дикой породы, но был он пятнистый, чёрно-белый, но не далматинец, Фингалом звали. Как-то я по утру встала, ушла к ним в гости. И заботливая такая, дверь замкнула снаружи. Я не помню как, но помню что в крови была вся, изодрана в ничто. Бабушка услышала мои крики, и пыталась выйти, но дверь была закрыта. Она не сразу нашла выход через окно. Помню как мне йодом всё жгло. И зелёнкой.       А еще мой папа-псих любил подраться. Они часто ругались с мамой. Она красавица, и он её всю жизнь ревнует. От того и бьёт. Бил он и меня. Я всю жизнь ненавижу манку. И я помню, как он заставлял её есть, а я не могла. И меня выворачивало. Тогда он отхерачил меня так ремнём армейским, мама не горюй. И это только один из моментов. Это всего лишь детство. Подростковая жизнь ещё страшнее.