Поцелуй, милосердная матушка

      Третий день заточения в имперской тюрьме казался трехсотым, и для данмерки, никогда не отличавшейся особой усидчивостью, её положение казалось настоящей пыткой: от скуки она была готова лезть на стены. Она пыталась рыть подкоп полученной деревянной ложкой, чем только раззадорила любопытство своего охранника — а вдруг, сможет? Ложкой — каменный пол? Она пыталась этой же ложкой рисовать на стенах карикатуры, а потом на полном серьезе подумывала о стены заточить древко и метнуть в кретина из соседней камере, ведь хуже ничегонеделания был только нескончаемый поток слов, в основном, омерзительно-пошлых. И ведь, будь у второго данмера хотя бы голос поприятнее, Ринурия бы ещё подумала о бессмысленной болтовне, пусть и подобного характера — ведь чем ещё заняться? Но, мужчина раздражал. До зуда в пальцах. Ей же, гладиатору Арены, было неоткуда взять умение держать себя в руках и, как минимум, сдерживать желание не проклясть заключенного. Даже стражник не остановил бы: несколько часов у неё ушло на то, чтобы представить, за что именно нужно его схватить через прутья решетки, чтобы надолго вырубить и стянуть ключ от камеры. Если бы он ещё подошел достаточно близко...       Шаги, раздавшиеся дальше по коридору, прервали размышления данмерки, и она громко свистнула, привлекая внимание приближающегося тюремщика.       — Паршиво работаете, ребята! Сколько дней прошло, а до сих пор не сказали, когда вешать будете! — бодрость, звучащая в голосе, совсем не соответствовала внешнему виду: спутанные темные волосы, то и дело норовящие залезть в рот, запавшие от длительного пребывания в подземелье глаза, уродливое темное пятно, выглядящее почти что черным на синеватой коже девушки — подарок от допрашивающего её стражника. Улыбка на потрескавшихся губах осталась неизменной, будто не в тюремной камере она пребывала, а ожидала в Зале Старейшин визита императора.       Хорошая была бы шутка, не реши император оказаться здесь, внизу, во самой что ни на есть настоящей своей плоти. Изумление заткнуло Ринурии рот получше любого кляпа, вынуждая медленно пятиться к дальней стенке, послушно выполняя требование телохранителя-редгарда. Это точно сон. Навеянный скумой, не иначе. Ведь — император? Здесь? Люди и меньшее желаемое за действительное выдавали. Только человеческое тепло рядом казалось настоящим, и данмерка только и могла, что каркнуть бестолковое «чего?» на слова Уриеля о судьбе. Какой, к даэдра, судьбе? Не судьба подсунула ей на ринг того имперца, оказавшегося сынком богатого, а, главное, влиятельного аристократа. Не судьба пришла в лице его разъяренного папеньки, требуя немедля повесить убийцы единственного наследника, и то, что оный наследник должен был понимать, что бои на Арене — это не игры в песочнице, это кровь, боль, сломанные конечности и свернутые шеи, что победитель в награду получает прежде всего свою жизнь, никто не хотел. Нет, Овин честно пытался отбить своего гладиатора, за что получил смачный кукиш от стражи, как и обвинение в том, что позволил важной персоне вообще оказаться на ринге.       И это император звал судьбой и волей богов?..       Когда Нури пришла в себя, свет от факелов телохранителей правителя постепенно потухал в лабиринте потайного хода, открывшегося в её камере. Впервые за много времени на уши давила оглушительная тишина, и данмерка развернулась в сторону соседа, по-рыбьи открывающего и закрывающего рот. Не дожидаясь, пока тот решится завопить и позвать стражу, она ехидно усмехнулась и продемонстрировала оттопыренный средний палец, прежде, чем скользнуть в древний коридор в стене.

***

      — Гребанные, гребанные гоблины! Девушка смачно чихнула, тут же утирая нос рукавом продравшейся рубахи. Чем дальше она продвигалась к выходу (если, разумеется, тот редгард ей не соврал, и отсюда действительно был выход), тем больше она ненавидела каждое живое существо, попадающееся ей на пути. Все здесь желало ей смерти. Включая жутковатые корни, свисающие с потолка. А что уж говорить о зомби, явление которого едва ли не заставило её завизжать? Никто не ожидает подобной твари, устраивая дерзкий побег из тюрьмы, тем более, если тюрьма в столице находится. Крысы — это да, но к крысам она успела привыкнуть в Бравиле: когда ты бедняк, проще представить, что охота удалась, и мясо в похлебке принадлежит оленю. Когда ты бедняк, воображение вообще отличной вещью кажется, и не так гулко звучит сердце после убийства очередного существа.       Казалось бы, она была гладиатором Арены, и убивать ей должно было быть привычно. Но одно дело — махать мечом на отлично освещенном ринге, где видно каждый шаг соперника, и совсем другое — опасаться, что любое её движение может стать последним только потому, что она не заметила кого-то сбоку или, того хуже, сзади. Обидно сдохнуть забытой всеми где-то под городом, с крысой, намертво вцепившейся зубами в её загривок. Потому данмерка и заставляет себя сделать несколько глубоких вдохов, прежде, чем переступить через труп и идти дальше. Как там сказал покойный ныне император? «Вор ныне ведет тебя..»? Хорошо ведет. Великолепно просто. И то, что истерика подбирается все ближе, совсем ничего не значит.       Как так вышло, что первое лицо Сиродила мертв, а она, никто из Бравила, жива, относительно здорова, и бодро пробивает себе путь к выходу? Не то, чтобы она жаловалась на свое состояние, жить-то ей нравилось, а Арена привила отличную мысль, что, иногда, чем больше чужаков падет от её руки, тем больше её шансы на существование. В условиях рухнувшей уже карьеры гладиатора это было чертовски верным. В условиях беглянки, со ржавым ножом наперевес крадущейся по канализации? Возможно. Но факт оставался фактом, и император был мертв, а данмерка буквально силой впихнула в руки выжившего телохранителя его амулет. Если кто-то и сможет передать его по назначению, то только Клинок. Ей же хватило дел с представителями знати, прямо до могилы и обратно хватило.       Жалкий всхлип, донесшийся до слуха, Нури не сразу определила, как свой же: наконец-то сплошная темнота канализации едва заметно разбавилась светом, пробивающимся сквозь решетку тайной двери — выход! Не сразу она вспоминает, что судорожно по карманам искать отмычки не обязательно, и что ключ она успела у одного из мертвых Клинков стащить. Скрип проржавевшего железа звучит лучшей музыкой для её ушей, и на берег озера она едва ли не кубарем выпадает, чувствуя себя резвым щенком, которого впервые выпустили на траву поиграть. Свобода! Плевать, что, возможно, побег сделал её важной персоной среди разыскиваемых стражниками Имперского города преступников — сейчас она жива, и она будет жить, и своими виселицами они могут подтереть дейдрическим принцам задницы.       Тихо смеясь от нахлынувшей эйфории, данмерка откинулась на спину у самой кромки воды, бессмысленно глядя в небо. Ей стоило обдумать план действий, хотя бы на ближайшее будущее, ведь вряд ли удастся много выручить за весь тот хлам, что она успела забрать у гоблинов. Повезет — хватит на ночлег в более-менее приличной таверне и на кое-какую одежду. Задумчиво она посмотрела в сторону города: а вдруг удастся добраться до комнаты, которую она у Лютера в Эльфийских садах снимала? Там ведь многое есть, если, разумеется, хозяин не выкинул все пожитки давным-давно. Попытаться стоило. Риск быть снова пойманной только вырастал, разумеется, но кто не рискует, тот не пьет сиродильский бренди.       «И не бежит от закона, чтоб его», со смешком подумала Ринурия, всерьез подумывая о попытке вломиться в свое бывшее жилье. Вдруг, Лютера не окажется на месте? Или он не станет болтать о нежданной гостье кому не надо? Проще и безопаснее было бы пересечь озеро и добраться до ближайших руин, там же получив и относительно целую крышу над головой, хотя бы временно. Но опыт говорил о разного вида дряни и общей жуткой атмосфере, не способствующей здоровому сну, а внешний вид требовал повышенного к себе внимания — и так, вон, на нежить уже смахивать начала, того и гляди, за свою всякие не-мертвые принимать станут.       Мысль, пусть и могла казаться забавной, пробрала дрожью до костей: нет уж, лучше пусть живые удостаивают своим вниманием, ей одного ходячего мертвеца было достаточно. И ведь сама не сказала бы, что в той встрече её обеспокоило (не напугало, ни в коем случае не напугало, бывшие гладиаторы не боятся!) так сильно — заунывные завывания, или свисающие полусгнившие органы. Со скелетами, там, под Бравилом, было проще. Они хотя бы трещали и были похожими на причудливый паззл, который знай, да разбивай неловкой рукой. А здесь тварь больше брала омерзительным видом и само собой разумеющимся обещанием долгой и мучительной смерти. Радоваться оставалось, что удалось от неё убраться подальше, на воздух — прекрасный чистый и свежий воздух озера Румаре, хотя что-то говорило, что даже бравильские стоки стали бы дивной переменой тому, чем данмерка успела надышаться за свою пробежку по тайному ходу.       И, к слову о пробежках: надо было двигаться дальше. Хоть куда-нибудь. Ведь, чем дольше она находилась на одном месте, причем, настолько очевидном (не мог же тот тюремщик не понять, что заключенная не воспользовалась возможностью сбежать), тем больше повышался шанс, что кто-то поймет, где она может быть. Если, конечно, слово секретный при описании этого пути отступления сохраняло свой смысл. И если никто не решит, что она все же погибла — если не от рук охраняющих императора Клинков, то от гоблинов. Вот эта идея — оказаться заочно почившей в глазах закона — показалась донельзя привлекательной, ведь тогда можно безнаказанно и безбоязненно забирать свои вещи и бежать из города, а вне его имперской страже будет плевать на очередную безымянную данмерку.       Нури широко улыбнулась, довольная своей затеей — лучшим, что пришло в голову за последние четыре дня. Поднявшись на ноги и взвесив в руке самодельный мешок с добытым у гоблинов добром, она неспешно побрела в сторону моста, ведущего прочь от столицы. Стоило найти одежду, не кричащую о том, что её хозяйка не так давно выбралась из тюрьмы, и, если повезет, то что-то стоящее она сможет наторговать в ближайшей таверне. В крайнем случае, завернется в ткань, на манер странной тоги, и сойдет за городскую сумасшедшую, с которыми обычно либо соглашаются, либо которых игнорируют. Оба варианта звучали привлекательно. Только, нужно было сначала добраться до таверны, а до того хорошо было бы избавиться от кандалов, все так же сковывающих её запястья.       Пытаться поддеть затвор отмычкой на ходу не было хорошей идеей — это девушка поняла достаточно быстро. Альтернатива же возвращала её к необходимости задержаться, против чего было все её существо: ещё чего, решила же сама идти дальше. Ворча под нос и вполголоса проклиная всех имперских кузнецов за такую хорошую работу в ковке наручников, Ринурия не заметила, как солнце стало клониться к закату, полпути было уже пройдено, а перед самым носом словно из ниоткуда возник рослый имперец, весело поигрывающий топориком в руках.       — Куда спешишь, малышка? — он едва ли не сиял, с жадностью рассматривая данмерку, и, все так же не отрывая от неё взгляд, бросил куда-то в сторону: — Эй, Нельс! У нас гости! — и снова обратился к ней: — Чего замерла? Думала, пока хозяев нет, можно спокойно ходить по чужому и брать чужое? М? Ну так мы этот недочет в твоем образовании исправим. Иди сюда, покажи, насколько сильно ты раскаиваешься, — улыбка на его лице стала откровенно гнусной, и он сделал шаг вперед — в то же время, как Нури отступила назад.       Имперцы. Почему это всегда имперцы?       Инстинкт, в буквальном смысле вбитый в девушку за проведенный в боях на Арене год, требовал немедленно атаковать, чтобы, хотя бы, вымотать наглеца до того, как она нанесет последний, сокрушительный удар. Но стоило все же посмотреть правде в глаза: мужчина был на полторы головы выше и значительно шире в плечах, да ещё и куда лучше вооружен — это вам не ржавый меч, захваченный где-то в катакомбах. Кроме того, он совершенно точно не был вымотан сражениями за свою жизнь в промозглой зловонной сточной канаве. Шансы выйти из ситуации победительницей у Нури стремительно приближались к нулю, и, она знала наверняка, многие на её месте послушно бы сделали все, чего требовал бандит, а после постарались забыть об этом дне.       Себя Нури не причисляла к этим «многим».       Арена её научила многому. Правильно оценивать противника. Правильно оценивать свои силы. Выбирать подходящую тактику. И едва ли не самым главным было полагаться на свою видимую хрупкость, когда дело доходило до боя с каким-нибудь орком, о голову которого хоть дрова теши. Этот имперец мало чем отличался от её обычных соперников, и девушка медленно опустила свой мешок на землю, не смея сводить с мужчины глаз. Создать видимость покорности было просто. Побороть себя и приблизиться — сложнее. Но вблизи было проще рассмотреть все прорехи в его одежде, старой и явно не один раз латанной, и увидеть слабые места в креплениях, как раз возле шеи.       Мальдас улыбнулась — почти как Анья когда-то, ласково так, — и резко выхватила из-за пояса имперца его кинжал, ведя руку вверх: лезвие со стоном прошлось по плотной коже нагрудника, срезало несколько сантиметров и концом уперлось в открытое горло. Мгновения на торжество девушка себе не позволила, заводя вторую руку в помощь первой и с силой направляя кинжал в плоть бандита. Она чувствовала, как сталь пробивает гортань, как густая кровь перерезанных сосудов обагряет её пальцы; глаза мужчины смотрели неверяще, до конца не понимая, что это конец. Тело рухнуло на землю, как подкошенное, и рядом на колени опустилась сама данмерка, но только для того, чтобы забрать кинжал себе и обыскать труп.       Странное дело — убивать, едва ли выбравшись из темницы. Однако же, наглец сам напросился, а за смерть ему подобных наказание вряд ли будет. Девятеро посмотрят и простят, или как там говорил тот священник-аргонианин? Нури взвесила в руках найденные золотые, волчонком оглядывая местность: помнила, как её незадавшийся «учитель» пытался подозвать кого-то второго. Самое время было делать ноги, причем, как можно скорее, возможно, даже позабыв про желание обшарить лагерь и забрать все, что плохо лежит. Жизнь дороже, и бегать по поляне от второго бандита ей как-то не с руки. Быстро подобрав свои пожитки, и пнув напоследок неподвижное тело, девушка быстрым шагом направилась к мосту, ведущему с острова; на той стороне, кажется, была таверна, до которой ей и хотелось добраться до наступления темноты, главное, не давать патрулирующим въезд в город стражникам обратить внимание на её мешковатую тюремную одежду и пятна крови на вороте рубахи. И, кажется, рукавах. Нури выругалась сквозь зубы — «как можно было быть такой легкомысленной?» — и прибавила ходу: чем быстрее она уберется отсюда, тем лучше.       Ей повезло. «Ваунет» находилась у самого моста, как последний луч столицы перед дорогой в другие города провинции. Чертовски удобное место, как не посмотри, и все немногочисленные посетители моментально теряют интерес к новенькой, вновь утыкаясь носами в свои кружки с элем. Данмерка тихо фыркнула, подходя к стойке и стоящей за ней хозяйке заведения: все же, нужно было избавиться от части вещей, хотя бы от тех, что удалось забрать из бандитского лагеря, и договориться о ночлеге. Пусть десять золотых и казалось непомерной сейчас суммой, но лучше было иметь возможность запереть за собой дверь и не беспокоиться о том, что её вещи могли украсть — все ведь возможно среди подобного сброда. Немного расслабиться себе она позволила только лишь защелкнув замок; прислонилась к двери спиной и свободной рукой прикрыла глаза. Вот вам и лучшая жизнь. Не так она себе представляла восход к славе, покидая Бравил. Хотя, иронично, ей все же удалось побывать на устах у всех жителей столицы — жаль, что звали её при этом убийцей и преступницей. А раньше львиная доля всех болтунов приветствовала её с трибун Арены, воплями поощряла жажду крови и рвение драться до последнего. Глупые люди. Дурацкое общество. И слава — та ещё продажная дрянь, но надеяться на что-то хорошее в этом мире было по-детски наивно: Нури ведь всегда считала себя достаточно разумной, чтобы понимать, что любить тебя будут исключительно до первого прокола. Потому ведь и выбрала бои на Арене в качестве основного заработка — на ринге можно было вести себя плохо и ещё хуже.       До тех пор, пока к грандмастеру не нагрянули одичавшие родичи, которым на правила «ямы» плевать с самой Башни Белого золота.       Данмерка тяжело рухнула на кровать, лицом в подушку, слабым движением закидывая свой мешок под лежанку, и, по наитию, пряча кинжал под подушку. Самое время было звать себя параноиком — но и она только что сбежала из тюрьмы, и мало ли, что там в мыслях у стражи вертится на этот счет. Возвращаться в камеру без боя, только чтобы быть повешенной за сомнительные грехи после она не собиралась. Лучше пусть на месте зарубят — это, по крайней мере, благороднее, чем публичная казнь покорной овечки. Лучше так, чем мама с сестрой узнают о её гибели от злобных городских языков, пусть считают её пропавшей где-то на севере и забывшей о семье. Лучше... Лучше...       Глаза слипались, и Ринурия позволила сну захватить её измученный дневными переживаниями разум. Ей нужны будут силы, чтобы справиться с грядущим днем и решить, куда идти дальше: домой ей путь точно заказан, и не вернется она в Бравил, скуля, словно побитая собака. Уезжала ведь, чтобы сестре легче дышалось без её постоянного тяготящего присутствия, и чтобы была возможность присылать деньги матери, заработанные боями на Арене. Внушительная сумма уже была у неё, отданная на сохранение Изабель — интересно, деньги уже были потрачены прагматичной смотрительницей? — и оставалось только забрать их. Как и вещи из комнаты у Лютера. И... и как вообще ей попасть в город, если она готова сделать все, чтобы из города сбежать?       Дрёма уже смежила веки девушки, заставляя отложить мысли о дальнейших планах на утро. Возможно, раннее — чтобы была возможность как следует все обдумать перед тем, как наступит время покинуть таверну. Ей бы только набраться сил.       У судьбы, так лихо обозначенной покойным императором, были свои планы, и свой голос, негромко звучащий из угла комнаты.       — Ты спишь очень крепко для убийцы. Это хорошо.