Поцелуй, милосердная матушка

      У Аньяты улыбка нежная, искренняя, и глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами, отливают всеми оттенками кровавого заката; иной раз посмотрит на кого в Бравиле — и будто привораживает, приковывает к себе чужие взгляды и заставляет едва ли не сворачивать себе шею, только бы ещё немного посмотреть ей вслед.       У Аньяты длинные пальцы и узкие кисти, и кожа мягкая, будто не дочь бедняка она, привыкшая с самого детства к тяжкому труду; тот мальчишка-босмер, Дэнлин, только и ждет, чтобы занять место отца за прилавком «Парадокса» и иметь возможность лично в руки передавать ей монеты за проданные вещицы.       У Аньяты голос ласковый, и сердце милосердное — сколько раз уже служительницы Мары восторженно и умиленно улыбались, слушая, как девушка разговаривает с больными и немощными? Сколько раз предрекали, что непременно станет она отменной послушницей для богини сострадания? Золото ведь, а не эльфийка.       Совсем не чета ей сестра, даром, что разницы у них — всего несколько криков: разнятся они, словно утренняя и вечерняя звезды, и спутать их, даже на первый взгляд, сложно.       Ринурия, кажется, создана из острых углов и болезненных подколов; взгляд у неё гордый, и смотрит она уничижительно, будто всю жизнь была на голову выше простых обывателей, и ничего, кроме насмешки, они у неё не вызывают. Каждый лордас она пропадает где-то в Черном лесу, по ту сторону реки, и только вызывающе усмехается, не боясь тихих шепотков местных. Им кажется — совсем сдурела девка, точно, после смерти отца-то крышей поехала, и наверняка стала некромантией заниматься. Но кто докажет, кто пойдет к страже или графу, если кроме слухов больше ничего неизвестно? Бедная, бедная её сестра, с такой родственницей-то в доме одном жить.       Так говорят в городе.       Ринурия улыбается сама себе, методично вырезая из дерева фигурку волка. Пусть говорят. Если не обращать внимания, то даже смешно становится, и ведь она уже научилась этому. Раньше было сложнее, и куда обиднее: что, мало она ходила в леса на охоту, добывая еду таким же беднякам, как и она? Мало ставила на место зарвавшееся дурачье из таверны, мало спасала чужое имущество от обнаглевших городских воров? Бравилу — мало. Людям — мало. Ринурия — не её сестра, Ринурия не умеет словами забрать все беды, а улыбкой стереть боль. Она боец, как и папа, да примут Девятеро его душу, и её битвы не могут не оставить следов как на теле, так и на душе.       «Нури», мягко зовет Аньята, отвлекая данмерку от работы: обед готов. «Моё ночное солнце», улыбается мама, ласково потрепав по голове — совсем как в детстве, когда ещё чужие слова не лежали на плечах тяжелым грузом. Тогда сестры везде ходили вместе, и невозможно было сказать слова против младшей, не столкнувшись с холодной яростью в глазах старшей. Со временем молчаливое покровительство переродилось, как только Ринурия перестала незримой тенью маячить за спиной близнеца, не желая, чтобы её дурная репутация запятнала Анью. Тень грусти в глазах сестры — и обидчик рисковал поплатиться не только изрядно потрепанными нервами, но, к счастью, младшую Мальдас в городе любили.       Что им до жесткой и насмешливой старшей?       Денег, наконец, хватает, чтобы добраться до Имперского города, да и оставить часть семье, оставшейся позади. Родной Бравил душит зловонными испарениями и запахом дохлой рыбы, заставляя ещё усерднее стремиться к переезду — в столицу, на меньшее согласиться Ринурии гордость не позволяет. Потому наряду с охотой и пропадает среди айледских руин, обзаводясь новыми и новыми шрамами и отыскивая любую мелочь, которую можно продать. Пусть даже то будет омерзительная на вид труха, свалившаяся с ожившего скелета — любой алхимик даже спасибо скажет. И даже не сквозь зубы.       Данмерка дрожит, и сама не знает, что тому причина: волнение ли, вперемешку со жгучим нетерпением, или необъяснимый страх оставить сестру с матерью позади (как они без неё?), но последний шаг за городские ворота сделан, а пальцы сами собой тянутся к виску, чтобы козырнуть стражнику — бывай, мол. Не дай городу совсем захлебнуться своими же сточными канавами. А она своей дорогой пойдет, и, если будет на то воля Девятерых, то эта дорога выведет её к чему хорошему.