Caesar

      Все вышло просто отлично, но какое-то странное чувство, настигшее его на выходе из здания собраний, не оставляло всю дорогу до дома. США на соседнем сидении как всегда любопытно вертелся, разглядывая какие-то только ему интересные вещи на дороге. Может, его ажиотаж передался и русскому?.. Нет. Парень чувствовал нечто тяжелое, мрачным осадком оседающее на глубине души, терпкое и густое, как нефть. Когда за ними закрылась дверь дома, а Россия было облегченно вздохнул, радуясь, что оказался на родной земле подальше от всей этой шумной канители, он первым делом раздел Америку, размотал на нем толстый шарф и еле стянул дубленку. Мальчишка тут же с радостным воплем кинулся в гостиную – пристрастие к телевизору у него так и осталось, хотя Россия смог-таки приучить его к книгам, и читал он тоже много и с удовольствием. Но внезапно из гостиной раздался испуганный вскрик. Россия обеспокоенно поднял голову, наскоро стянул валенки и помчался туда. Да так и застыл на пороге, чувствуя, как сердце сжимается в плотную болезненно пульсирующую точку. Прямо посередине комнаты, раскинув руки в стороны, лежал Цезарь. Из приоткрытого рта вырывалось шумное хриплое дыхание, грудь вздымалась медленно и неохотно. Он глянул на свою страну из-под опущенных ресниц, воспаленными мутными глазами. Россия бросился к нему, падая на колени, протягивая дрожащие руки к его лицу, но не способный вымолвить ни слова от ужаса. – Расея… - едва слышно прохрипел Цезарь, и парень отмер. – Что случилось? Кто это был? Что он сделал?! – истерично закричал русский, заставляя испуганного США отойти подальше и ничего не понимающим взглядом наблюдать за ними. Цезарь слабо усмехнулся. – Ищешь виноватых… не надо. Что… я тебе говорил..? – он шумно сглотнул, на мгновение прикрывая глаза, и снова открыл их. – Моя миссия выполнена. – он через силу растянул губы в улыбке, но в глазах его еще искрились не потухшие смешинки. – Пожалуйста, не похерь все, а. Я правда… люблю тебя. Сказать больше? Жил я тоже только ради тебя, и даже если я не хочу уходить… – Что за хрень ты несешь?! – гаркнул Россия, не замечая, как глаза против воли наполняются слезами. – Что сделать?.. что мне сделать?.. – Не дай пендосу вернуться к прежней жизни. – отчетливо хмыкнул президент. Россия, не зная, что на это ответить, не способный соображать из-за страха, вдруг, уловив что-то боковым зрением, скосил взгляд на руки царя. Те буквально рассыпались пеплом у него на глазах и растворялись в воздухе. Он, объятый ужасом и противоречиями, просто наблюдал за тем, как Цезарь исчезает, как когда-то его отец. Помниться, он говорил нечто похожее. «Я люблю тебя, сын. Люблю всех вас. И я родился и умер только для того, чтобы вы жили». Россия зажмурился. И внезапно схватил президента за грудки, притягивая к себе рассыпающееся тело, утыкаясь носом тому в плечо и пачкаясь пеплом. – Не надо… - беспомощно воззвал он словно в молитве. Это его последняя надежда, он ничего не может сделать – внезапно отчетливо возникло у него в голове. – Ты не можешь меня бросить, предатель. Цезарь, тихо усмехнувшись, медленно обнял его в ответ. – Тебе нужно было меня распять. – как-то странно отшутился он, и Россия распахнул глаза. В следующий миг исчез даже пепел с его собственного тела, оставляя в воздухе лишь неслышный родной голос. Он что-то шептал, но все это уже не имело значения – Россия его не слышал. ***** В зале стоял полумрак, разбавляемый только светом софитов над сценой и парой лампочек в уголках помещения. Народ уже собрался – их было немного, но все они были приглашены с последнего собрания, только самые близкие, только те, кто мог бы его понять. Страны постсоветского пространства. Сцена была небольшой и низкой, так что создавалось впечатление, что выступающие находятся со зрителями почти на одном уровне. Не превозносят себя и не ставят выше остальных. Это было важно. Россия просто хотел поделиться тем, о чем думал давно. Все это время, все эти несколько ужасно долгих месяца он не видел тех, кого еще недавно уверенно называл семьей. Как так получилось – что он заперся у себя в двушке и никого не пускал с момента расставания с Америкой. Тем, бывшим Америкой. Убеждал себя, что будет только мешать. Они не пересекались даже на собраниях – хотя русский вспомнил, как два месяца назад, еще до войны, к нему подходили чем-то обеспокоенные братья, и за их спинами маячила встревоженная Беларусь. Кажется, они хотели что-то сказать. Но Россия махнул на них рукой, сказав, что его ждет много работы. И ушел. Почему-то вспомнилось об этом только накануне их встречи. Было ли ему стыдно? Должно быть, где-то глубоко-глубоко – да. Но не вернешь и не исправишь того, что уже свершилось, и он понимал это лучше кого бы то ни было. Вот наконец он вышел на сцену, и собравшиеся замолчали. Парень быстро оглядел зал – пришел даже Украина, с которым они в последний раз нехило так разосрались и который буквально отверг его, отказываясь признавать своим братом. Он хотел примкнуть к США. А вышло так, что США теперь под протекторатом русского. В другой ситуации он бы подумал, что утер братцу нос. Россия улыбнулся – улыбка получилось вымученной, слабой – но глаза все еще светились теплом, и теперь каждый мог видеть, что в нем так подкупало. Обычно он закрывался ото всех чужих в крепкую ледяную броню. Теплолюбивые изнеженные страны просто боялись приближаться к нему, чтобы не замерзнуть. Ему подали гитару. Россия немного задумчиво провел пальцами по ее гладкому боку и снова поднял голову, обращаясь к залу. – Скажу честно, я никогда не умел петь. – он неловко улыбнулся, хотя не чувствовал себя виноватым. – Если будет совсем плохо – можете кидать в меня еду. Повисло густое напряженное молчание. Все знали, что когда Россия начинает не смешно шутить – ему больно. Так он пытается справиться с болью, высмеивая самого себя. Америка, не отрываясь, смотрел на него, сидя в первых рядах. Ему было неловко, он чувствовал себя здесь чужим, и только присутствие и утешения России заставили его быть здесь. Он не мог пропустить это, потому что, по идее, теперь являлся частью его семьи. – Но я хотел бы… хочу посвятить эту песню одному человеку. – парень опустил голову, скрывая глаза под спадающей шапкой. – Человеку, который многое для меня сделал и благодаря которому я все еще здесь. И, ребята, – он улыбнулся, вновь поднимая взгляд. – Просто знайте, что я очень рад, что вы пришли. Простите меня. Удар пальцев по струнам – и никто не успел спросить, за что он извинялся. Впрочем, стало не до этого. «Не убивай, а если все-таки убил, Тогда давай построим храм среди могил, Почем слова и ритуал для мертвых тел, Не воровал, я просто брал чего хотел! Светлую весть разнесите пошире - С вырванным сердцем, холодный, как лёд, В золоте по обречённому миру, Русский Христос идёт! – голос его дрожал, срывался и звенел, отражаясь от стен зала, и от этого звуки не портились, а задевали за что-то живое, внутреннее, сокровенное, сливаясь в одно неповторимое звучание. Россия не умел петь, но в этот раз он действительно старался, потому что пел для того, кому посвятил песню. - До тридцати я гипермаркет охранял, Теперь в груди звереет гордость у меня, Благослови - взорвется "Русская Весна", Мы все в крови, нам оправдание - война! - Аккорды, гитара, удар – и музыка взрывается. Россия поет, не открывая глаз, но его искаженное лицо говорит лучше всяких слов. - Всем командирам по новой квартире, Плачущей матери цинковый гроб, В золоте, по неспасенному миру, Русский Христос идёт! Люд справедлив - за то, что в храме танцевал Дрова пилить поедешь на лесоповал, Такой хуйни здесь не прощают никогда, Репост нажми - и по этапу в Магадан! Шьет телогрейки Фемида в Сибири, Глупый, но, впрочем, смешной анекдот, В золоте по непрощенному миру, Русский Христос идёт! Да! Русский Христос грядет! Музыка грянула еще раз и через несколько мгновений затихла. Еще минуту спустя зал взорвался аплодисментами – хлопали скорее не от восторга, но для поддержки, чтобы показать, что они здесь. Россия их уже не слышал. Гитара с грохотом выпала из его рук, а сам он, низко пустив голову, быстрыми шагами ушел за кулисы. Америка, почуяв неладное, поддавшись своему детскому чутью и эмоциям, нервно вскочил со своего места и побежал за ним. Он не хотел оставаться в зале с чужими ему странами. Россия нашелся в мужском туалете рядом с гримерками. США неуверенно заглянул внутрь, высовываясь из-за двери, и увидел патрона, сгорбившегося над раковиной. Его лица не было видно из-за шапки, но Америка успел заметить, как что-то прозрачное капнуло на белый бортик умывальника. Мальчик тут же сорвался с места, подбегая к нему и обхватывая за талию маленькими ручками. Россия пошатнулся от неожиданности, когда в него врезались, и даже отошел от раковины, позволяя США устроиться поудобнее и уткнуться лицом ему в живот. Какой все-таки мелкий. Русский слабо добродушно усмехнулся и положил ладонь тому на макушку. – Что такое, малыш? – чуть хриплым голосом спросил он. Америка завертел головой, будто пытаясь вытереть о его кофту собственные слезы, хотя их еще не было. – Ты плачешь. Россия хмыкнул. – Прости. – Почему ты извиняешься? – как-то недовольно буркнул американец и поднял на него взгляд, утыкаясь в живот теперь подбородком. – Ты скучаешь по нему, да? – тихо спросил он, и взгляд его наполнился странной тоской, которой там быть, в общем-то, не должно. Россия не ответил, отводя взгляд. – Пап..? – настойчиво воззвал Америка, хмурясь. Русский вздрогнул, кидая на него потяжелевший нечитаемый взгляд. – Я не тво… Ему не дали договорить умоляющий взгляд и руки, вздернутые вверх, к нему. Россия тяжело вздохнул, удивленный, и пометил для себя, что позже нужно поговорить с ним. Он легко подхватил ребенка на руки, оказываясь с ним лицом к лицу, и вздернул уголок губ, глядя в довольные глаза США. – Да, малыш… - он обреченно отвел взгляд. – Я скучаю. Америка внезапно обхватил его шею руками, ободряюще улыбнулся и тюкнулся лбом ему в лоб. Он, правда, не знал, как еще можно приободрить. Он вообще мало знал об этом мире. Но ему однозначно не нравилось, что его папочка плачет. И он прямо заявил об этом. Россия хотел снова возразить и даже открыл было рот, но вновь столкнулся с этими странно искренними глазами, и решил промолчать. – Не плачь. Мне очень понравилась песня. – сказал Америка, на что русский только хмыкнул. – Споешь мне ее еще раз? Россия улыбнулся, удобнее подхватывая ребенка на руках, и направился к выходу. Ему еще предстояло переговорить с братьями. – На ночь – пожалуйста. – протянул он и захлопнул дверь.