Ночной санитар

             Бах! И вздрогнули крестики, какие-то языческие символы и даже готические амулеты на разнокалиберных цепочках. Это было придумано тут до меня. Кто-то из санитаров зигзагом вбил гвозди в крашенную жёлтым стену, и с тех пор тут вывешивались на них культовые и просто выпендрёжные цепочки с шей покойников. В основном крестики и изредка загогулины-медальоны из пантеона какого-нибудь Ктулху. Перед секционной цепочки снимались, а потом забывались здесь, на гвоздиках. Среди робко звякнувших цепочек были даже несколько золотых, но для служащих морга действовало табу на обогащение с почивших.       «Бах» означал только одно — новый клиент. Требовалось его осмотреть и безукоризненно оформить. Всего минут двадцать назад копы приволокли очередную гниль — трупешник из Комаровского леса. Женщина. Срок не меньше года. То есть без портрета. С остатками какой-то синей униформы на бывшем стройном теле. С отделённым третьим позвонком и явной раной от уха до уха. С положительной полоской теста на беременность в пластиковом пакетике внутри истлевшего кармана. С очередным крестиком. Вместе с гнилушкой прикатил вызванный спец.       Вонь? Да, не благоухание. Но и это может стать «делом» привычки.       А вот «бах»… Это, значит, нужно оторваться от конспектов, от учебника Агаджаняна и от планов, сгонять в бургерную на Подольской для себя и для бригады. «Бах» — это новый труп.       — Иду, иду…       Толстый и злой опер Брагин на секунду сунул в лицо ксиву.       — Пиши!       Я пафосно, аки Хирон, раскрыл книгу актов приемки трупов, пока брагинские всадники Апокалипсиса копошились с носилками и каталками.       — Мужчина, лет двадцать с гаком, Косой переулок 30А, время обнаружения 22:30, предположительно нарк, вызов неизвестным, бригада Ка-11. По прибытии труп холодный, без признаков жизни, фотографии телоположения прилагаются. На теле: три косаря денег, ключ с брелоком в виде сердца, две таблетки «Трамала» в блистере, ненашенская резинка, никаких доков. Скорее всего, смерть насильственная: вроде как следы удушения, язык фиолетовый. Хотя чёрт знает, вам определять. Пока не опознан. Записал?       — Косой переулок? Рядом с «Гринготтс»? — Я вдруг припомнил Гарри Поттера.       — Чаво-о-о? — Брагин явно не понимал шутки-юмора. — Рядом с «Фёст-клубом». Явно пидор. Начинаются новогодние ёлки-ебалки… Где твой шеф?       — Они копаются с гнилушкой из Комаровского.       — М-м-м… Баба? — Я кивнул. — Порезанная? — Я опять кивнул. — Вот, жопа-жизь… Ты этого голубя записал? Завтра следак по жмуру придёт, чтоб без придури тут! Три косаря денег, и не более! На-ка, черкни тут свою загогулину. — Брагин поучительно постучал указательным пальцем по протоколу, чтобы я подписал. — Привет Франкенштейну передавай! Пусть посмотрит голубя до завтра, хотя бы предварительно. А то непонятно, кого искать, в этой гламурной пидорасне его никто не знает.       «Франкенштейн» — это Франц Мафусаилович Штейн. Наш гранд-прозектор. Одинокий идейный старикан-коммунист. Он, конечно, волшебник, выдавал стопроцентные наводки для следаков и стопудовые диагнозы для святого Петра. Правда, стал подслеповат и не от мира сего, но ещё вполне на коне, да и кто «от сего»? Брагин вытащил из-под ремня флягу:       — Плесни кипяточку, чахоточный… А то опять, блядь, вызывают, что за ночь! На Ясеневской Деда Мороза сбили какие-то олени…       Он меня так называл из-за бледности. Полагаю, что имени не знал вовсе, хотя общался со мной не менее полугода. Я заполнил его фляжку горячей кулерной водой. Брагин накапал ещё что-то из пузырька. Укатил без церемоний.       На время коридор умолк. Лаборант-гистолог Верочка ещё дрыхнет на кушетке в нашей раздевалке.       На каталке брошенное тело.       «Мужчина». Хм… Скорее юноша. Я вытащил чистый бланк протокола приёмки тел. Ярко-малиновые волосы. Чёрные, густые брови. Тонкий нос. На правом ухе металлическая узорная накладка. На лбу и в волосах блёстки конфетти. Челюсти сжаты, шея твёрдая. Так, надо измерить… Рост… Сто семьдесят шесть… Ногти — накрашены белым, тонкое дешёвое кольцо в виде змейки. Одежда: розовый худи, довольно новые серые полукеды «Нью бэланс», чёрные джинсы непонятной марки, бельё… серые трусы российской фабрики «Милана», хлопковые полуноски… Ясно, что в карманах ничего… Впрочем, небольшая туба с тональным кремом. Модных ныне татуировок нет. На спине яркая гематома. В паху… следы от инъекций. Брагин был прав. Нарк. Хотя тело не бездомного.       Лицо. У меня было время его рассмотреть. То, что жмур улыбался, – ничего удивительного. Мертвецы при наличии лица часто обнаруживали либо почти благородную скорбную маску с идиотской улыбкой, либо абсолютно потустороннюю гримасу удивлённого слепца. Этот улыбался. Сколько же ему лет? Полагаю, лет двадцать пять. Наверняка слыл крутым пацаном, весь такой на хайпе…       — Что ж ты прохайпил жизнь свою, малиновка? — совершенно риторически произнёс я.       — «Тр-р-р», — сразу ответил мертвец. Я вздрогнул от неожиданности.       Газоотделение? Не поздно ли?       — «Тр-р-р», — настаивал малинововолосый.       Звук точно от него исходит.       — «Тр-р-р». — И лицо у мертвеца спокойное, тонкие губы улыбаются ниткой.       Я положил руку на его живот.       — «Тр-р-р», — это гудело из живота.       Нажимаю, желудок, кишечник… так…       — «Тр-р-р», — вибрирует что-то внизу. Это в прямой или толстой кишке…       Переворачиваю тело.       — «Тр-р-р». — Такое может быть? Нужны щипцы.       — «Тр-р-р», — подтверждает звук. Где-то тут валялись старые щипцы Франкенштейна, которыми он сигареты держал… Ничего, от него не убудет…       — «Тр-р-р…» — звук внутри покойника смолк. В чём прелесть работы ночным санитаром? Каждый по-всякому ответит: Петруша коллекционирует интересные предметы с покойников, Верочка скажет, что ответственности никакой, глухонемой Боба выразительно промычит, а я скажу, что «церемоний не нужно». Франкенштейн, конечно, не одобрит мое самоуправство. Но… ввожу щипцы в анус, натыкаюсь на твёрдый корпус. Захват. Мертвец даже не пикнет. В кишечнике был маленький кнопочный телефон Nokia. Н-да… Обтёр раритетную штуковинку спиртовой салфеткой. Подумалось, что задний проход у парня этого малинового подозрительно чистый, как будто он клизму делал, готовился…       И вдруг в моих руках:       — Тр-р-р. — Я аж подпрыгнул. На сером экранчике «Дэн». — Тр-р-р. — Нажимаю «ответить». — Марк! Марк! Слышишь меня? Ты где? Не ходи в «Фёст»! Или вали оттуда! Прости! Я сказал ему, что ты там! Марк, ответь! Марк, я не мог, он бы… Ты же знаешь его! Марк! Слышишь меня? Марк! Это ты? Чего молчишь?       Я нажал отбой. Может, надо было ответить? Прикинуться этим малинововолосым, чтобы помочь следствию, например… Или хотя бы спросить, кто такой Марк. Фамилия, дата рождения, место работы… Но это запрещено. Этим займётся следак.       Кинул щипцы под горячую воду. Телефон в пакет. Развернул труп на спину. Оформил бирку как положено, прицепил её на щиколотке. Одежду сунул в мешок и повесил его на крюк к каталке. Всё записал. Марка накрыл одноразовой простынкой. Потолкал каталку во вторую секционную.       Агаджанян не читался. В голову полезли разные невесёлые мысли. Марк этот… Наверняка друг его хотел предупредить, но не успел. Впрочем, не поздно ли этот Дэн озаботился? Марка обнаружили в 22:30, это полтора часа назад… А когда убили? Окоченение только начинается, челюсти, шея и кисти рук… На улице холод. Его убили часа три назад, не больше. Может, меньше. Ждать три часа и только потом позвонить? Или он и раньше звонил?       Попёрся в секционную, вытащил «нокию». Последние вызовы? Да: «Дэн» входящие трижды, без ответа. И ещё «неизвестный номер» — без ответа. Исходящий, три с лишним часа назад к некоему «Леону». И единственное СМС в черновиках, в котором какое-то число с пробелом: «d005 881391». Не телефон, не деньги, не адрес… какой-то код.       «Бах-бах»! Чёрт! Я резво закинул маленький телефон в ящик стола. Новый «клиент» пожаловал. В этот раз неспешный некриминальный «лимузин»: привезли высохшую от рака и упокоившуюся старушку в платочке. А потом вышел и Франкенштейн с Толиком Ивановичем. Перед новым вскрытием один пошёл курить, другой хлопнул в ладоши и воскликнул: «По чаёчку животворящему?» Франц Мафусаилович дождался чая с чабрецом и, увидев у меня на столе Агаджаняна, начал докапываться:       — Что ж, сударь, каково значение вазоактивного интестинального пептида для здоровья? А какая единица дает начало эритробласту? Что относят к непрямым адреномиметическим средствам?       — Как там труп? — решил сбежать я от преждевременного «незачёта».       — Прекра-а-асно! — повеселел старик. — Все признаки серии в наличии, чистейшая серия! Архичистейшая! И сила удара, и леворукость, и характер захвата, и возраст жертвы… Всё просто чудесно. Только вот этот тест... зага-а-адка, я вам скажу, друже мой! Зага-а-адка! Мистификация! Энигма!       — Не беременна?       — Отнюдь! И какие же последствия имеет поражение пучка Флексига?       Бли-и-ин! Появление вредного Толика выглядело как спасение.       — Новых клиентов, что ли, доставили?       — Да, одна старушка божий одуванчик, я в холодильник уже оформил. А вот второй — криминальный: походу, удушение. Брагин привёз.       — Вот пусть сменщики наши и копаются в криминале, — загундел Толик. — Наше дело маленькое: принимать да складировать. Тем более неизвестных, бомжей всяких…       — Он не бомж. Парень молодой. Хотя кололся. Да и время смерти около трёх-четырех часов назад, только нашли. — Толик победно улыбнулся: аутопсия не может быть раньше двенадцати часов после смерти. — Брагин просил первичный только, чтобы производство по делу ускорить. Труп не опознан.       — Посмотрим, посмотрим бедолагу, раз уж я здесь, — бодро пообещал Франкенштейн. — Верочка спит, наверное?       — Горазда дрыхнуть, лишь бы не работать… — ворчал Толик.       — Ну, мы с господином Усом справимся, сейчас только чаёк допью…       Господин Ус — это я. Такая вот редкая и простая фамилия. Матвей Ус — без полугода дипломированный врач, а пока ночной санитар на подработке. Никого из курса подобное занятие не привлекло, а я смог. Никакого мистического страха, всего лишь работа. Да, не из приятных, да, не из престижных, да, не близко от общаги. Но! Ночь, через три. Вскрытий ночью мало, а значит, грязной работы тоже. Тем более что из спецов ночью соглашается приехать и резать только Франкенштейн, а у него есть чему поучиться. В морге сейчас чистота, переодеваемся вдали от запаха, есть душ… Толик рассказывал, что раньше невозможно было с работы возвращаться, люди шарахались в общественном транспорте. Да и ночью не видишь горемычных родственников или испуганных свидетелей, знакомишься с клиентами только документально. Я не особо общительный, поэтому, наверное, и прижился здесь.       В секционной слишком яркий свет. И звук слишком гулкий, откатывается от кафельных стен. И Франкенштейн, как всегда чересчур веселый для столь мёртвого дела.       — Отцвели-и-и уж давно-о-о хризанте-э… Худощавое телосложение, максимум двадцать шесть — двадцать семь лет. На правом колене шрам… Хризанте-э-эмы в саду… Примета, однако. Шрам старый — видимо, детские шалости. Ты прав, в паху следы от иглоукалываний… похож на героинщика. Но не пропащего. Следы уколов подживают хорошо, но вот варикозик очевиден уже. Но любо-о-овь всё живё-о-от… Хм, похоже, наш молодой человек педераст. Анус растянут. В моём сердце боль… А вообще, ты не находишь, друже мой, что этот субъект на тебя похож?       — Не-е-ет! — Я аж заикал. Чем это я похож? Анусом растянутым?       — Похож, похож… Гематома в области десятого ребра. Свеженькая… В моём сердце больном! — Франц Мафусаилович сделал какое-то танцевальное движение и передвинулся к изголовью трупа. — Опустел наш сад… Пиши: следов от хирургического вмешательства нет, оволосение покровов незначительное, ногти скорее всего чистые, на среднем пальце правой руки микроскопическая татуировка в виде буквы «Эм». — Я вспомнил имя «Марк». — Вообще на пальцах характерные утолщения, гитарист, наверное. Вас давно уж нет! Я брожу один, весь измученный… Видишь, скулы какие, нос… прямо как у тебя. Так, чудесный закатный цвет на волосах появился совсем недавно, кожа головы совершенно цветная, брови тоже крашеные. Фальсификация! Вот скажи мне, старому, семидесятилетнему ретро-человеку: что за мода такая — зимой на тело железяки цеплять! Ни вида, ни величия… — это он про нашлепку на ухо. — Н-да… желтоватый белок, зрачок суженный. Очи… Очи у него серого цвета. Опять совпаденьице! И невольные, слёзы ка… Так-так… Фиолетовый язык. Это он что-то съел. Чернику, например.       — А разве не удушение?       — Непохоже… Язык не распухший. Положение шейного столба в норме, гематомки эти… Согласен, от пальцев. — Франкенштейн наложил свои руки в перчатках поверх красноватых следов, совпало. — Но так задушить человека проблематично, его как будто бы вверх тянули. Цианоза на конечностях опять же нет, кровоизлияний на веках тоже нет, ты же его не мыл?       — Нет, конечно.       — Нет мочеиспускания, дефекации. Нет, определенно не асфиксия. И невольные слёзы катятся… Прелестно! Прелестно! Выпуклая гематомка! Прелестно! — Франкенштейн ощупывал затылок покойника. — Явно, явно был нанесен удар. Но не так, чтобы до ушиба мозга. М-м-м… тада-да тада-да-а-а… Смотри-ка, друже! — Мы вместе склонились над мертвяком. — Вот оно! Укололи чем-то нашего гостя заморского. Сам не мог. Сам только в паховую область. Пиши-пиши. Предварительная причина смерти — инъекция какой-то дурной дури. Отцвели-и-и уж давно-о-о… Вкололи в бесчувственного человека, поэтому следочек аккуратный, малозаметный. А эти следы от пальцев… Они не летальны. Завтра материальчик возьмут, тельце вскроют, и будем точно знать, почему-у-у отцвели-и-и хризантемы в саду…       С таким первичным осмотром, вероятно, уже можно было начать поиски. Я все оформил как положено. Отправил труп во второй холодильник для судмедэкспертизы. Вымыл стол, включил бактерицидную лампу и вытяжку. Теперь можно и физиологию поштудировать. Тем более что Франкенштейн домой отправился — донимать меня не будет, Верочка тоже угнала. Мы с Толиком Ивановичем остались до утра встречать и оформлять новых холодных клиентов.       В восемь пришли сменщики, это значит, что сначала душ, а потом домой спать. Отдирая мылом специфический запах, услышал, как Вовка крикнул мне через дверцу:       — Мотя! Ты телефон оставил! Я его тебе в сумку твою кинул!       — Пасиб! — благодарно ответил я.       И только уже в общаге я понял, что Вовка кинул мне ту самую «нокию». А понял потому, что услышал: «Тр-р-р!»