Хищные сны

Челнок медленно опустился и завис над круглой идеально очерченной поляной. Громкий ткнул его копьем под ребра — не больно, но достаточно ощутимо. — Вставай, Безымянный, твоя остановка, — недовольно прорычал он. — Не хочешь охотиться, как все, так попробуй выживи здесь. Безымянный недовольно фыркнул, но все же подчинился и направился к люку. Его грубо вытолкнули, не дав ни оглянуться, ни попрощаться. Сверху на него свалился топорно сделанный рюкзак с предметами первой необходимости и пребольно ударил по голове. Он лишь досадливо рыкнул, сгреб рюкзак и убрался в лес. Из оружия ему оставили только копье. Насколько Безымянный понял, на этой планете что-то не так, но что именно, его бывшие сокомандники объяснить не захотели. «Разберешься, не маленький уже», — заявил старший отряда и больше об этом никто ничего не говорил. Когда челнок убрался прочь, Безымянный ушел в самую гущу леса. И только спустя несколько часов пути и изрядно проголодавшись, он наконец понял, что здесь было не так. Тишина. Ни пения птиц, ни шелеста ветра, ни шорохов мелких зверьков в траве, ни возгласов зверья покрупнее. Вообще ни единого звука. Здесь как будто вообще ничего живого не было, только исполинские деревья, чьи кроны, казалось, задевали облака, пышные кусты с мелкими невзрачными красными ягодами и трава. Трава достигала ему почти по пояс, что в некоторых местах порядочно затрудняло путь. Спустя пару дней вынужденной голодовки Безымянный понял, как жестоко его наказали за отказ от охоты на одно редкое и безумно красивое существо. Выбери они ему для охоты кого угодно другого, он бы согласился. Но в этом случае он пошел на принцип и вот, пожалуйста, вынужден умирать голодной смертью — позор для яутжа. Лучше бы его просто сразу убили. Но смельчаков, нарушающих принципы охоты, становилось все больше, так что старейшины наверняка решили действовать на опережение и запугать подобной бесславной гибелью. Он станет плохим примером, не в этом ли вся соль истории?

***

Эридан 5 был единственной планетой, ближайшей к Земле (относительно остальных, конечно), на которой существовала не только пригодная для дыхания атмосфера, но еще и отсутствовали вредоносное излучение, болезнетворные вирусы и бактерии и, как ни странно, грибки. Благодаря пробам с зондов ученые сочли, что она максимально пригодна для колонизации и принялись разрабатывать способ заселить это чудесное место. Благодаря гравитации, почти идентичной земной, люди бы не чувствовали там сильных перегрузок, а почва на Эридане 5 и вовсе казалась абсолютно идеальной для земледелия. То есть, колонисты в теории могли выращивать здесь зерновые, овощи и фрукты. В теории все выглядело невероятно красиво. На практике мы были уже третьей волной колонистов. Первые две волны схлынули, оставив после себя пустые жилые модули, брошенные вещи и даже недоеденные сгнившие блюда в тарелках на столе. Никто не знал, что происходило с предыдущими колонистами — связь просто пропадала, разрозненные колонии моментально пустели, изредка удавалось найти какие-то невнятные обрывки и записи из дневников с примерно одинаковыми словами: «Они идут». Несколько обрывков видео ученые признали подлинными, но так и не смогли понять, что же на них оказалось отснято. Зонды из раза в раз сообщали, что где-то на планете есть живые существа, но стоило хоть одному человеку выехать в том направлении, как всякая активность моментально пропадала и планета становилась все такой же тихой и безжизненной. Наша колония жила здесь уже больше двадцати лет. Я была первым ребенком, рожденным на Эридане 5 и поначалу все считали, что рождение детей — хороший признак. Вторым оказался сын Румеи, младше меня на два года. С ним все носились как с писанной торбой и пророчили ему чуть ли не судьбу Иисуса, да простит меня отец за это богохульство. Пока он в пятилетнем возрасте не утонул в реке по недосмотру матери. С тех пор детей у нас не было лет десять, и я оставалась единственной рожденной на Эридане, хоть это и не приносило мне никаких приятных бонусов из-за женского пола. Потом Ковейн родила ребенка, да такого, что отец принял нелегкое решение убить и его, и саму Ковейн во избежание дальнейшего рождения уродов. Одни говорили, что он был полностью черным, а все колонисты в нашей группе подобрались белые. Другие поговаривали, что он был в черной чешуе и у него светились зеленым глаза. Третьи рассказывали невероятные байки, что не чешуя то была вовсе, а древесная кора. Но что бы там ни было, после этого двойного убийства больше ни у кого из взрослых колонистов детей не было. Отец отказывался признавать изменения и то, что Эридан берет плату за наше проживание здесь. Он даже сломал передатчик и всю рабочую рацию в колонии, чтобы никто не узнал правды, но эта правда витала в воздухе. Мы и так знали, что мы меняемся. Мы дышали воздухом Эридана, пили его воду и ели то, что вырастили в его почве. Мы уже не могли оставаться людьми. Наша кожа стала серее, а глаза светились ярко-зеленым, особенно у женщин. Мой отец был самым обычным священником, который счел, что жизнь на другой планете позволит ему подняться. И он оставался единственным, кого не тронули эти изменения. Я не знала, вера ли в его бога дает ему эти силы или просто мужчины менялись хуже, женщины же менялись куда быстрее и ощутимее. Моя мать так изменилась. Однажды ночью она просто встала и ушла куда-то, оставив на пороге рабочий комбинезон и белье, словно больше никакая одежда ей не была нужна. Наверное, так однажды уйдем мы все, станем частью Эридана 5 и заживем дикими и свободными. Меня тоже часто тянуло в лес. Но пока что я не спешила избавляться от серого комбеза с логотипом компании и всего имеющегося белья. Вместо этого я изучала лес, слушала тихий шелест листьев, собирала быстро спеющие ягоды. Я будто знала, какие из них можно есть, а какие не стоило даже в руки брать. Лес шумел так приятно, хоть ветер на Эридане был редким явлением. Его будто что-то блокировало. Никто не знал, что именно, а после уничтожения всей рации, мы даже не могли передавать данные тем людям, которые могли бы в этом разобраться. В этот раз лес шелестел иначе. Он словно звал куда-то в свою глубину и направлял меня новым, незнакомым маршрутом. Я шла по его указке, сторожко прислушиваясь к происходящему. Лес волновался? Было похоже. Будто что-то нарушило его привычную рутину, что-то достаточно значимое. Но я точно знала, что все колонисты находились в колонии, никто никогда не забирался так далеко в чащу. Они боялись леса в то время, как я доверяла ему. Деревья расступились с легким скрипом, и я увидела в корнях одного из них существо. Оно не было похоже на то, что показывали на обрывках видео первых колонистов, но и человеком оно не было. Вместо рта у него имелись судорожно поджатые жвалы, как у насекомого, а кожа была серовато-зеленой, но не такой, как у нас, проживших на Эридане уже много лет. Две руки и две ноги ясно давали понять, что это гуманоид, а вот что у него с головой и лицом, еще предстояло разобраться. Я присела у незнакомого существа и прислушалась. Оно вроде бы дышало, но так тихо, будто или глубоко спало, или собиралось умереть. Если бы с ним все было в порядке, лес бы не позвал меня. Лес вообще предпочитает, чтобы все колонисты держались подальше от его глубин. На голове существа виднелась запекшаяся темно-зеленая кровь. Будто бы с него сняли скальп, но оно выжило. Что ж, голову точно трогать не стоит. Я осторожно положила руку на сгиб шеи, считывая пульс. Чем бы оно ни было, а вены и артерии на шее у него должны найтись. Пульс был. Сначала слабый, а потом случился резкий толчок. Существо схватило меня за руку с такой силой, будто хотело оторвать. Я дернулась, постаралась удержать равновесие. Не хватало еще упасть для полной кучи малой. Существо раскрыло жвалы и издало серию рычащих звуков. Прибор на его руке засветился и перевел уже на старый английский: — Чертовы уманы, вы и сюда добрались?.. Я припомнила старое наречие, которым колонисты уже практически не пользовались, и ответила ему: — Мы здесь уже двадцать лет. — Проклятье, — существо отпустило меня, приподнялось и село на сухую лесную подстилку. — Что вы здесь едите? — Растения в основном, — я порылась в сумочке и достала свой перекус — завернутый в бумагу медовый орешек. Толченые орехи смешивали с медом и скатывали в шарики, превращая во вкусное и довольно хорошо хранящееся лакомство. — Вот, будешь? — Это не мясо, — отмахнулся он, но вдруг принюхался к орешку. — Не мясо. Здесь не выживают никакие животные, мы уже проверяли. Все коровы и овцы погибли тут в первый же год от колонизации, еще до моего рождения. Он все же взял орешек, сплющил его в руке и попробовал пожевать. Скривился, но не выплюнул. — Не бойся, лес поможет тебе с этим. Все, что выросло здесь, можно есть, — я смотрела на то, как он морщится, но жует. — Это трава, а не еда, — ворчал он. — Трава, но ничего другого больше нет, — я поднялась с корточек и отряхнула с комбеза опалые листья. Здесь не было привычных сезонов и смен времен года, листья просто падали, когда считали нужным, и отрастали обратно. Здесь вообще климат напоминал август и первые дни сентября. По крайней мере, так всегда говорили колонисты. Я же не знала, что это такое и считала, что все в порядке. Я привыкла жить без особых времен года. — Тебе нужно к своим. Лес волнуется, — сказала я, когда он с горем пополам доел орешек. — Мне некуда идти. Мои меня здесь оставили, — в его голосе порезалась горечь, которую переводчик проигнорировал. — А мои тебя не примут. Ты не такой, как люди, и не такой, как колонисты, — я задумчиво взглянула на него. Раз ест, значит будет жить. Но сколько он проживет в одиночестве? Одиночки выживают только в двух случаях — когда они нереально сильные и могущественные и когда лес их принимает. Чаще всего лес принимает женщин и как раз всех слабых. Сильные справятся и без него. — Уманы, — прозвучало это невероятно презрительно. — Вы теперь почти в каждой дыре во вселенной. — Может быть. У нас нет связи, чтобы это подтвердить, — я шагала в сторону колонии, но я знала, что в самой колонии ему жить не разрешат. Кем бы он ни был, отец все равно взбесится и решит, что я привела к нему сатану. Чем старше он становился, тем больше уходил в бредовость своей религии. Я же знала одно — главное божество этого мира — лес, а не то, что нарисовано на старых иконах. — И что ты предлагаешь? — спросил он, чуть склонив голову набок. Впрочем, тут же выровнял, видимо, это движение доставило ему боль. Еще бы, остаться без волос с натянутой раной на голове… это наверняка невероятно больно. — Будешь нашим соседом. Я помогу тебе найти дом… Говорят, что недалеко от нынешней колонии была первая, которую люди бросили куда быстрее. Они не продержались и пары лет. Там остались дома… ну, жилые модули, вещи… может быть, уцелела техника, если отец и ее не испортил нарочно. Он совсем сошел с ума… Я старательно подбирала слова, чтобы не скатиться в привычный сленг колонистов и не затруднять работу переводчика. Ему и так должно быть сложно понимать этот старый английский. Наконец я поняла с помощью леса, что он — один из расы великих охотников, которые периодически прилетали посмотреть, есть ли что-то достойное из дичи на Эридане, или как они называли его — на Зеленой Звезде. Лес вывел нас к старому поселению куда быстрее, словно сократил путь, чтобы поскорее от нас избавиться. Заброшенные модули слегка заросли вьюнком и лианами вперемешку, но в целом от дождя защищали, двери и окна уцелели, некоторые вещи старых колонистов еще лежали брошенные на земле. В сторонке стоял старый бронетранспортер. Только сейчас я заметила, что ростом мы оба гораздо выше, чем первые колонисты. Только я была куда тоньше, чем этот охотник, а он был довольно мускулистым и крепким. Но при желании мы оба могли втиснуться и в транспортер, и в дома. — Вот, тут вполне неплохо, — я открыла один из модулей. На меня пахнуло запахом пыли и больше ничего. Все осталось таким, каким было при колонистах. Здесь ничего не сгнило, кроме пищи в посуде. На Эридане просто не было микроорганизмов, способных испортить металл, пластик и стекло. — Здесь тоже нет мяса, — констатировал он и вздохнул совсем как человек. — Нигде нет мяса, привыкай. Только растительность, — я открыла окно, чтобы впустить свежий воздух и легкий порыв ветра вдруг разметал мои волосы. Это редкость, обычно такого ощутимого ветра здесь не бывает. — Даже консервированное мясо здесь почти мгновенно портится. Лучше не рисковать здоровьем. Я оставила его убираться в модуле и пообещала принести еды. Возвращаться домой не хотелось — там как всегда в последнее время царило плохое настроение. Дома было тяжело дышать. От лампадки несло душным противным дымом. Но я все же вернулась и застала в нашем доме Логрин — невысокую крепышку, которая уже много лет увивалась за отцом. Видимо, он решил прервать свой многолетний траур по матери. — Это ты сделала? — с порога спросила она, ткнув пальцем в календарь-плакат на стене. На плакате была как всегда изображена Святая Мать. Младенец в ее руках смотрел грозно и совсем не по-детски. Вот только теперь через весь плакат шла вязь странных витиеватых букв. — Нет, меня даже дома не было, — я отмахнулась. Буквы эти ничего не означали. Будто ребенок учил алфавит и старательно рисовал буквы «А», «Б» и «С». Только эти три и все. — Врешь, мелкая погань! — отец вышел из комнаты во все той же своей серой сутане. Сейчас он показался мне куда более сильным и недовольным. — Это ты, мелкая ведьма, испортила святой образ! — Я не ведьма, — попыталась отказаться от этого сомнительного титула я. В последний раз, когда звучало это слово, убили женщину и ее ребенка, кем бы и чем бы он там ни был. — Конечно, не ведьма. А глазищи-то как светятся, — наступала на меня Логрин. Хотя ее глаза светились ничуть не слабее моих, просто она была еще… не готова. Это я знала точно. Я готова уйти в любой момент, а она — нет. И ее бесило, что я выжила, в отличие от сына ее лучшей подруги Румеи. Если бы не это, если бы она сама могла родить, она была бы куда добрее. Я подняла руку. — Ты дашь жизнь, как того хочешь. Но тебе не понравится результат. — А говоришь не ведьма! — вызверился отец в ответ на мой жест. Я отступила к двери. Мне ничего не оставалось, как уйти в лес. Так, как ушла мама. Так, как ушли другие колонисты до меня. Лес за моей спиной ощущался мощной силой, незыблемой стеной, готовой принять меня в любой момент. Но я знала, что ответственна по крайней мере за еще одну жизнь и не могу ее бросить просто так. — Уйди или я сожгу тебя! — голос отца обладал силой. Почти такой же силой, как та, что стояла за моей спиной. Только он был один, а их — миллионы. Я покорно отступила, прижимая к груди свою сумку. Огонь пугал лес, после такой угрозы стоило предпринять что-то серьезное. Что-то, что навсегда утихомирит отца. Я попятилась назад, выскочила на улицу. Колонисты каким-то неведомым образом собрались у нашего дома, будто услышали зов. Многие были уже совсем серые и со светящимися глазами. Они стояли стеной, глядя на отца за моей спиной. Я отступала, а он все подходил и подходил, держа в руке крест. Блеклый, вытертый за много лет частых касаний, но все же крест. Колонисты расступились, пропустив меня, а дальше стена сомкнулась. Я поспешила прочь. Ничего страшного, я знаю, где добывать мед и что можно есть в лесу. Я удержу этого чудного пришельца живым до тех пор, пока он не станет одним из нас. Он выживет. Я выживу. За остальных я не уверена. Громкий крик раздался из отцовского дома. Я все же оглянулась. В окне металась Логрин, а у нее из тела торчали ветви и корни. Они разрывали ее насквозь, но она продолжала жить и вопить. Я поспешила прочь. Последним, что я увидела, было перекошенное от ужаса лицо отца, прижавшего крест к губам. Но крест ему вряд ли уже поможет. Колонисты массово менялись и превращались в то самое, что мы видели на обрывках видео. Уже не люди, но еще и не растения. Нечто среднее и одновременно чуждое всему человеческому. Я чувствовала их всех, это было нечто необычное. То живое, что изредка фиксировали зонды. То, на что могли охотиться чуждые нам охотники, один из которых сейчас прятался в модуле. Я бежала все дальше, не желая этого видеть. Эридан 5 все же взял свое. Не так, значит эдак. Эта планета не позволит с собой обращаться так, как люди обращались с Землей. Она умеет за себя постоять.