Hako no Naka (Novel)

      Я невиновен.       Две недели назад на Завод № 8 при тюрьме Н. прибыл новый заключённый – Такафуми Доно. По распоряжению тюремного надзирателя – явно моложе самого арестанта – всё утро он должен был наблюдать за работой узников. К чему он и приступил, встав слева от двух сдвоенных столов, расположенных у офиса начальника завода. Два прохода, пересекаясь в центре, разделяли помещение размером в две аудитории на четыре отсека. Рабочая площадь каждого отсека находилась на двадцатисантиметровых возвышениях, которые чётко обозначали границу проходов.       На заводе занимались в основном пошивом одежды, поэтому вся рабочая площадь была уставлена ровными рядами швейных машин, которых насчитывалось несколько десятков. Непрерывное тук-тук-тук, будто приближающееся землетрясение, гулко разносилось по зданию.       Сентябрь только начинался, и погода была по-прежнему жаркой. Доно стоял неподвижно, чувствуя, как по спине медленно стекают капельки пота, и ощущая специфический запах мужского тела, что витал в воздухе. Зарешеченное окно слева, распахнутое настежь, совершенно не спасало – на улице ни ветерка, а вентиляторов в здании, конечно же, не предусматривалось. Лбы заключённых, одетых в мышиного цвета униформу, покрылись испариной от напряжённой работы – шить женские шубы было нелегко.       – Простите, сэр, – послышался громкий голос из-за одной из швейных машинок, и в воздух поднялась правая рука мужчины. Ему было около сорока. Надзиратель, что стоял у офиса начальника, тот час поднял на него взгляд.       – Закончились нитки, сэр! – крикнул мужчина. Получив разрешение покинуть место, он опрометью бросился к полкам в глубине комнаты. Схватив новую катушку ниток, он вновь подал голос: «Спасибо, сэр!»       В тот день Доно вручили нечто вроде инструкции с правилами жизни в тюрьме: с разработанным до мельчайших деталей поминутным расписанием дня, указаниями, как вести себя в камере, режимом работы, а также списком запрещённых действий. Доно уже знал, что покидать рабочее место без разрешения надзирателя возбраняется, каковы бы ни были причины. Он привык к подобным ограничениям ещё в исправительном центре, однако прошлые требования не шли ни в какое сравнение с нынешними суровыми условиями, связывающими по рукам и ногам. Заключённые безостановочно строчили на машинках, не обращая внимания на новенького – настолько тщательно в этой тюрьме следили за порядком.       Сквозь гул работающих машин Доно слышал, как на улице стрекочут цикады. Работать совершенно не хотелось. Молча наблюдая безрадостную картину перед собой, он не переставал задаваться мучительными вопросами. Что он делает в подобном месте? Почему он должен стоять сейчас здесь, обливаться потом и наблюдать, как группа изнемогающих от жары мужиков работает за швейными машинами?       «Почему я?»       Мужчина задавал себе этот вопрос сотни, тысячи, десятки тысяч раз с тех пор, как его арестовали, в течение полутора лет, проведённых в исправительном центре, и вплоть до сегодняшнего дня.       Он никогда не забудет тот весенний вечер два года назад. На календаре – 16 марта. Шёл восьмой час. Доно возвращался с работы. Он только сошёл с поезда на платформу пересадочной станции, как кто-то схватил его за руку. Мужчина обернулся и встретился лицом к лицу с прелестной девушкой с короткой стрижкой. На вид ей было лет двадцать.       – Этот мужчина меня домогался! – завопила она, отчего взгляды всех прохожих тут же устремились в их сторону. Доно отчётливо помнил, что не совершал ничего подобного.       – Я вас не трогал. Должно быть, вы перепутали, – возразил он.       – Не прикидывайтесь дураком, – отрезала девушка, срывая голос и теряя самообладание.       – Это правда, я видела, – вмешалась женщина, что стояла неподалёку.       Атмосфера вокруг них стала накаляться. И хотя Доно был невиновен, во взглядах окружающих читалось явное недоверие.       – Клянусь, я ничего не делал! – запротестовал он.       – Пройдёмте со мной!       Доно повели к начальнику станции. Всю дорогу девушка по-прежнему сжимала его руку мёртвой хваткой. Сколько бы Доно не заверял присутствующих в своей невиновности, ему никто не верил. Вскоре на место прибыла полиция.       – Мы выслушаем вас в участке, – сообщили ему. Доно был уверен – когда он объяснит всю ситуацию сам, его отпустят. Он ведь невиновен, в конце концов.       Однако следователь не придал значения ни единому его слову, ответив скорее утвердительно: «Это ведь были вы, не так ли?»       После этого Доно посадили в камеру предварительного заключения и допрашивали почти каждый день, не позволяя вернуться домой. Следователь решил прибегнуть к методу кнута и пряника. Сначала в ход пошли угрозы – «Сознавайтесь! Мы все прекрасно знаем, что это были вы!», которые позже сменились вкрадчивыми уговорами – «Если признаетесь, сможете отделаться штрафом в 30 000 иен». Доно претила сама мысль признаваться в преступлении, которого он не совершал, поэтому мужчина продолжал настаивать на своей невиновности.       Вся ситуация казалась настоящим ночным кошмаром. Из-за жуткого стресса у Доно начали выпадать волосы, стали частыми боли в желудке, он потерял десять килограмм. Мужчина всерьёз опасался, что после стольких изнуряющих допросов и бесконечных обвинений он может потерять рассудок и действительно почувствовать себя преступником.       Неопровержимых доказательств не было – только слова двух женщин, и Доно продолжал отрицать свою вину. Он понимал, что предъявить официальное обвинение ему не смогут, а через двадцать дней заключения отпустят домой. Однако реальность оказалась жестокой.       В последний день содержания под арестом Доно признали виновным. В глазах тогда потемнело от ужаса. Он умолял отпустить его под залог бессчётное множество раз, но все его просьбы были отклонены. Прежде чем Доно предъявили окончательное обвинение, он провёл в камере предварительного заключения – комнатке площадью пять квадратных метров – полтора года. Всё это время его не покидала единственная мысль: чем же он заслужил такое наказание?       В конечном итоге суд приговорил его к двум годам тюремного заключения. Из-за настойчивых и решительных отказов Доно признавать свою вину, судья посчитал, что мужчина «не проявляет никаких признаков раскаяния» и не смиловался над осуждённым. Более того, во время дачи свидетельских показаний девушка заявила, что Доно распускал руки в поезде не один раз, назвала его «рецидивистом» и обвинила в «предумышленном преступлении». Таким образом, несмотря на то, что прежде у Доно не было судимостей, ему не позволили воспользоваться отсрочкой исполнения приговора. Обычно дни, проведённые в исправительном центре до подписания приговора, вычитались из суммы всего срока, однако в деле Доно это правило было соблюдено лишь на 80 процентов – ему предстояло провести за решёткой ещё около десяти месяцев.       «Давайте всё-таки признаем вину?» – предлагал адвокат ещё в самом начале судебного процесса. По его мнению, в случае официального обвинения вероятность того, что оно будет снято, практически равнялась нулю. Упорство Доно могло только усугубить ситуацию.       «Я понимаю, Доно-сан. Вы хотите бороться дальше, потому что невиновны. Но такова реальность. Конечно, признание будет ложью, но так можно будет рассчитывать на отсрочку. И вы сможете покинуть исправительный центр».       Доно отказался. Отчасти из-за упрямства. Он зашёл так далеко и не может отступить сейчас! Мужчина твёрдо решил: после отбывания срока он покончит с собой. Он давно уволен с работы, провёл в заключении полтора года и вот теперь получил судимость. Лишь за то, что тем злосчастным вечером сел в переполненный поезд. Будь он действительно виновен, то смог бы, по крайней мере, достойно принять наказание за своё преступление.       Помещение огласилось громким звоном.       – Прекратить работу! Построиться!       Гул швейных машин тотчас замер. Заключённые выстроились в линию вдоль прохода, и началась перекличка.       – Номер 145, Доно, – гаркнул надзиратель, встав на возвышение. Вздрогнув, Доно повернулся к охраннику.       – Встань в ряд с 3-ей Группой и отправляйся в столовую. Старший 3-ей Группы, Сиба! Поднять руку!       Рука крайнего слева мужчины – лет за пятьдесят – взвилась в воздух.       – Вставай туда.       Доно быстрым шагом направился к заключённому с вытянутой рукой, споткнувшись по пути и чуть не потеряв равновесие. Его взгляд упал на старшего 3-ей Группы, и тот ухмыльнулся.       – Становись вон за тем долговязым, – последовало указание. – В столовой будешь сидеть рядом с ним.       Доно встал за мужчиной на вид ростом сантиметров 190, и строй немедленно пришёл в движение. В столовой каждый молча уселся на своё место. Доно последовал их примеру, устроившись рядом с высоким заключённым. По команде надзирателя узники принялись за еду: тушёный кальмар, редис, яичницу, шпинат в жидком мясном бульоне и перловую кашу. Приправ практически не чувствовалось, а порции были скудными. Есть совсем не хотелось, и Доно отложил палочки, не осилив и половины обеда. Отчеканив по приказу «Спасибо за еду», узники завершили трапезу. Как только грязная посуда оказалась в мойках, на Доно волной обрушился всеобщий гомон и шум телевизора. Мёртвой тишины, что царила в помещении минуту назад, как не бывало.       Одни повскакивали с мест, другие достали книги. Доно по-прежнему не двигался, чуть опустив голову и уставившись на грязную поверхность стола. В исправительном центре у него была одиночная камера, и кроме посетителей поговорить ему было не с кем. В то время он отчаянно искал возможности завязать беседу, не важно с кем, но здесь это желание мгновенно улетучилось. Ещё бы – каждый в этой комнате был «настоящим преступником», и это отталкивающим отпечатком легло на их лица.       – Эй ты!       Доно поднял голову и встретился взглядом с заключённым, что сидел напротив. Лет сорока, с лошадиным лицом и чуть косящими глазами.       – Первоход, да? Не очкуй, привыкнешь.       Доно был неприятен явный интерес окружающих. На заводе им, казалось, не было до него дела.       – Тебе сколько лет, кстати?       Хотя их разделял стол, Доно отчётливо ощущал зловоние изо рта мужчины. Он неосознанно поморщился, уловив запах тухлой рыбы.       – 30.       – Понятно, – пробормотал заключённый. – И что ты натворил?       – Я ничего не сделал, – ответил Доно вполголоса. Мужчина рассмеялся.       – Ну, ты должен был отчебучить хоть что-то, чтобы угодить сюда! Так что? Кража? Наркотики?       – Ложное обвинение.       – Да ну, – ухмылка.       – Это было ложное обвинение. Я невиновен.       На мгновение гомон прекратился, но вскоре болтовня возобновилась с новойсилой.       – А, ну да, ясно, – пробормотал косой и, шлепнув ладонью по лбу, мерзко захихикал, подёргивая плечами. – Хе-хе. Странные у тебя бзики – быть невиновным и загреметь на нары!       На Доно обрушился шквал грубых выкриков и гигиканья. Он опустил взгляд на столешницу и сжал ладони в кулаки под столом. После этого пара-тройка узников попытались втянуть его в разговор, но он положил голову на стол и притворился спящим.       Доно определили в камеру № 306, рассчитанную на пять человек, – помещение в 12 квадратных метров с уборной в дальнем правом углу, отделенной секционной перегородкой, верхняя часть которой была застеклена, и с простенькой раковиной из нержавеющей стали слева. На стене висели небольшие полки и крючки для полотенец – по одному на каждого обитателя. Свёрнутые футоны лежали вдоль стен, аккуратно сложенные пижамы и постельное бельё – сверху.       Сиба, старший 3-ей Группы, тоже проживал в этой камере. В 16:20 перекличкой закончилась работа, они вернулись в камеры и вскоре отправились на ужин, предварительно пройдя очередную проверку на присутствие. Немного отдохнуть от выматывающего графика им позволили лишь после ужина – в 17:30.       Место в камере рядом с высоким заключённым позади прямоугольного раскладного стола для Доно стало «излюбленным». Даже в свободное время узникам не разрешалось бесцельно расхаживать по камере или ложиться на футон – надзиратели тут же начинали ругаться. К этому Доно также привык в исправительном центре.       Больше всего Доно поразило наличие телевизора, в исправительном центре подобным не баловали. В столовой – ещё можно было понять, но в камере – невероятно!       – Доно, – раздалось за спиной. – Телевизор можно включать в 19:00, – улыбнулся Сиба, и от уголков его глаз за очками побежали морщинки.       – Уверен, смотритель и надзиратель рассказывали тебе основные местные правила, но если понадобится помощь – спрашивай. Я старший нашей группы на заводе, но в камере мы выбираем главного каждую неделю. Спать будешь возле туалета. Там воняет, но все новички проходят через это. Не волнуйся, через неделю мы поменяемся местами. Что же ещѐ... Ну, главное – не доставляй никому проблем. И не влезай в неприятности, иначе накажут, и телевизора нам не видать.       Доно подтвердил, что всё понял.       – Представлюсь ещё раз. Я Сиба, старший 3-ей Группы на заводе и главный в камере на этой неделе. Высокий парень рядом с тобой – Китагава. Самый молодой, ему вроде 28.       Лицо Китагавы не выражало ровным счётом никаких эмоций, словно маска театра Но*. Только взгляд устремился на Доно. Было ясно, что новичок его не интересует.       – Я Мицухаси, – представился мужчина, сидящий напротив Китагавы. Он выглядел лет на тридцать, как и сам Доно. – Меня выпустят досрочно ещё до конца этого года. Нам недолго делить камеру, но, надеюсь, мы поладим, – мужчина добродушно улыбнулся. Это был круглолицый общительный добрый малый с приятными манерами. На заключённого он походил только бритой головой и униформой.       – А рядом с Мицухаси – Кумон.       Им оказался косоглазый, который назвал Доно странным в столовой.       – Сколько тебе дали? – неожиданно спросил Кумон. Отвечать не хотелось, но Доно понимал, что нарываться на драку с сокамерником в первый же день не стоит.       – Десять месяцев, – неохотно ответил Доно.       – Десять месяцев? – повторил Кумон, прищурившись. – Пф, ссачный срок.       Доно чуть склонил голову набок в немом вопросе.       – Так мы называем сроки до года, – с улыбкой пояснил Мицухаси.       – Ты чё-то там калякал за обедом про ложное обвинение. Но раз загремел сюда, значит, не такой уж ты и чистенький.       Каждое слово Кумона вызывало у Доно жуткое раздражение, но он старался не выдавать своих чувств.       – Оскорблять непорядочно, – спокойно ответил Доно.       – Ага. А сам, видать, тоже ни хрена не порядочный. Нравилось женщин мацать, а? – Кумон смачно сплюнул, прищёлкнув языком. Доно поспешил объясниться.       – Не делай поспешных выводов. Она приняла меня за извращенца по ошибке.       – Да, но Доно, – вклинился в разговор Мицухаси, – это ведь твоя первая судимость, правильно? Слишком суровое наказание для такого пустячного проступка. Разве в таких случаях не дают отсрочку?       – Верховный суд отказал мне в апелляции.       – Даже так! – брови Мицухаси поползли вверх. – Верховный суд теперь разбирает дела о приставании на улице? А нельзя было вообще не доводить дело до суда?       Теперь было слишком поздно о чём-либо сожалеть. Доно грустно опустил голову и уткнулся взглядом в неровную поверхность деревянного стола. Полтора года в исправительном центре, непомерные гонорары адвокату, и вердикт виновности... Все усилия были напрасны. Если бы он знал, что так всё повернётся – пошёл бы на ложь и сразу признал свою вину. Заплатил бы штраф в 30 000 иен, поставили бы его на учёт и отпустили в тот же день! Он не стал бы бременем для родителей и младшей сестры и вернулся бы на работу. Сердце сжалось от боли. Вера в свою невиновность помогала Доно все эти полтора года, но теперь опереться было не на что.       – В жизни всякое случается. Смирись и терпеливо прими этот урок.       Сухой тон Сибы возмутил Доно. «Какой ещё «урок»?» – промелькнула мысль. Жить под одной крышей с преступниками, задыхаясь от бесконечных правил и изнемогая от однообразного рабского труда – это урок? Нет, это просто унижение!       Почувствовав приступ тошноты, Доно бросился в уборную. Как и ожидалось, весь ужин оказался в унитазе. После споласкивания рта в его горле першило. «Хочу остаться один, хочу остаться один...», – но здесь это, конечно, невозможно. Он хотел прилечь, но побоялся – время отдыха ещё не наступило, и можно было запросто схлопотать выговор от надзирателя. Доно устроился на напольной подушке за столом, своём «излюбленном месте», и положил голову на деревянную поверхность.       – Эй, ты в порядке? – поинтересовался Сиба.       – Да, – резко ответил Доно, не поднимая головы.       – Тебе плохо?       – Нет, просто... устал, – признался Доно, всё так же не двигаясь с места.       Вскоре от него отстали. Желудок скручивало, на глаза наворачивались слёзы.       – Кстати, вроде Таоку досрочно выпускают? Вчера в дýше он задолбал тыкать мне в лицо своим хером. Понтовался новым пирсингом, что ли. Офигеть, как мужику может такое нравиться?! – воскликнул Кумон.       – Его член просто весь утыкан бусинами. На виноград похож, отстой, – лениво протянул Мицухаси.       – Я только «за», если его так же приятно сосать, как виноград, – вставил Сиба под всеобщий взрыв хохота. Доно всегда думал, что только члены якудза прокалывают себе пенисы. То, о чём ему и в голову не приходило болтать в повседневной жизни, здесь обсуждали ежедневно. Этот факт не добавил красок его и без того унылому настроению.       – За что Таоку опять посадили? – спросил Мицухаси.       – Убийство, – беспечным тоном ответил Кумон. «Убийство...» – У Доно ёкнуло сердце. Он приподнял голову.       – Он трахался с бабой, у которой был мужик. Похоже, Таока избил его до смерти, – добавил Сиба, почёсывая подбородок.       – Тогда его приговор слишком мягкий, нет? Четыре... Пять лет, я прав? – нахмурил брови Мицухаси, припоминая.       – Суд решил, что убийство было непредумышленным. Он наплёл им что-то невероятное, будто хотел лишь наказать парня, ударил пару раз, а тот не выдержал и помер. Должно быть, эта история прокатила, – пояснил Сиба.       – А, понятно, – пробормотал Мицухаси. – Пять лет за убийство... Он легко отделался.       Доно застыл в ужасе. Немыслимое убийство, но узники обсуждали его, как нечто обыденное. Из динамиков раздался сигнал, похожий на дребезжание школьного звонка. Разговор мгновенно прекратился, стол и напольные подушки убрали, их место заняли футоны. Следуя примеру сокамерников, Доно поспешно переоделся в пижаму, аккуратно сложил униформу и положил её в изголовье.       Запах, исходящий от футона, трудно было с чем-либо перепутать – запах пота и немытых тел. Кроме того, из-за близости уборной в воздухе стоял смрад испражнений. По телевизору показывали только ток-шоу. Доно раздражал громкий смех, но он не осмеливался заикнуться об этом.       Лёжа неподвижно на животе и уткнувшись головой в подушку, Доно ощущал, как тоскливое чувство пустоты постепенно заполняет каждую клеточку его тела. Какого чёрта он здесь делает, в этом вонючем и шумном бараке с настоящими преступниками под боком?       Он никогда не совершал ничего плохого. Не опаздывал и не прогуливал занятия в средней и старшей школах, получал награды за посещаемость, в университетские годы участвовал в волонтёрской деятельности – помогал бедным детям из Эфиопии. Даже за всё время работы в муниципалитете отсутствовал на месте лишь один день – когда из-за простуды не смог встать с постели. Он честно и качественно выполнял свои обязанности. Где же он ошибся? Почему оказался в этом месте? Может, всё дело в банальном невезении?       Звонок из динамиков возвестил об отбое, и телевизор наконец погас. Комната потонула во тьме. Не прошло и десяти минут, как послышался скрежет чьих-то зубов. Сколько он не затыкал уши, звук всё равно был громким. Доно подскочил и раздражённо оглянулся. И не смог удержать приглушённого испуганного вздоха, когда внезапно встретился взглядом со сверкающими в темноте глазами. Это оказался Китагава, младший из сокамерников. Он протянул руку к лицу Кумона – именно он был виновником неприятного звука – и с силой шлёпнул по татами** у головы спящего. Оглушительный скрежет мгновенно прекратился. Похоже, подобная процедура стала уже привычным делом.       – Спа-спасибо, – пробормотал Доно, заикаясь. Китагава быстро перевернулся на другой бок, не удосужившись в ответ даже улыбнуться. Когда скрежет зубов перестал раздражать, вонь из туалета стала вновь невыносимой. Подошёл к концу первый день в тюремной камере. Глаз Доно так и не сомкнул.       Встав в 6:40, они наскоро оделись, сложили футоны и начали уборку. Обязанности по уборке распределялись заново каждую неделю, но, как новичку, Доно, конечно же, достался туалет. «Как иронично», – подумал он, отдраивая виновника своей бессонницы и покрасневших глаз.       Завершив с уборкой и перекличкой, они приступили к завтраку. Тарелки опустели минут за пять, узники почистили зубы, и вскоре из динамиков прозвучал приказ «На выход». Главный надзиратель открыл камеру, и заключённые выстроились по двое в коридоре. Разговаривать запрещалось. Перед тем, как попасть на завод, им необходимо было пройти плановый осмотр в медпункте – раздеться до белья и предстать перед дежурными, а потом надеть рабочую форму в соседней комнате. После очередной переклички на заводе они выполнили странное упражнение «Дотянись до потолка» и, наконец, приступили к работе.       Доно было поручено прострочить уже смётанный подклад шубы. Хотя накануне Сиба объяснял, как заправлять нить в машинку, он не мог вспомнить правильного порядка действий. В такой ситуации надлежало просить разрешение на инструктаж. Стоило Доно обернуться в поисках старшего группы,       как раздался крик надзирателя.       – Эй ты! – Доно вытянулся в струнку. Через секунду над ним грозно навис надзиратель. – Какого чёрта ты вытворяешь? – лицо охранника побагровело от гнева.       – Не глазеть по сторонам во время работы!       – Ох, я... хотел... у старшего... чт-чтобы он проинструктировал, – из-за криков и угрожающего взгляда Доно бессознательно перешёл на шёпот. Глаз надзирателя нервно дёрнулся.       – Ты новенький, – догадался он.       – Да, сэр.       – Во время работы разрешается смотреть только на изделие. Если нужен инструктаж, поднимай руку и озвучивай проблему.       – Да, сэр...       – Старший 3-ей Группы, провести инструктаж! – рявкнул надзиратель. Взяв из офиса начальника завода «Инструкцию по эксплуатации швейной машины», Сиба направился к рабочему месту Доно.       – Я... я не помню, как заправлять нить, – руки и голос Доно дрожали – так тяжело было оправиться после внезапного выговора.       – Заправить, значит, – повторил Сиба и медленно показал всю процедуру. – Ты говорил вчера, что впервые имеешь дело со швейными машинами. Тебе просто нужно привыкнуть. Поначалу будет непросто, но ты не торопись. Главное – научиться аккуратности. Если строчка кривая или вышла за границу, нужно распороть шов и начать заново.       Сиба вернулся на своё место, и Доно приступил к работе. Всё, что от него требовалось – лишь строчить по намётке. Но пальцы Доно дрожали: он боялся, что пристрочит их к ткани. Он стиснул зубы и нажал на электрическую педаль. Пытаясь приноровиться к ней, мужчина строчил неравномерно – то ускоряясь, то замедляясь.       В итоге строчка вышла корявой, и шов пришлось распарывать. Сколько бы раз Доно не начинал заново, строчить ровно по намётке не получалось. С каждым провалом росло раздражение. Почему он вообще должен этим заниматься? Подавив желание отбросить ткань, Доно продолжил аккуратно распарывать запутавшиеся нити.       – Прекратить работу! Построиться!       Он оторвался от машинки. Все заключённые вскочили с мест, и Доно неуклюже последовал за ними на выход. Уже полдень, а он ещё не закончил ни одного изделия.       По окончании обеда Доно направился к книжным полкам у дальней стены столовой. Если он будет рассеянно сидеть без дела, к нему начнут приставать с расспросами. Всё ещё свеж был в памяти вчерашний случай, когда Кумон поглумился над его «странными бзиками». Если местные к нему так относятся – не важно, несколько ли человек или большинство, – уж лучше он ни с кем не будет разговаривать. Большинство книг были изрядно потрёпаны и порваны. Даже в букинистический магазин их вряд ли приняли бы. Вытащив пыльный том с нижней полки, Доно открыл книгу. Обложка практически оторвалась и безвольно повисла на оставшемся клочке бумаги.       – Доно.       Он обернулся и встретился взглядом с Сибой.       – Как работа?       – ...Не ахти.       – Нужно время, чтобы привыкнуть к машинке, – Сиба криво усмехнулся и скользнул взглядом по порванной книге. – Любишь читать?       – Да, более или менее.       – По тебе видно, что ты с мозгами.       Должно быть, Сиба заговорил с ним по доброте душевной, но Доно никак не мог отделаться от чувства, что последние слова были произнесены с сарказмом.       – Мне здесь больше нечего делать, – ответил он резко.       По лицу Сибы скользнуло странное выражение, но через мгновение его позвали с другого конца столовой, и Доно с облегчением выдохнул, вновь оставшись один. Сиба преступник. Каждый в этой комнате совершил преступление. «Я здесь единственный порядочный человек», – подумал Доно.       Одним октябрьским днём, когда исчезли последние крупицы лета, а по утрам стал ощущаться лёгкий мороз, к Доно пришла младшая сестра Томоко. Он не виделся с ней с того самого дня, как попал в тюрьму. Сестра выглядела исхудавшей.       – Как родители? – спросил Доно. Томоко чуть заметно сжала зубы.       – Мама слегла в больницу с язвой желудка, – пробормотала девушка, глядя в пол. – Думаю, это от нервного истощения. Но скоро её выписывают, не волнуйся. Она очень хотела прийти сегодня.       Шокированный, Доно крепко стиснул пальцами колени. Мать была доброй, щедрой и энергичной женщиной – неужели она заработала язву из-за стресса?       – Как у тебя дела? – поинтересовалась Томоко. – Тяжко приходится?       – Я в порядке, справляюсь.       – Хорошо, – облегчённо вздохнула сестра. – Я хотела тебе рассказать кое-что. Мы втроём уже всё решили... Через два месяца мы съезжаем из дома.       – Что? – воскликнул Доно.       – Мама с папой отправятся к бабушке в Фукусиму. У меня работа, поэтому начну снимать квартиру здесь.       – Почему вы съезжаете? Отец же ещё не вышел на пенсию!       Томоко потупилась.       – Ещё нет, но он собирается бросить работу.       На мгновение повисла тишина. Наконец, Доно решился озвучить то, что мучило его уже долгое время.       – ...Это я виноват.       – Нет! – воскликнула сестра. – Ты ни в чём не виноват. Мы верим в твою невиновность! Но соседи пускают слухи...       – Это бегство, – возразил Доно.       Томоко опустила голову.       – Прости, – тихо проговорила она. – Знаю, тебе сейчас тяжелее, чем нам. Я понимаю, мы понимаем... Но мы так устали. Больше невыносимо мириться с тем, что болтают люди.       В сознании всплыл такой знакомый образ родного дома. Отец купил его, когда Доно ходил в четвёртый класс. Они погасили ипотеку всего лишь пару лет назад.       Отец тогда рассмеялся и радостно заявил, что его дом теперь действительно принадлежит ему. Они прожили там много лет и успели его полюбить. Но к тому моменту, как Доно выйдет из тюрьмы, дом, наверное, уже перейдёт в чужие руки.       Доно потерял работу, свободу, навлёк на семью беду, а теперь ещё лишится места, наполненного счастливыми воспоминаниями. За полтора года он утратил всё, что только можно было – веру, душевные силы, – но не предполагал, что у него отнимут и дом. Реальность смертельно пугала.       – Я уже нашла квартиру, – весело протараторила сестра. – С чердаком. Они, правда, вышли из моды, но мне всегда хотелось иметь чердак.       Томоко старалась говорить и вести себя беззаботно, чтобы подбодрить брата, хотя ей самой, несомненно, было тяжело. Благодарный её доброте, Доно попытался прогнать своё уныние.       – Зачем тебе снимать квартиру? Переезжай к Ясуоке!       Он думал поддразнить сестру, но её лицо приобрело неожиданную суровость. За месяц до ареста Доно, Ясуока пришёл к ним просить руки Томоко. Родители невероятно обрадовались. В день ареста семья как раз обсуждала подарки на помолвку и свадьбу. После у Доно, занятого своими проблемами, совершенно не было ни времени, ни сил волноваться о сестре.       – Ах да... К слову об этом. Мы разорвали помолвку, – сестра неопределённо махнула рукой. – Мы всё-таки не подходили друг другу. Такое ведь случается, ты же знаешь.       «Вы правда расстались потому, что не подходили друг другу?» – хотел было спросить Доно, но не решился. Слишком страшно узнать правду. Вскоре положенные на беседу пятнадцать минут истекли, и Томоко отправилась домой, оставив брату чистое бельё, носки и деньги.       После разговора с сестрой сконцентрироваться на работе не получалось. Переезд, госпитализация матери, разрыв помолвки... Доно мог думать только об этом. Случившееся перевернуло не только его жизнь, но и губительно повлияло на его близких.       Если бы он только не сел на тот поезд и не оказался рядом с той девушкой. Если бы он послушал следователя и согласился уладить дело вне суда. Если бы он только признал свою вину, заплатил штраф в 30 000 иен и извинился...       Доно всем сердцем верил в правосудие и был убежден, что однажды они признают: правда – за ним. Он надеялся и продолжал бороться... Но какое теперь это имеет значение? Ведь всё, что он получил взамен – это судимость из-за ложного обвинения и десять месяцев тюремного срока.       Нога замерла над педалью. Вот бы кто-нибудь подсказал Доно, в чём его вина. Если он заслужил такое наказание, пусть кто-нибудь укажет на его проступки. Сердце наполнилось горечью, глаза защипало. Пытаясь совладать со слезами, Доно стиснул зубы и нажал на педаль.       Он с головой погрузился в работу, сконцентрировавшись на ритмичном постукивании швейной машинки, и всего лишь на мгновение, на один мимолётный миг подумал о смерти.       Перерыв на обед в этот раз был короче обычного – 20 минут, так как после по распорядку шла физкультура. Доно почти не притронулся к еде – не было аппетита. Он не мог выкинуть из головы разговор с сестрой, который тяжким грузом лёг на сердце.       После обеда заключённых выпустили во двор подышать свежим воздухом. Размявшихся с помощью пары простых упражнений, узников предоставили самим себе и разрешили заниматься чем угодно. Одни заняли себя игрой в софтбол под дружные возгласы и подбадривания нескольких болельщиков, кто-то продолжил самостоятельные упражнения, принявшись за отжимания. Другие рассредоточились по группам для обсуждения последних новостей. Доно предпочёл остаться в стороне и устроился на залитом солнцем участке земли у ограждения. В первое время Доно тоже приглашали принять участие в игре, но он отнекивался, ссылаясь на плохие физические данные. Отчасти это было правдой, но основная причина отказа состояла в нежелании общаться с обитателями тюрьмы.       Доно опасался, что среди людей, для которых болтовня о кражах и наркотиках была обычным делом, его собственные представления о добре и зле могут пошатнуться. Он чувствовал, что непременно попадёт под дурное влияние и утратит все понятия о нравственности.       По вечерам после ужина Доно углублялся в чтение книг, убивая всё оставшееся до отбоя время. Он никогда не начинал разговор сам и только отвечал на вопросы окружающих. Хотя Доно не заявлял открыто о своём нежелании иметь с ними дел, должно быть, он испускал некую ауру отчуждённости – даже Сиба и Кумон, которые взяли себе за правило вовлекать его в беседу, наконец, махнули на него рукой. Избавившись от назойливого внимания, Доно также лишился источников информации. Спустя почти месяц с момента знакомства с сокамерниками, он так и не знал, ни какие преступления они совершили, ни к какому сроку были приговорены. В тюрьме заключённые называли себя «мотающими срок», но что под этим подразумевалось, Доно узнал только недавно.       – Чем занимаешься? – прозвучал рядом голос Мицухаси.       – Да так, ничем.       Сокамерник, крякнув, примостился рядом с Доно на земле.       – Хорошая погодка, да? – широко улыбнулся Мицухаси.       – Да, – осторожно ответил Доно, удивляясь, что понадобилось мужчине.       – Ты в порядке? – перешёл к делу Мицухаси.       – В каком смысле?       – Ну, после того свидания ты странно себя ведёшь. Вот я и забеспокоился, всё ли нормально.       Доно насторожила подобная наблюдательность.       – Многие ломаются после встреч с родственниками. Если хочешь, я могу выслушать тебя, – предложил Мицухаси. – Но не заставляй себя, – добавил он поспешно. – Меня скоро досрочно выпускают, помнишь? Но мне хочется... как-то помочь тебе... Понимаешь... просто...       Мицухаси говорил сбивчиво, нерешительно.       – Ах, чёрт подери, – пробормотал он, проведя рукой по бритому затылку. – По правде говоря, меня тоже посадили из-за ложного обвинения. Но я никому не рассказывал.       Глаза Доно полезли на лоб от удивления.       – Если бы я признался, то разозлил бы здесь всех. Вот почему я молчал. Поэтому мне показался смелым твой поступок.       – За что тебя посадили, Мицухаси? – не отдавая себе отчёта, Доно наклонился ближе к мужчине.       – Как бы объяснить... Меня подставил... знакомый. Мы совершили сделку, но он заявил на меня в полицию. Ты же знаешь, они на веру принимают показания жертв. Меня и слушать не стали и осудили за мошенничество.       В памяти Доно всплыли яркие образы из недавнего прошлого: как следователь отказывался ему верить, сколько бы раз Доно не опровергал обвинения; протокол дела, основанный лишь на показаниях пострадавшей и в её пользу. «Вот если бы вы столкнулись в поезде с этой привлекательной девушкой, – предположили на допросе. – Это не вызвало бы у вас отрицательных эмоций?»       «Думаю, нет», – ответил тогда Доно, полагая, что этот разговор предназначен для налаживания контакта. Однако в протоколе зафиксировали следующее: «Со мной рядом оказалась девушка. Она мне очень понравилась». Неудивительно, что подобный наспех составленный отчёт настроил судей против него.       – Просто я подумал – наши ситуации так похожи. Не могу бросить тебя одного, – признался Мицухаси. – Срок у тебя небольшой, поэтому держись изо всех сил и не теряй веру в себя!       В груди потеплело. Доно и представить себе не мог, что кто-нибудь в таком месте сможет его понять. Не в состоянии больше сдерживать всю накопившуюся боль и обиду, он с горячностью принялся рассказывать о своих злоключениях: как его приняли за извращенца, какие изматывающие допросы и судебные слушания ему пришлось вынести, как он в итоге оказался здесь. От яростных жестикуляций вспотели ладони. Закончив свою историю, Доно осознал – ему просто необходимо было выговориться понимающему слушателю. Слушателю со схожими чувствами и переживаниями.       Рассказ отнял столько сил, что под конец Доно сгорбился и устремил рассеянный взгляд в пустоту. Мицухаси легонько похлопал его по плечу, и Доно, благодарный поддержке мужчины, расплакался от облегчения – наконец-то все негативные эмоции, накопившиеся в душе, нашли выход. Впервые за всё время пребывания в тюрьме кто-то действительно смог понять его чувства.       Постепенно Доно привязался к Мицухасе. Зная о невиновности сокамерника, он отбросил недоверие и стал чаще вступать с ним в непринуждённые беседы. Тот откровенный разговор позволил понять, как много у них общего.       – Я стараюсь ладить со всеми, потому что не хочу оставаться один. Но на самом деле мне осточертело участвовать во всех этих базарах про воровство и наркотики, – признался однажды Мицухаси.       – Я тоже их не выношу, – выпалил Доно, согласно закивав головой. Мицухаси был интересным собеседником, хотя его разговоры с другими осуждёнными не позволяли этого понять. К примеру, он знал английский и китайский языки благодаря работе в торговой компании.       Таким образом, ко времени очередной стрижки в ноябре у Доно появился близкий друг, которому можно было открыть сердце. Да и к тюремным будням он стал понемногу привыкать.       Головы заключённым брили раз в двадцать дней, и эта стрижка была для Доно третьей по счёту. В такие дни настроение с самого утра становилось угрюмым. Он терпеть не мог вид этих бритых голов, одна за другой появляющихся из кабинета тюремного парикмахера. Он никак не мог отделаться от ощущения, что видит перед собой учеников средней школы. Это походило на клеймо. Вечером узники обычно принимались оживлённо обсуждать друг друга: кого выбрили чисто, кому волосы оставили достаточно длинными, кому стрижка шла и кого портила. Мужчины в очередной раз затеяли эту раздражающую беседу, а Доно занял себя чтением: позавчера все книги в столовой заменили на другую коллекцию – с соседнего завода. Доно с радостью набросился на обновлённые полки и долго не мог решить, что же взять на этот раз, в итоге выбрал бестселлер десятилетней давности.       – Какого лешего нас вечно стрижёт этот старый пень Томи? Нашли бы кого поопытнее, – проворчал Кумон, хмуря брови. Ему пришлось воспользоваться собственной бритвой, чтобы подровнять кривые бакенбарды.       – Наверно, охрана считает, что никто не станет наезжать на старину Томи, – предположил Сиба. – Слышал, как-то завязалась драка из-за неудачной стрижки. Будь это какой-нибудь сопляк, я бы ему наподдал. Но связываться со старикашкой, который еле на ногах держится... Так и врагов нажить недолго, – улыбнулся он, почёсывая голову. – Хотя нужно признать, в этот раз постригли хреновенько.       – Китагава везучий чёрт сегодня. Всё ровно, – протянул Кумон, проведя мозолистой ладонью по волосам Китагавы. Тот раздражённо прищурился, но промолчал.       – У него правильная форма головы, может, так легче брить, – задумчиво пробормотал Мицухаси и посмотрел на Доно. – У тебя тоже, кстати, Доно, – добавил он и, перегнувшись через стол, погладил ёжик мужчины.       – Ух ты, такие мягкие! Это от природы?       – Прекрати, щекотно, – засмеялся Доно, вызвав улыбку у Мицухаси.       Неожиданно почувствовав чужой взгляд, он обернулся и заметил, что на него пристально смотрит Китагава. Как всегда пугающе невыразительным взглядом. Не успел Доно удивиться такому внезапному вниманию, как мужчина отвернулся.       Через день пришло время водных процедур. Каждому заключённому выделялось пятнадцать минут в течение дня, и когда Доно выпадало мыться ближе к вечеру, он всегда с отвращением замечал потёки грязи на дне ванной. К счастью, в этот раз ему повезло попасть в утреннюю очередь, и вода была всё ещё чистой. Он быстро намылился, сполоснулся и с удовольствием погрузился в ванную. Понежиться в горячей воде удалось всего лишь пять минут, после чего надзиратель дал сигнал на выход, и Доно направился в раздевалку.       – Враль, – раздалось под боком, когда Доно, наклонившись, сушил полотенцем голову. Распрямившись, он встретился лицом к лицу с Китагавой. Тот смерил Доно безэмоциональным взглядом.       – Мицухаси, – добавил Китагава и отвернулся. Доно застыл в замешательстве, недоумевая над загадочным посланием мужчины, с которым за всё время перебросился от силы лишь парой слов. Китагава обвинил Мицухаси во лжи? Но ведь он порядочный человек и ему незачем лгать. Мицухаси приказали сегодня воздержаться от водных процедур, так как ему нездоровилось. У Доно сложилось впечатление, будто Китагава специально выжидал удобного момента заговорить, пока Мицухаси нет поблизости. Доно занервничал от этой мысли, но к тому времени, как он вернулся в камеру, инцидент напрочь вылетел у него из головы.       На следующий день заключённых выпустили во двор. По обыкновению, Доно устроился рядом с Мицухаси у ограждения и рассеянно стал наблюдать за игрой в софтбол.       – А Китагава...       – Что? – спросил Мицухаси.       – Что он сделал?       – За что его посадили?       Доно чуть заметно кивнул. Казалось, Мицухаси знал ответ, но не решался его озвучить.       – Ты ведь знаешь, да?       – Я не спрашивал у него лично... Но слухи здесь быстро распространяются. А что? Он тебя чем-то заинтересовал?       – Ну, немного, – замявшись, ответил Доно. – На днях он вдруг заявил мне: «Враль», и добавил «Мицухаси». Мне не дают покоя его слова.       – То есть он назвал меня брехлом?       Уловив металлические нотки в голосе друга, Доно испугался, что оскорбил мужчину.       – Нет, я не это имел в виду, – поспешил он оправдаться. – Просто... Мне не приходилось особо с ним разговаривать. И когда он вдруг это заявил...       – Доно, – перебил Мицухаси серьёзным тоном, – остерегайся Китагавы.       – Остерегаться?       – Он спокойный и молчаливый, но с ним опасно иметь дело. Я слышал, он может напасть без предупреждения и легко приходит в бешенство. Если верить толкам, он так часто попадал в изолятор, что потерял право на досрочное освобождение.       Китагава казался хладнокровным и равнодушным человеком. Доно не мог представить его в ярости.       – Не хочу поливать грязью сокамерника, но предупреждаю – не вставай на его пути. С ним лучше не связываться. Если Китагаве кто-то не нравится, он стучит на него надзирателю. Я знаю кое-кого, кто попал в изолятор из-за Китагавы. Он бесится, потому что лишился возможности выйти отсюда досрочно, и пытается теперь отобрать это право у других.       «Потерять возможность на досрочное освобождение? Чёрта с два я допущу подобное!» – подумал Доно. Внезапно воздух огласился громким ударом, и мяч, проделав длинную дугу, исчез из поля зрения. Китагава, будучи на позиции игрока с битой, пустился бежать. Когда он неторопливым шагом вернулся на домашнюю базу, Сиба и Кумон одобрительно похлопали его по плечам. Китагава был явно доволен собой.       – Знаешь, сидя вот здесь и наблюдая за игрой, мне иногда не верится, что мы действительно в тюрьме, – тихим голосом поделился Мицухаси. – Даже если они кого-то и прикончили, они всё так же едят, спят, играют в софтбол и смеются.       Слово «убийство» пронеслось в сознании Доно. Он встретился взглядом с Мицухаси, и тот кивком головы указал на высокого заключённого с равнодушным лицом.       – В этой тюрьме всегда содержались преступники, отбывающие долгосрочное заключение. Но с тех пор, как число мотающих короткие сроки увеличилось, их стали отправлять и сюда. Теперь здесь много и тех и других. На 8-ой Завод попадают в основном осуждённые на малый срок, но, бывает, встречаются и такие, как Китагава, – кто загремел сюда надолго.       Конечно, здесь обитали и убийцы, всё-таки это тюрьма, но Доно никак не ожидал, что с одним из них он делит камеру. Что рядом с одним из них он засыпает каждую ночь.       – Я не слышал этого лично от него, – продолжил Мицухаси, – но поговаривают, что Китагава не просто зарезал человека... Он буквально искромсал его тело.       Солнечные лучи по-прежнему припекали, но Доно почувствовал, будто его окунули в ледяную воду.       Ближе к концу ноября утренние и вечерние морозы стали особенно сильными. Камера была оснащена обогревателями, но Мицухаси ни разу не видел, чтобы их включали. Доно плохо переносил холод и впал в уныние от мысли, что скоро пожалует настоящая стужа.       На улице было зябко, и с самого утра моросил дождь. В обеденный перерыв Мицухаси подозвал Доно поговорить, и они отошли к дальнему углу с книжными полками.       – Похоже, послезавтра меня выпускают. Кое-кто из центра учёта передал, – прошептал Мицухаси. – Завтра меня переведут в изолятор, который нельзя будет покидать до самого выхода. Так что сегодня мы в последний раз работаем вместе, Доно.       Единственный человек, которому он мог доверять, уходит. Внезапно Доно почувствовал себя совсем одиноким. Заметив беспокойство на лице товарища, Мицухаси улыбнулся:       – Доно, если сможешь добиться досрочного освобождения, тоже покинешь эту дыру через три-четыре месяца. Держись, хорошо?       По правде говоря, Доно совсем не радовался освобождению друга, за что мысленно себя упрекнул.       – Удачи тебе на свободе, – тем не менее пожелал он. Мицухаси воровато оглянулся, оценивая обстановку, и наклонился к уху Доно.       – Не могу говорить об этом вслух, но я уже давно подумываю кое о чём. Мне кажется, там, на свободе, много таких, как мы, – отсидевших по ложному обвинению. Вот мне и пришло в голову собрать их, чтобы подать иск против государства. Доно, ты будешь бороться вместе со мной, когда выйдешь отсюда?       Бороться за своё честное имя... В сердце Доно зародился лучик надежды. Он успел примириться со своей участью, но вдруг появилась возможность всё изменить.       – Я... Я хочу бороться вместе с тобой.       Мицухаси широко улыбнулся.       – Я знал, что ты согласишься. Эту боль поймут лишь те, кто испытал её в полной мере. Буду ждать тебя по ту сторону забора.       Доно дал другу адрес своих родителей и спросил у Мицухаси его. Мужчина сконфуженно улыбнулся и признался, что ещё не знает, где будет жить.       – В марте я с тобой свяжусь. А до тех пор буду подготавливать дело.       Мицухаси оставался надёжным другом до последнего. На следующий день его перевели в изолятор, а через сутки выпустили на свободу. Доно чувствовал себя брошенным, но Мицухаси подарил ему цель. Прежде он не представлял, что его ждёт после тюрьмы, но теперь Доно точно знал – он вынесет любые тяготы и сразится со злом, что сломало его жизнь.