Hako no Naka (Novel)

      Через день после освобождения Мицухаси к ним в камеру определили нового заключённого – Какизаки – двадцатисемилетнего парня, осуждённого за незаконное хранение наркотических средств. Ему предстояло провести в тюрьме два года. Какизаки был примерно одного возраста с Китагавой и, вероятно, поэтому привязался к безэмоциональному мужчине. Он окрестил Китагаву «братом» и всюду следовал за ним, несмотря на нескрываемое равнодушие и безучастность последнего. Какизаки обожал говорить пошлости. Ни дня не проходило без его болтовни о пенисах, а самым громким своим подвигом он считал пятидневный секс «под кайфом». Его самодовольные россказни о бесстыдных поступках позволяли сделать нелестный вывод: умом парень не блещет. В сексуальном плане он предпочитал мужчин, и из-за частых приставаний и похабных предложений, которые он делал с самым серьёзным видом, сокамерники его невзлюбили.       – У тебя, небось, недотрах зашкаливает. Кувыркнёмся разочек? – однажды предложил он Доно. Как и товарищи по камере, Доно его проигнорировал, и вскоре Какизаки отстал. Бывало, парень щеголял в дýше с огромной эрекцией, но поскольку бороться с его пристрастиями было бесполезно, Доно мог лишь раздражённо вздыхать.       Каждый день мужчина был предельно осторожным и старался не нарваться на наказание, чтобы не лишиться права на досрочное освобождение. При благоприятном стечении обстоятельств он будет на свободе в середине следующего марта.       Поскольку его заключение было краткосрочным – или «ссачным», по словам Кумона, – Доно считался правонарушителем D-класса. Классы заключённых тюрьмы ранжировались от A до D. Тем, кто совершил наиболее тяжкие преступления, разрешалось встречаться с родными и отправлять письма чаще других. Нормой для Доно были одна встреча и одно письмо в месяц.       Как-то в начале декабря Доно вызвал к себе посреди рабочего дня начальник завода и передал, что к нему посетители. Радоваться было особенно нечему: конечно, Доно хотел повидаться с семьёй, но мысль о том, сколько горя он им принёс, не позволяла ему без стыда посмотреть им в глаза. Прогнать он их тоже не мог – ведь они проделали такой долгий путь сюда, и Доно направился в комнату переговоров.       Мать пришла одна. В исправительном центре Доно позволяли переодеваться на встречи в повседневную одежду, но здесь он был вынужден предстать перед матерью в униформе мышиного цвета. Как самый настоящий преступник. Он сверлил глазами пол, стыдясь своего вида.       – Как ты? – мать сильно потеряла в весе с момента его заключения. – Очень тяжело приходится?       «В камере невыносимо холодно. Я боюсь, что моё сердце почернеет от соседства с этими преступниками. У меня слишком много свободного времени, которое я провожу в размышлениях о своей незавидной участи. Я думаю, думаю, думаю, а душа кричит от боли...»       Но правда только заставит мать волноваться больше. Доно отрицательно замотал головой.       – Я в порядке. Мам, как ты? Сестра говорила, ты попала в больницу.       Глаза женщины наполнились слезами, и она смахнула их носовым платком.       – Бедняжка... Мне больно смотреть на тебя... Но всё в порядке. Теперь всѐ будет в полном порядке.       Настойчивое «в порядке» вызвало лёгкое недоумение у Доно.       – Такамура-сан сделает всё, что в его силах, – заверила мать. – Всѐ будет хорошо.       – Мам, кто такой Такамура?       – Твой друг из университета, разве нет?       Пробежавшись по всем уголкам памяти, Доно не вспомнил ни одного знакомого с такой фамилией.       – Такамура-сан работает в столичном полицейском управлении. Он услышал от кого-то о твоём деле и пришёл к нам, потому что беспокоился за тебя. Такамура-сан сказал, что непременно вмешался бы в судебный процесс, если бы узнал раньше. Он так переживает за тебя. Хороший человек.       Доно насторожила эта история: он не был знаком ни с каким Такамурой, а в университете изучал естественные науки. Никто с его факультета не намеревался поступать на службу в полицию.       – Такамура-сан в хороших отношениях с руководством полицейского управления и сказал, что попросит их что-нибудь придумать. Мы выразили ему символическую благодарность, поэтому всё будет хорошо.       При словах «символическая благодарность» Доно вздрогнул.       – Мам, вы дали ему деньги?       Женщина уверенно кивнула.       – Это ведь ради твоего освобождения. Ему придётся обращаться к высокопоставленным чиновникам. Мы должны были выразить ему свою признательность.       – Я не знаю никого под фамилией Такамура. Кто он? Мам, кому вы дали деньги?       Измождённое лицо матери внезапно побледнело.       – Но... Но он сказал, что вы дружили...       – Как он выглядел? – продолжал настаивать Доно.       По словам женщины, Такамура был невысокого роста и носил очки. Немного полноватый и не особо привлекательный, но выглядел представительно благодаря костюму.       – Такамура-сан знал совершенно точно, в какой ты тюрьме. Все в курсе о твоём заключении, но я не говорила никому, где тебя держат. Вот почему...       – Мам, меня признали виновным, – резко оборвал Доно. – После вынесения вердикта ничто не может его изменить. Даже если кто-то узнает, что обвинение было ложным. Разговор с шишками ни к чему не приведёт!       – Я... Я не знала, – прошептала в оправдание женщина, сжимая ладони так сильно, что они побелели.       – Сколько вы заплатили? Ещё не поздно всё исправить. Вы должны подать жалобу в суд. Не могу поверить, что вы купились на его россказни! – в сердцах воскликнул Доно.       – Мы... Мы только хотели помочь тебе...       – Сколько вы ему заплатили? – настойчиво спросил Доно.       – Три миллиона*, – дрожащим голосом прошептала мать. – Мы всё с отцом обсудили и решили, что это поможет вызволить тебя отсюда.       Голос матери будто постепенно растворялся в пространстве. Доно почувствовал лёгкий приступ головокружения и в отчаянии приложил руку ко лбу.       Он решительно намеревался найти человека, обобравшего его родителей на три миллиона иен. Негодяй вытянул из них деньги, когда они и без того страдали из-за ареста сына. Доно был в ярости, но он понятия не имел, кто бы мог так поступить. Только родителям и сестре было известно в какой тюрьме он отбывает срок, а поскольку болтать они не стали бы, больше никто не мог знать подробностей.       Обдумывая ситуацию, Доно вдруг пришла в голову невероятная мысль – а если это был Мицухаси? Но у него достаточно высокий рост, и полным его не назовёшь. Такую внешность сложно замаскировать, значит, Мицухаси вне подозрений. Тогда кто? Денно и нощно Доно пытался отыскать ответ на этот вопрос.       Три дня спустя во время работы на заводе Доно заметил, что пытается намотать верхнюю нить на шпульку. Раздражаясь из-за этой глупой оплошности, он осознал, что ни на секунду не перестаёт думать о воре. Намереваясь распороть лишний шов, он схватил ножницы вместо распарывателя и, прежде чем осознал ошибку, успел отрезать небольшой кусок ткани. Из-за ряда подобных промахов, которые он прежде не совершал, Доно решил, что постепенно сходит с ума от бесконечного круговорота мыслей о трёх миллионах. Но чем бы он ни пытался отвлечься, стоило немного ослабить внимание, как мысли вновь возвращались к этой проблеме.       По обыкновению, после обеда Доно открыл очередную книгу из столовой, однако дальше первого предложения так и не продвинулся. «Кто же обманул родителей?» – не давала покоя одна единственная мысль.       – Доно.       Он вздрогнул и поднял взгляд на подошедшего Сибу.       – Завтра у нас стирка по расписанию. Ты хотел отдать носки в прачечную, да? – мужчина помахал клочком бумаги в правой руке. – Если не собираешься сдавать вещи сегодня, придётся завтра утром нести их в прачечную самому. Я заранее заполню за тебя запрос на услуги прачечной. У тебя только личные вещи, верно?       – Да.       Сиба собрал грязные носки сокамерников, перевязал их тесёмкой и положил в мешок для грязного белья. Доно не смог побороть желания обратиться с мучившим вопросом к старшему. И дело было не в том, что Сиба начал разговор первым, просто Доно отчаянно хотел поделиться проблемой с тем, кто мог бы выслушать.       – Эм…       Сиба обернулся к Доно.       – Не хочешь сдавать в стирку? – спросил он, чуть склонив голову набок.       – Нет… Я… Я не по поводу прачечной. Можно задать тебе вопрос?       – Что случилось? – Сиба поставил мешок на татами.       – Обычно только семья знает о месте заключения, верно?       – Да, если только ты сам не расскажешь кому-нибудь.       – Так я и думал… – Доно притих, и в разговор вмешался Кумон.       – О чём базар? Что-то стряслось?       – Да нет, не то чтобы… – замявшись, ответил Доно. Он попытался уйти от затронутой темы, но Кумон с Сибой принялись так настойчиво выведывать у него правду, что противостоять их натиску было невозможно.       – Какой-то человек наведался к родителям и назвался моим старым другом. Сказал, что работает в полиции и поможет доказать мою невиновность. Родители поверили и выразили ему символическую благодарность, хотя…       – Символическую благодарность? – растягивая слова, повторил Какизаки, за что получил подзатыльник от Кумона.       – Деньги, дубина. Бабки.       – Ясно, – негромко проговорил Сиба и выразительно глянул на Кумона. Тот тоже украдкой скосил на него глаза.       – Доно, знаешь, здесь запрещено давать кому-либо свой или чужой адрес, – мрачно озвучил Сиба свою мысль.       – Я знаю…       – Ты давал его кому-нибудь?       В мыслях всплыл образ Мицухаси.       – Мицухаси, например? – спросил напрямик Кумон. Сердце Доно сжалось от дурного предчувствия.       – Но это не мог быть Мицухаси, – запротестовал он. – Тот мужчина был коренастым и грузным. У Мицухаси совершенно другая комплекция.       – Хмм, – задумчиво протянул Сиба, скрестив на груди руки. – Мицухаси освободили условно, так? Если его поймают за нарушением закона, ему грозит двойной срок. Он умён, не могу представить, чтобы он решился на такой опасный шаг.       – Я думаю, это Мицухаси, – уверенно заявил Кумон, перегнувшись через стол к Доно. – У тебя короткий срок, Доно. Ты откинешься ещё до того, как его снимут с режима условного освобождения. Он не смог бы замутить это дело, если бы ты шастал на свободе, поэтому не стал ждать. Верняк, он уболтал кого-то помочь, чтобы его не отследили.       – Точно, я не подумал об этом, – пробормотал Сиба.       Следя за разговором Кумона и Сибы, Доно всѐ больше убеждался, что виновником его бед был Мицухаси. Но как можно подозревать человека, которому открыл сердце?       – Но Мицухаси рассказал мне всю правду, – не сдавался Доно. – Что его тоже осудили по ложному обвинению. Мы договорились подать совместный иск, когда я выйду.       – Мицухаси пришили дело? Не гони, – фыркнул Кумон. – Он кидала до мозга костей. Вечно понтовался, что граблями собирал бабло с одиноких стариков, продавая им всякую шнягу.       В глазах Доно резко потемнело. Всё-таки его обманул Мицухаси! Ни черта он не был невиновным! И что значило обещание бороться вместе после освобождения Доно? Он в красках вспомнил каждую беседу с Мицухаси. Работа в торговой компании и знание иностранных языков – тоже ложь? Его искреннее участие, сочувствующие кивки, поддакивания «о, мне это знакомо», «конечно, я понимаю» – всё это было фальшью?       Теперь Доно припоминал, что Мицухаси рассказывал о себе только в те моменты, когда они уединялись после обеда или во время отдыха во дворе. Когда Мицухаси признался, что остальные не знают о его ложном обвинении, Доно решил, что он просто не желает выбалтывать правду всем подряд. Но теперь Доно понимал, что скрытность Мицухаси объяснялась необходимостью избежать разоблачения. Он ведь и адреса своего не оставил Доно и, похоже, не собирался давать его в будущем. Хорошая уловка – наврать, что ещё не решил, где будет жить! Из всех недомолвок и странностей, наконец, вырисовывалась отчётливая картина. Приоткрыв от удивления рот, Доно невидящим взглядом уставился на шершавую поверхность стола, не в силах поверить в подобную бесчеловечность. Его провели!       Сиба встал за спиной Доно и крепко сжал плечо мужчины.       – Мицухаси ублюдок. Но ты повёл себя крайне неосторожно, Доно. Таких случаев полно, когда доверчивые сокамерники распускают язык, и тот, кто выходит из тюряги первым, обкрадывает бывшего товарища.       – Не могу поверить, – прошептал Доно, сжав кулаки и стиснув зубы.       Охватившее его отчаяние было острее, чем в момент вынесения приговора. Доно бросило в дрожь от нарастающего гнева.       – Я… Я его засужу! – воскликнув, подскочил Доно и потянулся к звонку, чтобы вызвать надзирателя, но Сиба перехватил его руку.       – У тебя нет доказательств, – сказал он твёрдо. – Даже если подашь иск, Мицухаси достаточно будет заявить, что он понятия не имеет, о чём ты. А тебя отправят в изолятор за сообщение адреса сокамернику, ведь это противоречит правилам. Тогда придётся забыть о досрочном освобождении.       Доно тяжело опустился на татами. Он знал преступника, но не располагал доказательствами. Он сам был виноват, но не мог изменить ситуацию.       – Ты посоветовал родителям оформить жалобу, так? Остаётся только ждать результата.       Но если Мицухаси не поймают с поличным, если ему удастся выйти сухим из воды – Доно придётся признать своё поражение. От осознания своей беспомощности Доно не смог сдержать слёз. Родители и без того упали в глазах общества из-за судимости сына, так теперь ещё Мицухаси посмел нанести им повторное оскорбление, обобрав до нитки. Но большую злость у Доно вызвал метод преступника: использовать доверие человека, чтобы нажиться на нём! «Друг, вор, грабитель, лжец, обманщик…» Доно медленно поднял голову. Краем глаза заметив вечно безэмоциональную физиономию высокого заключённого, Доно бросился к нему и схватил за грудки.       – Ох… Эй! Прекрати! – Сиба поспешно оттащил Доно от Китагавы.       – Ты знал! – гневно выкрикнул мужчина. – Ты знал, что Мицухаси собирается… обокрасть меня! Знал же?! Почему промолчал? – не унимался он.       Даже яростный взрыв негодования Доно не смог изменить равнодушное выражение лица Китагавы.       – Доно, потише, – предупредил Сиба. – Если нагрянет надзиратель…       Но Доно его не слышал.       – Отвечай! – проревел он. Китагава разгладил помятую на груди рубашку и отрывисто выдохнул.       – Я не знал, – ровным тоном проговорил узник. – Я ничего не знал. Я просто сказал тебе, что Мицухаси по природе обманщик.       Прозвенел звонок, возвещая время отдыха перед отбоем, и в ту же секунду окошко на двери с грохотом распахнулось. За решётчатым проёмом показалось лицо надзирателя.       – Эй! Что за шум устроили тут? – рявкнул он.       Сиба шагнул в его сторону.       – Простите, – произнёс он, опустив голову. – Думаю, мы слишком громко включили телевизор. Сейчас исправим.       Глубокие складки появились на переносице охранника. Выражение вмиг стало грозным.       – Вы знаете, что телевизор можно включать только после 19:00 и никак не раньше. Ты имеешь наглость заявлять, что вы включили его до предписанного правилами времени?       – Простите, сэр, – вновь извинился Сиба. – Сегодня моя дочурка участвует в национальных соревнованиях по бегу. Они проходят в Кобэ, и я хотел узнать, какая там погода.       Очевидно, слова «дочурка» и «национальные соревнования» произвели должный эффект, что позволило узникам отделаться лишь предупреждением.       – Мне плевать, что там у тебя за причины, – прикрикнул надзиратель. – Просмотр телевизора в непредусмотренное время запрещён. Не нарывайтесь на наказание.       Когда охранник ушёл, узники принялись собирать стол, раскладывать футоны и переодеваться. Доно, будто в трансе, продолжал сидеть на полу. Он слышал, что к нему обращаются, но не мог вымолвить ни слова. Сиба расстелил футон вместо него.       – Отлепил свою задницу от пола и переоделся, иначе нам всем влетит, – зло прошипел Кумон, что заставило Доно, наконец, надеть пижаму. – Сложить униформу не забудь, – добавил косоглазый. – Слушай, я знаю, ты в шоке, что этот хрен тебя одурачил, но если получишь штраф за свои выкрутасы – не видать нам телека, усёк?       Доно аккуратно сложил униформу и скользнул под одеяло. К горлу подступили слёзы, сердце раздирало невыносимое чувство вины и стыда перед родителями – все беды из-за его беспечности. Он проклинал грабителя, на чём свет стоит. «Если бы проклятьем можно было убить», – в сердцах восклицал про себя Доно. Такие мерзавцы, как Мицухаси, не заслуживают права жить. Доно бы продал душу дьяволу за возможность вырваться из заключения и убить предателя, самому или же чужими руками.       Мужчина раз за разом истязал зубами подушку, давя рвущиеся наружу крики, пока не стало сводить челюсть и наволочка не взмокла от слюней. Он даже не заметил встревоженные взгляды Кумона и Какизаки.       В сознании бесконечным круговоротом вертелись одни и те же мысли: «Ненавижу», «Я убью его», сменяясь порою на мимолётное «Хочу умереть». Доно отчаянно этого желал, ведь он принёс своей семье столько страданий, и не один раз, а трижды. Само его существование превратилось в неприятность. Он знал, что лучше будет исчезнуть из этого мира.       Немного вздремнуть Доно удалось лишь на рассвете. Зародился новый день, но мужчина чувствовал себя полностью опустошѐнным, будто наполовину живым, а сознание его было окутано плотным туманом.       За завтраком Доно не съел ни крошки. Казалось, каждое действие – дорога до завода, начало работы – тело совершало автоматически, бессознательно. Глядя на ровные стежки, Доно чувствовал себя бездушной машиной. В обед он также оставил тарелку полной, а за ужином даже не взял в руки палочки для еды.       – Есть не будешь, что ли? – спросил Сиба, но Доно и не думал отвечать.       Когда наступили часы отдыха, он немедленно забрался под одеяло, по-прежнему проклиная Мицухаси, испытывая к себе отвращение за глупость и беззаботность и тщательно обдумывая возможные способы лишить себя жизни.       Однако в тюрьме даже смерть была недоступна: сокамерники этого не допустили бы, а просить одиночную камеру не имело смысла – Доно слышал, что подобные прошения от преступников D-класса даже не принимались к рассмотрению. Он серьёзно задумывался над тем, получится ли повеситься в ванной комнате, отпросившись отлучиться во время работы. Не припоминая, есть ли в туалетах хоть какие-нибудь перекладины, чтобы закрепить верёвку, Доно отложил этот вопрос на завтра.       Решившись покончить с жизнью, ему стало чуть легче на душе. Но при мысли о том, что умирать Доно собирается из-за такого подлеца, как Мицухаси, желудок скручивало от бешенства и негодования. В такие моменты он напоминал себе, что смерть навсегда избавит его от страданий, и все сомнения отступали.       На следующее утро Доно едва притронулся к завтраку. Вместе с перерывом на обед пришло и разочарование: в туалете не обнаружилось ни одной перекладины, ни гвоздика для верёвки. В голову закралась идея откусить себе язык, но в тот момент храбрости набраться так и не удалось, к тому же Доно хотел написать завещание.       За обедом Доно осилил половину порции. Помыв за собой посуду, он направился к книжным полкам, но желания читать как не бывало. Какой в этом смысл теперь? Он задумчиво прошёлся взглядом по небольшой столовой, ощутив наполняющую сердце безысходность – последние мгновения жизни он вынужден провести в тюрьме.       Доно заметил, что к нему направился заключённый пятидесяти лет из камеры напротив. Мужчину звали Нацуки. От него всегда нестерпимо разило рвотой, хотя с наступлением зимы запах стал чуть менее резким.       – Здорово, Доно, – обратился к нему Нацуки. Они не были близки и почти не разговаривали прежде. Доно слегка кивнул, и Нацуки ухмыльнулся.       – Слыхал, Мицухаси развёл тебя на кучу бабла. Из горла узника послышались громкие булькающие звуки. Как он узнал? Доно ведь рассказал только сокамерникам. – Откуда ты знаешь?       Заключённый засунул мизинец в правую ноздрю и, поковыряв пальцем, вытащил содержимое.       – Этот придурок Какизаки сказал, что ты совсем бацильный, как жмурик, – гоготнул Нацуки, а затем склонился к уху Доно и прошептал, обдав смрадным дыханием:       – Твой дружок рассказал мне, какой ты наивный и податливый малый. Он раскусил, что твои чопорные родаки сберегли деньжат, и, похоже, попал в самую точку.       – Т-ты знал о его планах?       – Ещё бы! Я тоже положил на тебя глаз, но он сказал не трогать его добычу.       Доно до дрожи в руках сжал кулаки.       – Предупредил бы хоть, – негромко проговорил он. – Из-за него мои родители…       Нацуки хохотнул, и его плечи заходили ходуном.       – С хрена ли мне сдались твои предки? Сам виноват, что повёлся на его бадягу.       Нацуки, явно довольный собой, вознамерился было уйти, но не успел: Доно грубо схватил его за воротник, развернул к себе и со всей силы врезал кулаком по лицу. Прозвучал приглушённый хруст. Мужчина пошатнулся и рухнул на спину. Доно сел на него верхом. Лицо Нацуки исказилось от страха за секунду до того, как Доно начал наносить удары.       – Доно, хватит! – Сиба схватил его за подмышки, пытаясь оттащить от заключённого, но Доно сумел вырваться. Получив на мгновение путь к отступлению, Нацуки попытался отползти от взбесившегося мужчины, но тот притянул его обратно за лодыжки и, крепко ухватившись за его голову, размашисто стукнул ею о пол.       – Какого хрена ты тут вытворяешь? – взревел надзиратель, вмиг появившись из ниоткуда. По всему зданию пронёсся гул аварийного сигнала, четыре охранника вломились в столовую и в долю секунды скрутили Доно.       – Отпустите! Отпустите меня! – не унимался мужчина, пока ему не заткнули рот полотенцем. Доно не прекращал отбрыкиваться, и охранники стали безжалостно пинать его в спину и живот. От боли перехватило дыхание, и он прекратил все попытки к сопротивлению. Воспользовавшись затишьем, надзиратели выволокли его из столовой.       Доно отвели в комнату для допросов, раздели догола и велели облачиться в накидку, похожую на медицинский халат, и бельё с незастёгивающейся ширинкой. На талии закрепили кожаный ремень, который ограничивал свободу движения: запястье правой руки кожаными ремешками привязали к пояснице, а левой – к животу. Поскольку Доно не переставал кричать, рот ему тоже заткнули.       Два надзирателя потащили отпирающегося мужчину в подвальный этаж и бросили в пустую комнатушку три на три метра, стены которой были обшиты мягким, как губка, материалом, а пол укрыт линолеумом, как в старых больницах. Доно без передышки кричал, невзирая на кляп, бился головой о стены и пол, падал и вставал бессчётное множество раз, пока, наконец, не выдохся и не растянулся на полу. Только в тот момент он понял, что попал в изолятор.       Когда гнев немного поутих, Доно переполнили слабость и апатия. Он уткнулся лицом в линолеум и горько заплакал. По щекам безостановочно струились слёзы, из носа текло, но вытереть лицо не представлялось возможным – слишком крепко были зафиксированы руки. Вскоре, израсходовав оставшиеся силы на стенания, Доно провалился в глубокий сон.       Он не знал, сколько проспал. Разбудил Доно пробирающий до костей холод и критическая необходимость справить нужду. Ничего напоминающего туалет в комнате не обнаружилось, лишь небольшая дыра шириной в десять сантиметров в правом углу. В памяти Доно всплыл чей-то рассказ об изоляторе, где унитаз заменяла дырка в полу. Он подошёл к отверстию, присел на корточки, и пенис сам выскользнул из белья. Прицеливаться без помощи рук было сложно. Попытки приспособиться к нечеловеческим условиям ни к чему не привели и, не выдержав, Доно залил весь пол вокруг дыры, испачкав при этом и ступни. Затем узник свернулся клубочком, словно бездомный кот, в углу комнаты, и отчаяние с новой силой охватило мужчину. Единственным желанием было умереть. Ведь у него был план. Так почему же он не поторопился привести его в исполнение?       Думать совершенно не было желания, но в этой пустой камере единственное, что могло его занять – это собственные мысли.       Три дня Доно был заперт в изоляторе, в наручниках и с кляпом во рту. На четвёртый день его вывели на допрос и приговорили на неделю к «облегчённому одиночному заключению»: пока остальные узники работали на заводе, он вынужден был проводить дни в одиночной камере, сидя по-турецки или на коленях. Хотя наручники и кляп убрали, такое существование походило на ад: разговаривать было не с кем, делать нечего. Коротать бесконечные часы в неподвижном ожидании – вот всё, что ему оставалось. О том, что время не застыло на месте, судить можно было лишь по приёмам пищи три раза в день. У Доно постоянно кружилась голова. Стоило ему встать на ноги – он тут же спотыкался и падал на пол. Постепенно он стал чувствовать, как истощается тело, приходит в упадок работа организма. Из-за многих часов, проведённых в полной тишине, в ушах начало звенеть от напряжения. Гул усиливался с каждой минутой, не прекращаясь даже ночью.       Вечером на десятые сутки одиночного заключения – семь дней он провёл в одиночной камере и три в изоляторе – Доно позволили присоединиться к сокамерникам. Звон в голове по-прежнему не проходил. Звук человеческого голоса, который он жаждал услышать в одиночке, теперь так резал по ушам, что хотелось их просто заткнуть.       Сиба и Кумон предприняли несколько попыток заговорить с Доно, но тот отмалчивался – не было желания открывать рот, а в сердце прокрался страх: в этом месте нет ни одного существа, которому можно верить. Каждый из обитателей тюрьмы пытался управлять другими и не чурался предательства. Такими же были и надзиратели: они отправили его в изолятор без разбирательства, заковали руки в кожаные наручники и даже не позволяли очистить тело от остатков экскрементов. Доно казалось, будто это место лишило его последней крупицы стыда.       На следующее утро он смог побриться – в первый раз за одиннадцать дней. Из зеркала на него взирал похожий на призрака мужчина с впалыми щеками и запавшими глазами. Его переполнило отвращение к самому себе и, не отдавая отчёта собственным действиям, он разбил зеркало голым кулаком. С оглушительным звоном оно разлетелось на мелкие осколки, а Доно всё продолжал безмолвно стоять на одном месте. В мгновение ока Сиба выхватил у него из рук электрическую бритву и сильным ударом опрокинул его на пол.       – Что, чёрт вас дери, здесь происходит? – выкрикнул прибежавший на шум охранник.       – Прошу прощения, сэр. Я брился и случайно попал по зеркалу локтем. Мне очень жаль. Сейчас всё уберу и заплачу за порчу имущества из своей зарплаты, – затараторил извинения Сиба, сжимая в руках бритву Доно. Поверив в непреднамеренность инцидента, надзиратель, не спуская глаз с заключённого, велел ему собрать осколки, после чего унёс мусорное ведро с собой. Когда он скрылся из виду, Сиба коротко выдохнул и обернулся к Доно.       – Ты в порядке? Поранил руку, нет? – мягко спросил он.       Доно застыл, застигнутый врасплох тёплым тоном Сибы. Чуть заметно покачав головой, что больше походило на нервную дрожь, он метнулся в дальний угол камеры.       – А «спасибо» слабо сказать, а? – сердито кинул Кумон. – Чуть снова не загремел в изолятор вообще-то.       Но Доно даже не услышал его слов – все мысли поглотило нарастающее подозрение к Сибе. Зачем он взял вину на себя? Зачем помог? Может, доброй улыбкой он пытается завоевать доверие Доно, чтобы после предать? Постепенно он становился параноиком.       Последовала перекличка, затем завтрак. Кое-как удерживая палочки в трясущихся руках, Доно сумел осилить половину порции, которая вскоре оказалась в унитазе. С работой на заводе справиться не получалось: руки продолжали дрожать и шить ровно никак не удавалось. Один единственный шов пришлось повторить так много раз, что ткань, не выдержав натиска иглы, порвалась.       В обеденный перерыв он столкнулся в столовой с Нацуки. Встретившись с Доно взглядом, Нацуки заметно вздрогнул и отвернулся. В изоляторе ненависть к этому человеку прожигала Доно изнутри, но сейчас вся агрессия исчезла без следа.       Вместо этого усилилось желание умереть, освободиться, наконец, от страданий. Каждая секунда, проведённая в этом месте, приносила боль. Хотелось выбраться отсюда, пусть и ногами вперёд.       Доно проглотил лишь пару кусочков за обедом, но вся пища вновь вышла наружу. В тот день им предписывалось купание, и никого не удивило, когда он потерял сознание и рухнул на пол в душе. Доно отнесли в медпункт, где он смог подремать три часа, после чего отправили прямиком в камеру, посчитав, что силы мужчины восстановлены. Доно подоспел как раз к ужину, но вновь смог съесть только половину порции.       Даже сидеть было слишком утомительно. Поскольку расстилать футоны раньше времени не позволялось, Доно просто положил голову на стол. В изоляторе он безумно тосковал по книгам, а теперь, когда получил такую возможность, всё желание читать испарилось. Наконец, пробило 19:00 – время отдыха. Доно не сдвинулся с места – всё так же продолжал апатично сидеть, прислонившись к стене, и Сиба подготовил ему спальное место. Только после понукания Кумона он переоделся в пижаму и улёгся под одеяло. В голове по-прежнему звенело, мысли путались, и разум заволокло туманом.       – Он нежилец, да?       – Шшш!       Доно едва улавливал голоса вокруг, будто сквозь тяжёлую пелену. Похоже, он лишился рассудка. Сошёл с ума. Потерял себя. Минуты пролетали, Доно лежал с закрытыми глазами, но сон не приходил. Заснуть мешало всё вокруг. Ногам никак не удавалось согреться, и даже из-за такой мелочи на глазах выступали слёзы. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку и тихонько заплакал. Послышались глухие шаги и вскоре замерли по ту сторону двери. Подняв голову на звук открывающегося окна, Доно встретился взглядом с надзирателем, уставившимся на него через решётку.       – Если собираешься рыдать, в следующий раз постарайся не оказаться здесь вновь.       Если бы Доно действительно совершил страшное преступление, эти слова произвели бы на него неизгладимое впечатление. Но как он мог раскаиваться в том, чего не делал?       Неужели было ошибкой отважиться на доверие к кому-нибудь в этом гиблом месте? Неужели законы обычного мира здесь не действуют: всё неправильное становится единственно верной реальностью, а правда – ложью? Понятий «здравый смысл» и «справедливость» здесь вообще не существует?       Когда охранник удалился, Доно медленно приподнялся на локтях и сел. Посверлив отсутствующим взглядом стену, он выскользнул из-под одеяла и подошёл к мойке.       В зеркале напротив отразилась неясная тень. Доно с силой стукнулся лбом о его острый край и почувствовал, как по коже побежала теплая струйка, но боли так и не ощутил. Он повторял это самоистязание снова и снова, пока из коридора не раздался громкий шёпот:       – Что ты там делаешь? – Доно обернулся и столкнулся с сердитым взглядом надзирателя, направившего яркий луч фонаря прямо на него.       «Изолятор», – пронеслось в голове, и красочный образ того злосчастного места и кожаных наручников всплыл в сознании. – «Я больше не хочу там оставаться». Стоило этой мысли появиться, как Доно немедленно поклонился охраннику.       – Простите, сэр. Извините меня. Я собирался в уборную, но поскользнулся… и упал. Простите, что наделал шуму. Этого больше не повторится. Прошу, простите меня.       Надзиратель с подозрением нахмурил брови и поднял луч фонаря на лицо Доно.       – Что с твоим лбом?       – Это… Я поскользнулся и ударился об угол.       Видимо, охранник посчитал утомительным вдаваться в дальнейшие расспросы.       – Будь осторожнее, – бросил он и продолжил обход. Из-за шума проснулись Сиба и Китагава, которые теперь не спускали с Доно глаз.       – Простите, что разбудил, – Доно неуклюже склонил голову в поклоне и вернулся на место. Неотрывно глядя в потолок, он не мог остановить слёзы, что тонкими ручейками скатывались из уголков глаз по вискам. Нельзя было допустить, чтобы охранник услышал его всхлипы – очередной выговор отнимет у него баллы. Ещё десять баллов – и сокамерники потеряют право на просмотр телевизора. Все тумаки полетят на него. Из-за реальной угрозы лишить сокамерников этой радости Доно почувствовал давящую тоску и безысходность. Борясь с рвущимися из горла вздохами, он судорожно, до боли сжал зубы.       Само его существование, все тридцать лет более или менее достойной жизни казались иллюзией. Вскоре Доно стал задаваться самоуничижительным вопросом: может, он действительно отброс общества?.. Кто угодно… Пусть кто угодно спасёт его. Он так хотел, чтобы кто-нибудь забрал его из этого места. Так важно было услышать сейчас, что с ним всѐ в порядке, что он достойный человек. Слёзы затекали в уши, а сердце беспрестанно кричало: «помоги мне, помоги мне, помоги мне…»       Послышались тихие, далёкие шаги. Как бы неслышно ни ступал человек, этот звук отчётливо раздавался в ночной тишине. Наверное, недавнее происшествие никак не шло у надзирателя из головы: он осветил каждый угол их камеры, прежде чем продолжить путь. Выждав достаточно продолжительное время и решив, что охранник успел уйти далеко, Доно открыл глаза, чтобы посмотреть на дверное окошко. В ту же секунду он с испугом столкнулся взглядом с Китагавой, неотрывно следящим за ним с соседнего футона.       Доно охватило неловкое чувство от осознания того, что тот видел его истерику. Мужчина повернулся лицом к потолку и закрыл глаза, но слёзы не переставали струиться по щекам. Внезапно к горлу поднялся ком, и, чувствуя, что не сможет сдержать всхлипов, Доно с силой прикусил запястье. Ещё чуть-чуть и, забыв о времени и месте, он выпустил бы на волю нечеловеческие крики, что раздирали его сердце. Когда буря эмоций улеглась, он опустил запястье и уставился в потолок.       Губы не желали смыкаться, и зубы начали стучать, будто от холода.       «Помоги мне, помоги мне, помоги мне, помоги мне, помоги мне, помоги мне, помоги мне…»       Доно осознал, что взывает о помощи вслух, лишь когда задрожали губы. Мольба вмиг сменилась проклятиями. Доно удивлённо распахнул глаза, когда на голову осторожно легла чужая ладонь. Он ощутил, как медленно и аккуратно она скользит по волосам, поглаживая, будто пытаясь успокоить испуганного ребёнка. Снова и снова, не останавливаясь ни на секунду. Без сомнения, теплая ладонь принадлежала человеку с соседнего футона. Доно натянул одеяло до самых глаз. Конечно, если надзиратель застанет его спящим с закрытым лицом, выговора не избежать. Он прекрасно знал это, но не мог набраться храбрости показать заплаканное лицо соседу.       Горькие слёзы бесконечным потоком струились по щекам ещё сильнее, ещё отчаяннее, и Доно не мог понять почему…       Наступило утро. Открыв глаза, Доно не смог вспомнить момент, когда ему удалось заснуть.       – Угх, чё с твоим лобешником? – спросил Какизаки, по обыкновению растягивая слова. Доно ограничился лишь кратким ответом: поскользнулся ночью и упал.       Китагава ничем не выдавал своих мыслей и чувств: хоть он и утешал Доно прошлой ночью, благодарности в ответ не требовал. А Доно был невероятно ему признателен: обычно слѐзы отнимали у него все силы, но этим утром на душе было так легко, будто тиски, что так долго сжимали сердце наконец разбились. И самое удивительное – настроение улучшилось, несмотря на отсутствие изменений в окружающей обстановке.       Прибавились и физические силы: Доно был так голоден, что вмиг опустошил свою тарелку за завтраком. Работа на заводе тоже шла как никогда замечательно – стежки были одинаковыми, швы ровными, и к обеду Доно рассчитывал полностью выполнить утреннюю норму.       «Наверное, нужно хотя бы поблагодарить», – размышлял он за машинкой. Пусть Китагава продолжал хранить молчание, всё же его теплая ладонь принесла Доно успокоение. «Да, но...» – прошептало внутреннее «я», – «...может, в этом и заключался план Китагавы?» Вполне вероятно, что он проявил немного симпатии лишь затем, чтобы Доно почувствовал себя обязанным? Стоит Доно пойти на унижение и поблагодарить заключённого, как Китагава затребует непомерную компенсацию? В этом прогнившем месте доброта не всегда равнозначна доброжелательности. За милой улыбкой не обязательно скрывается доброе сердце. Предательство Мицухаси многому научило Доно.       С одной стороны, он опасался снова попасться в сети негодяя, но с другой, Доно так устал вечно во всём сомневаться. Что если Китагава помог ему по доброте душевной, из сострадания? Доно хотелось искренне поблагодарить сокамерника, он чувствовал – Китагава этого заслуживает, но страх быть обманутым не желал покидать его сердце.       Доно всё размышлял над тем, как же поступить, когда подошло время обеда.       В кафетерии рабочие группы периодически менялись местами, но Доно по-прежнему сидел рядом с Китагавой. Сегодня подавали оякодон** с бобовыми ростками, приправленными кунжутом, и две сисямо*** на порцию. Некоторые узники проглотили обед за пять минут, но Доно тщательно прожевывал каждый кусочек. Краем глаза он следил за действиями соседа, продолжая мучиться вопросом: стоит его благодарить или нет? Китагава всегда подчистую и быстро опустошал тарелку, но сегодня палочки мужчины зависли над рыбой на мгновение дольше обычного. Помедлив, будто в нерешительности, он всё же резко подхватил ими сразу обе рыбины и отправил прямиком в рот. Сморщившись так сильно, что между бровей пролегли морщинки, он зажмурился и принялся тщательно разжевывать пищу. Доно удивился – почему Китагава просто не оставил рыбу на тарелке, раз так явно её ненавидит? Ведь им разрешалось не доедать всю порцию. Но в то же время смешно было наблюдать забавные гримасы соседа.       По завершении обеда Китагава занял себя просмотром телевизора, что висел на стене. Читать или разговаривать ему, очевидно, не хотелось. Как всегда, впрочем: даже в кругу болтающих сокамерников он обычно не произносил ни слова. Кумон, Сиба и Какизаки, наоборот, активно обсуждали что-то с другими заключёнными.       Программа, что транслировалась по телевизору, явно была предназначена для домохозяек средних лет и пожилого возраста: часто слышались такие слова, как «здоровье» и «холестерин».       – Эм…       Китагава резко обернулся. Его безэмоциональное лицо в тот момент казалось раздражённым, что вмиг насторожило Доно.       – Спасибо... за прошлую ночь.       Правая бровь мужчины удивлённо дёрнулась, подбородок чуть скользнул вверх.       – Мне стало немного лучше, так что…       – Угу, – бросил Китагава, будто его совершенно не заботило, что там лопочет Доно, и вновь уставился на экран. Доно, конечно, и не ожидал ничего особенного, но думал, что удостоится хотя бы вежливого «не за что». Казалось, этот отчуждённый и равнодушный человек уж точно не мог так бережно гладить его по голове прошлой ночью. Теперь Доно ещё больше озадачился вопросом – зачем этот мужчина решил ему помочь? Его намерения нельзя было прочесть ни по одной черточке лица.       – Читать не будешь? – внезапно снова повернулся к нему Китагава. Доно решил, что сосед полностью поглощён просмотром программы, и немного испугался неожиданного вопроса. Кое-как справившись с заплетающимся языком, он ответил:       – М? Читать?       – Ты всегда читаешь после еды.       – А, точно. Может, в другой раз.       – Угу, – и Китагава вновь направил всё своё внимание на телевизор.       Необычайно трудно было привыкнуть к странной обрывистой манере соседа вести разговор, и когда Доно задумался над этим, мужчина снова заговорил.       – Почему ты сказал мне «спасибо»? – внезапно вернулся Китагава к диалогу, который – как предполагал Доно – давно уже завершился. Доно сцепил ладони вместе, пытаясь побороть неловкость из-за необходимости объяснять свои мотивы.       – Просто мне показалось, что я должен.       – Угу, – промычал сосед и в который раз уткнулся взглядом в экран. «Какой странный парень», – подумал Доно. Вскоре время обеденного перерыва подошло к концу. Когда окончилась перекличка и они вернулись к работе, Доно сумел вынести для себя некоторые заключения. Да, Китагава был своеобразной личностью, но этого стоило ожидать. В конце концов, он бы никого не убил, будь он нормальным здравомыслящим человеком. Почувствовав странное облегчение, Доно с головой ушёл в работу.       Недоразумение случилось за ужином. Для них приготовили жареную курицу, китайский овощной суп, кимчхи и по яблоку на каждого. Впервые с момента заключения Доно довелось отведать жареной курицы. Она была великолепна!       Даже Кумон, вечно недовольный местной едой, удовлетворённо жевал свой ужин.       – Недурно, – просиял он.       Доно, как и остальные, сразу же накинулся на два кусочка курицы, не уделив особого внимания остальной части ужина. Это странное ощущение – есть и осознавать, что пища вкусная – удивительным образом заставляло почувствовать себя живым.       – Вкусная курица? – раздалось под боком. Доно взглянул на Китагаву, обнаружив на его тарелке лишь один кусок птицы. «Ты же уже съел один», – подумал он, но всё же ответил.       – Ага, вкусная.       Тогда Китагава подцепил палочками свой кусочек и шлёпнул его в тарелку соседа. Доно побледнел от ужаса, быстро оглянулся и, убедившись, что надзиратель не смотрит в их сторону, бросил курицу обратно хозяину.       В тюрьме категорически запрещалось делиться едой – даже по взаимной договорённости, чтобы более сильные заключённые не принялись отбирать пищу у слабых. Попавшись на подобном нарушении, узники зарабатывали предупреждение, а иногда и хуже – штраф или официальный выговор.       Одно нарушение, за которым следует наказание – и возможность условного освобождения оттягивалась на полгода. Поскольку у Доно был короткий срок, заключение в изолятор полностью лишило его этого права, и теперь ему предстояло отбывать наказание до самого последнего дня. Штрафы и выговоры не могли повлиять на длительность всего срока, но Доно хотел провести эти несколько месяцев в спокойствии и по возможности избежать внимания главного надзирателя.       Китагава взглянул сначала на Доно, потом на курицу и быстрым движением закинул её в рот. Больше он не проронил ни слова. Может, этот человек пытался накликать на него неприятности? В сердце Доно вновь зашевелились подозрения. Пусть Китагава и совершил пару добрых поступков, это не значит, что ему можно полностью доверять. В конце концов, он ведь попал сюда за какое-то преступление. Рядом с ним забывать об осторожности было непростительной роскошью.       Доно закончил с ужином и, шурша страницами, открыл недавно поступивший еженедельный журнал. Он и забыл, что заказывал его ещё в начале месяца. Звон в ушах, похожий на жужжание насекомых, постепенно стихал, и Доно, наконец, мог сосредоточиться на чтении.       Внезапно почувствовав озноб, мужчина вздрогнул и дважды чихнул. В изоляторе было холодно, и в последнее время он то и дело чихал. Хотелось укутаться по самые уши в одеяло, но Доно прекрасно знал, что может получить за это выговор.       Он пролистал журнал, надеясь найти интересный сюжет, чтобы отвлечься от холода, и наткнулся на кроссворд. Доно подхватил с полки карандаш и только собрался приступить к игре, как чья-то рука с размаху захлопнула журнал. Это оказался Китагава. Ощутив приступ раздражения, но решив, что пререкания ни к чему хорошему не приведут, Доно снова открыл страницу с кроссвордом. Рука во второй раз закрыла журнал и так и осталась лежать поверх обложки, будто бы предвидя новую попытку Доно открыть его. В первый раз Доно почувствовал лишь раздражение, теперь же начал медленно закипать.       – Пожалуйста, не выводи меня из себя, – негромко проговорил он, с трудом сдерживая гнев. Рука Китагавы не двинулась с места. Когда он с силой попытался её оттолкнуть, сосед лишь сильнее прижал руку к журналу. Оба в свирепом молчании уставились друг на друга.       – Всё-всё, завязывайте, – вмешался Сиба, который, очевидно, следил за их красноречивым обменом взглядами. – Китагава, – упрекнул он, – Доно не поймёт тебя, если ты будешь молчать.       А затем повернулся к Доно.       – Понимаешь, – начал объяснять он, – нам запрещено отгадывать кроссворды. Если тебя поймают, жди наказания.       Доно вздрогнул при слове «наказание».       – Бог его знает почему, – добавил Сиба, – но думаю, в прошлом кто-то использовал кроссворды в качестве кода, чтобы общаться с людьми по ту сторону баркаса****.       Доно никак не ожидал, что такая невинная забава может повлечь за собой серьёзные последствия. В конечном итоге ему не настолько отчаянно хотелось поиграть в слова, чтобы идти на необоснованный риск, поэтому он сам на этот раз захлопнул журнал и смущённо уставился в пол. Мужчина не мог заставить себя посмотреть на Китагаву, который по доброте своей всё это время пытался его предостеречь. Но как Доно мог понять его послание, если тот не проронил ни слова? Он почувствовал мимолётную вспышку ярости из-за нежелания сокамерника облекать мысли в слова, но тут же устыдился своего эгоизма: если бы Китагава вообще ничего не предпринял, Доно бы непременно наказали.       Он поднял глаза и встретил явно чего-то выжидающий взгляд соседа.       – Извини, я неправильно тебя понял. Спасибо, что предупредил.       Китагава прищурил глаза и мягко ответил:       – Угу.       Доно показалось, что мужчина смеётся над ним, и он тут же пожалел о своём извинении.       Когда пришло время отбоя, он забрался под одеяло, но ноги не могли согреться даже под ним, сколько бы Доно их не тёр друг о друга. Он заснул, так и не почувствовав себя в тепле, и проснулся наутро с насморком, чему ни капли не удивился.       По счастливой случайности в тот день был назначен осмотр врача, который проходил раз в неделю. Встретив утром смотрителя, Доно попросил у него лекарства от простуды, но поскольку температура тела заключённого не превышала 37 градусов, ему всего-навсего запретили купаться и отправили восвояси без таблеток. Доно часто страдал от простудных заболеваний и теперь опасался худшего. К несчастью, его предчувствие оправдалось.       К полудню заныли суставы, и поднялась температура. По всему телу разлилась свинцовая тяжесть и вялость. Аппетит пропал. Доно заставил себя проглотить обед, чтобы окончательно не обессилеть, но вскоре его вырвало.       По голове будто колотили молотком, из носа постоянно текло. Не в силах больше терпеть, он позвонил на вахту охраны, и через несколько минут в окошке появилось лицо надзирателя.       – Что такое? – спросил он.       – Номер 145, Доно, сэр, – поклонился Доно. – У меня головная боль и насморк. Можно ли попросить какое-нибудь лекарство, сэр?       Охранник посмотрел на него в упор.       – Ты не обращался сегодня к врачу, что ли?       – Меня осмотрели, сэр, запретили принимать ванну, но не дали лекарств.       – Если врач сказал, что запрета на принятие ванны будет достаточно, значит, тебе этого хватит. Твоя простуда – следствие нарушения дисциплины.       «Не вызывай меня по таким пустякам», – казалось, говорил его высокомерный тон. Доно застыл на месте, не в состоянии вымолвить ни слова. Когда надзиратель ушёл, за спиной послышался тихий голос Сибы:       – Тебе не достать лекарств. Они дадут их, только если ситуация окажется критической, и положат в лазарет, лишь когда ты будешь при смерти. Тебе придётся подождать до следующего осмотра.       Доно в отчаянии опустился на пол. Выбора не оставалось – нужно было терпеть. Он был болен, но получил отказ в оказании помощи. Условия содержания заключённых в японских тюрьмах вызывали нарастающее негодование. А что если один из подопечных умрёт из-за халатности работников?       По спине побежали мурашки. Ну, умрёт он – и что? Мертвецов зато не надо кормить. «Заключённый номер 145 подхватил простуду. К несчастью, его состояние ухудшилось, что привело к смертельному исходу. Точка».       Доно с нетерпением ждал 19:00, чтобы забраться под одеяло. Тело не переставало дрожать, насморк только усиливался. Раз в неделю им давали определённое количество бумажных салфеток, Доно не мог позволить себе израсходовать их все разом и брал новую, только когда предыдущая становилась насквозь мокрой. Когда салфетки кончились, пришлось воспользоваться полотенцем, но и оно вскоре стало липким и влажным. Доно оказался в жалкой ситуации – приходилось вытирать сопли своими же соплями. После отбоя его хлюпанье носом начало разноситься по всей камере. Он точно знал – ночной охранник всё прекрасно слышал, но предпочитал отмалчиваться.       Когда мягкая поступь затихла вдали, Доно почувствовал лёгкое прикосновение чего-то невесомого к лицу и с удивлением признал в предмете бумажную салфетку. Чужую, так как свои он уже истратил. Доно открыл глаза и, будто через туманную пелену, столкнулся с пристальным взглядом Китагавы.       Обмен личными предметами – даже такими пустячными, как салфетки – также был под запретом и карался наказанием. Недельный запас салфеток заключённого был невелик, и если он раздавал их направо и налево, то мог в итоге оказаться в неприятнейшей ситуации – лишиться возможности подтереться в туалете. Подумав об этом, Доно виновато осознал, что отбирает у Китагавы драгоценную бумагу.       Китагава медленно встал, подхватил измазанное выделениями полотенце Доно и принялся споласкивать его в мойке, пустив воду тонкой струйкой. Заключённым полагалось мыть полотенца лишь дважды в неделю, стирать их посреди ночи без разрешения абсолютно противоречило правилам. Доно было воспротивился, но Китагава не обратил на его возражения никакого внимания и продолжил возиться с полотенцем. Закончив, он положил его на лоб Доно. Прохладная влажная ткань приносила успокоение и расслабление больной голове.       – Спасибо, – выдохнул Доно, высморкавшись в салфетку, которую дал ему Китагава. – Мне очень жаль, что я использую твою. Правда…       До слуха Доно долетели тихие шаги. Китагава взял мокрое полотенце со лба мужчины и спрятал его под своей униформой возле подушки. Когда шаги затихли, он снова накрыл полотенцем лоб больного.       – Послушай, тебе не обязательно делать всё это, – прошептал Доно. – Если охранник увидит, отправит тебя в изолятор. Поэтому, правда, не надо…       Доно ещё дважды попытался отговорить сокамерника от компрометирующих действий, заверяя его, что в порядке, но Китагава не поддавался уговорам. В итоге Доно заснул, продолжая громко шмыгать носом.       Утром Доно по-прежнему мучил насморк, к которому прибавилось головокружение. За завтраком он выпил порцию мисо-супа, оставив остальную еду нетронутой. Поскольку работа была сидячей, большого напряжения не требовалось. Но в помещении было холодно и он сильно дрожал даже под трикотажными рубашкой и штанами, что надел под униформу. Застрачивая женские пальто из мягкой и толстой шерстяной ткани, Доно с тоской представлял, как, должно быть, здорово закутаться в одно из них с головой и заснуть.       На обед приготовили рис с карри, но аппетита не было. Пришёл он только с подачей яблочного салата в сливочном соусе – единственное, что Доно удалось прожевать. Когда он готов был уже отложить ложку, оставив карри нетронутым, рука соседа быстро поменяла местами их тарелки, и теперь перед ним вновь стояло полное блюдо яблочного салата. Китагава заметил, что Доно в состоянии съесть только его, и отдал больному свою порцию. Охранник ничего не видел, и Доно шепнул заплетающимся языком:       – С-спасибо.       Он без жалоб принялся за поглощение салата, не переставая поражаться – почему Китагава был так к нему добр? Сегодня, прошлой и позапрошлой ночью?       Возможно, и жареная курица, в которой Доно углядел попытку втянуть его в неприятности, тоже была актом доброты.       По окончании обеда Доно нетвёрдой походкой направился к раковинам, чтобы поставить туда грязную посуду. Вернувшись обратно, он хотел было присесть, но Китагава схватил его за руку и повёл к книжным полкам в дальнем углу столовой, после чего резко дёрнул вниз, вынуждая присесть на корточки.       – Интересная книга? – Китагава показал ему фотоальбом под названием «Храмы Японии». Доно хотелось присесть и отдохнуть, но он не мог проигнорировать человека, с такой заботой присматривавшего за ним последние несколько дней.       – Я не читал её, – ответил Доно, находясь всё в том же неудобном положении. Китагава приблизил кулак к лицу Доно и раскрыл ладонь прямо перед его глазами. На ней лежали три белые таблетки. Сокамерник наклонил голову Доно назад и поднёс ладонь к его губам. Не успевая следить за ходом событий, Доно послушно проглотил таблетки. Спрашивать название лекарства у него не повернулся язык, да и место было неподходящее, но после обеда насморк, несомненно, пошёл на убыль.       После долгого дня они вернулись в камеру. Превозмогая себя, Доно сумел съесть половину ужина. Не в силах даже взяться за чтение, он положил голову на стол, когда Китагава вновь дёрнул его за руку, отвёл к книжным полкам и незаметно передал ещё три таблетки. Когда Доно их проглотил, сосед как ни в чём не бывало вернулся за стол, сел по-турецки на подушку и принялся слушать разговор Сибы и Кумона.       Ночью жар вернулся. Благодаря таблеткам насморк мучил меньше, но сильно разболелась голова. После отбоя Китагава рассчитал время обхода ночного надзирателя, и когда тот был далеко от их камеры, намочил полотенце и приложил его ко лбу Доно. Насморк всё же не прошел полностью и вскоре возобновился с новой силой. Все салфетки Китагавы тоже были использованы, и Доно старался изо всех сил смириться с отсутствием возможности высморкаться. И тут Китагава вытянул руку и сжал нос Доно.       Мужчина изумился, когда сокамерник помог ему высморкаться в свою ладонь. При первой возможности Китагава выскользнул из-под одеяла и помыл руку, а когда больной вновь начал шмыгать носом, повторил заново всю процедуру. Доно был уверен – даже любимый человек или родители заартачатся, если попросить их о такой услуге. Он сам бы отказался. А ведь Китагава не был ему ни родственником, ни любовником. Их отношения даже близкими не назовешь. Тогда почему он так заботлив? Доно глубоко тронуло сострадание Китагавы.       – Прости меня, – прошептал он. – И спасибо.       – Угу, – промычал в ответ Китагава и продолжил ухаживать за больным без лишних слов. «Не существует человека, который мог бы подделать подобную заботу.       Может быть, Китагава действительно добрый по своей природе», – думал Доно. Даже если в итоге окажется, что за этим вниманием стоит холодный расчёт, Доно верил, что хотя бы в эти минуты добросердечность Китагавы неподдельна.       Благодаря таблеткам, что Доно выпил утром, днём и вечером, самая опасная стадия простуды осталась позади, и понемногу организм начал восстанавливаться. К тому времени, как подоспел следующий осмотр, его состояние настолько улучшилось, что в лекарствах уже не было нужды. Доно не знал, как выразить свою бесконечную признательность Китагаве. Простых слов было недостаточно.       Китагава был молчаливым человеком, и те редкие фразы, что удавалось из него вытянуть, зачастую оказывались слишком резкими. Сам он заводил разговор с Доно считанные разы, но мужчина стал осознавать, что Китагава, возможно, чувствует к нему симпатию. Например, если за обедом им вдруг подавали особенно вкусные блюда, Китагава никогда не забывал поделиться своей порцией с Доно. Доно не просил – сосед просто подкладывал ему в тарелку немного лакомства, пока никто не видел. Поначалу он думал, что, возможно, Китагава поступает так со всеми, но оказалось, что он был единственным исключением. Мужчина был невероятно щедрым и добрым, но никогда ничего не просил взамен. Доно становилось тепло на душе от мысли, что рядом есть добросердечный человек, который поможет ему в болезни или беде. Сердце заполнило спокойствие, не в пример тому времени, когда он не мог доверять ни одному человеческому существу.       Стоял промозглый декабрьский день. Заключённых выпустили на последнюю в этом году прогулку на воздухе. Затяжная простуда Доно только недавно прошла, и ему не хотелось выходить на мороз. Но чтобы избежать упражнений под открытым небом, пришлось бы оформлять официальную просьбу главному надзирателю и проходить медицинский осмотр – слишком уж муторное дело.       1-ая и 4-ая Группы затеяли игру в софтбол. Группа Доно на этот раз не участвовала в игре. Доно выбрал себе солнечный и менее ветреный уголок, немного размял мышцы и уселся на землю, прислонившись к забору.       Голубое небо казалось бесконечно высоким. Дул морозный ветерок. Недавно Доно последовал примеру сокамерников и нарисовал в блокноте календарь. Каждый прошедший день он обводил в квадрат. Поначалу, следя, как они ежедневно вычёркивают дни из импровизированного календаря, Доно считал, что это занятие слишком скучное, но сейчас, переняв их привычку, он проникся их чувствами. Дни пролетали один за другим, и приближающаяся свобода становилась всё реальнее с каждым днём. Благодаря календарю, что напоминал о близком конце его мучений, в душе зарождались новые силы продолжать борьбу.       Китагава не спеша шёл в его сторону. «Неужели он направляется ко мне?» – подумал Доно. Действительно, к нему. Он зашёл с того боку, откуда дул ветер – случайно или же намеренно, Доно так и не понял – и тихонько пристроился рядом.       Китагава подошёл по своей воле, но начинать разговор первым не пытался, а просто безучастно наблюдал за игрой, будто смотрел телевизор в столовой.       – Жаль, что сегодня не наша очередь играть, да?       Сокамерник повернулся к Доно.       – Не особо, – ответил он отрывисто.       – Мне всегда казалось, что тебе нравится играть. Я не силён в играх с мячом, поэтому завидую тебе.       – Софтбол не так уж интересен. Меня просят участвовать, потому что я молод, вот я и играю.       Доно растерялся от коротких и не особо содержательных ответов. Он правда считал, что Китагава любит эту игру.       – Если тебе не нравится, почему не скажешь прямо? Думаю, ты не должен себя заставлять.       Китагава вновь взглянул на Доно.       – Проще просто сделать то, о чём просят.       Да, возможно, подчиняясь другим без возражений, здесь было проще вести спокойную жизнь.       – Но разве ты не испытываешь стресс, когда делаешь что-либо против своей воли?       – Стресс? – спросил Китагава с серьёзным видом. Доно растерялся.       – Ну, знаешь, когда события развиваются не по плану или когда столько всего плохого случается, что ты теряешь покой.       Китагава задумчиво откинул назад голову.       – Ты не понимаешь, о чём я? – удивился Доно, вдруг задавшись вопросом о том, сколько же классов закончил Китагава. Даже младшеклассники в наши дни знают, что такое «стресс».       – За меня уже всё решили – каждое действие с утра и до вечера. Меня сытно кормят три раза в день. Если я осторожен, то нет и неприятностей. Мне ни о чём не надо думать.       Казалось, подобными речами Китагава пытался оправдать местный образ жизни. «Минуточку», – мысленно и с сомнением произнёс Доно.       – Неужели тебя не достала эта ограниченная жизнь с кучей строгих правил? Ты ведь будешь свободен, когда выберешься отсюда. Больше никаких приказов. Будешь вправе делать всё, что пожелаешь, и ни один человек не посмеет унизить тебя!       – Угу, – тихо ответил Китагава в своём фирменном стиле. – Все говорят, что хотят выбраться отсюда. Не понимаю, что им здесь так не нравится?       «Я же только что распинался о том, что людям претит лишение свободы», – подумал Доно. Очевидно, Китагавы совершенно его не понял.       – Эй, – кинул Китагава взгляд на Доно, не поднимая головы с колен. – Скажи «спасибо».       Доно не переставал изумляться необычному ходу мыслей этого человека. Да и кроме того, слова благодарности не принято вытягивать из людей насильно. Но припомнив всю заботу и доброту Китагавы, он всё-таки произнёс:       – Спасибо.       – Знаешь, у тебя столько разных «спасибо», – поделился Китагава. – Когда ты плачешь или смеёшься, или волнуешься – всегда разные, – он немного поковырял промёрзлую землю каблуком ботинка. – Нормальные люди все так часто говорят «спасибо»?       – Нормальные люди?       – Сиба сказал, что ты нормальный парень. Но мне никто раньше не говорил столько «спасибо».       «Сколько Китагаве?» – подумал Доно. Если память ему не изменяла – 28, зрелый возраст. И тем не менее, он разговаривал, как маленький ребёнок. Доно даже не знал, что на это ответить.       – Мне нравятся твои «спасибо», – продолжил Китагава. – Хочу услышать их ещё. Можно? Обещаю, я сделаю ещё больше, чтобы ты был счастлив.       Это было похоже на полный абсурд.       – Так нельзя, – нахмурился Доно. – Не нужно проявлять доброту и заботу, чтобы взамен получить лишь слова.       – Мне не нужны чувства. Просто говори «спасибо», и мне этого хватит. Я ведь кладу деньги в торговый автомат, чтобы получить что-нибудь, правильно?       Доно не мог скрыть изумления. То есть Китагава расценивал свои добрые поступки по отношению к нему, как нечто вроде валюты? Магия заботы вмиг исчезла. Теперь Доно казалось, что внимание Китагавы – ни что иное, как привычка. Доно был потрясён мыслью о том, что действия Китагавы на самом деле не основывались ни на какой симпатии.       Сокамерник посмотрел на небо и глубоко вздохнул.       – К концу месяца мне доставят салфетки. Я купил их много-много на свою зарплату. И все отдам тебе. Так что не забудь про «спасибо».