Hako no Naka (Novel)

      Хоть Доно и признался себе, что Китагава его возбуждает, озвучивать это он не решался. Ему казались противоестественными ухаживания другого мужчины, не говоря уже об эротических фантазиях, где умелые руки этого самого мужчины доводят его до оргазма.       Иногда их ночные поцелуи были настолько глубокими и настойчивыми, что достоинство Доно неумолимо твердело в предвкушении более интимных ласк. Китагава, однако, никогда не заходил дальше поцелуев, преспокойно возвращаясь на свой футон, и Доно стал задаваться вопросом – откликается ли тело соседа на их близость с таким же желанием?       Разве у Китагавы не было этой естественной физиологической реакции? Неужели нет? Значит, только его одолевают эти извращённые мысли? Подобный вывод вызывал лишь уныние.       Китагава привык к жизни в камере, значит, мог кончать в считанные секунды по собственному желанию в душевой кабине. Может, поэтому их ласки не оказывали на него такого же влияния, как на Доно? Эти мысли немного придавали уверенности.       В сердце Доно начали зарождаться новые чувства, в то время как окружающая реальность ничуть не менялась. Наступил март, и первые намёки на приближение весны прогнали прочь зимнюю стужу. До освобождения Доно оставалось три месяца, он подал прошение на отращивание волос – подготовку к будущей вольной жизни.       Такое право предоставлялось всем узникам, чей срок заключения истекал через три месяца. Доно был от всего сердца благодарен за возможность избавиться от этого очевидного тюремного клейма – бритой головы.       С того момента как Доно стал отращивать волосы, настроение Китагавы заметно испортилось. Выражалось это вовсе не в агрессивности или конфликтности: если раньше он был неразговорчивым, то сейчас из него и слова не вытянешь. Стоило кому-нибудь упомянуть, что Доно осталось соседствовать с ними 80 дней, Китагава тут же награждал несчастного яростным взглядом. В итоге заключённые и вовсе перестали обсуждать освобождение Доно в присутствии мужчины.       Однажды ночью, почувствовав поцелуй Китагавы, Доно сначала не мог сообразить – происходит это наяву или же он продолжает дремать. Мгновением позже он осознал, что сам ласкает скользкий язык мужчины у себя во рту. Обычно Доно не отвечал на действия Китагавы, зная, что от ответной реакции тот может потерять голову. Но день за днём настойчивый натиск сокамерника и неумолимо приближающееся освобождение ослабили эмоциональную скованность Доно.       Непередаваемое чувство – сплетать языки во время поцелуя. Происходящее казалось сном. Доно овладело желание почувствовать больше, и он с жадностью притянул Китагаву ближе. После долгого поцелуя сокамерник обнял его так крепко, что воздух в лёгких, казалось, вот-вот закончится. Это наконец отрезвило Доно.       Осознав, что всё происходит в реальности, он запаниковал. Китагава никогда не забывал про ночного патрульного и обычно позволял себе лишь наполовину высунуться из-под одеяла, чтобы дотянуться до Доно – так он мог быстро вернуться на своё место, когда слышал тихие шаги. Но сегодня по какой-то причине он полностью перебрался на футон соседа.       Доно вспыхнул от стыда, ощутив, как колено Китагавы легонько трётся о его твёрдый пах – последствие чувственных и жадных поцелуев.       – Хватит… Стой...       Возражения потонули в новом поцелуе. Не отрываясь от губ Доно, Китагава сильнее надавил коленом на пах партнёра. С каждым скользящим движением бедра Китагавы между ног Доно, восставшая плоть, жаждущая прикосновений, неумолимо твердела. Жар, разливавшийся по телу, скапливался внизу живота.       – Стой… – взмолился шёпотом Доно. – Пижама… испачкается.       Дразнящие движения прекратились, вместо этого в штаны Доно скользнула тёплая ладонь и аккуратно накрыла верхушку пениса. Пальцы чуть сжали головку.       Бороться с желанием стало невозможно, и Доно кончил в руку мужчины. Китагава поцеловал разгорячённого партнёра, языки вновь переплелись, посылая стаю мурашек по спине Доно.       Вдруг Китагава оторвался от соседа и быстро юркнул под своё одеяло. Через несколько мгновений показался надзиратель. Когда он скрылся из виду, сокамерник бесшумно поднялся, чтобы вымыть руки, и Доно заткнул уши, пытаясь заглушить звук льющейся воды.       Доно всё ещё сжимал уши руками, когда Китагава вернулся на место и обхватил ладонью правое запястье соседа. Рука мужчины была ледяной, как и вода в умывальнике, но вскоре согрелась.       Они держались за руки до самого утра, и каждый раз, когда Доно пытался высвободить свою ладонь, Китагава сжимал её с новой силой.       Следующий день по расписанию приходился на день физических упражнений на улице. Доно не мог избавиться от дурного предчувствия, зная, что проведёт это время наедине с Китагавой. Он попытался было завязать разговор с Сибой, но Китагава успел его перехватить, отвёл к забору и посадил рядом с собой – слишком уж близко для дружеского общения.       – Я думал, что только мне доставляют удовольствие наши поцелуи, – тихо проговорил Китагава. Доно понял, что сокамерник имел в виду его эрекцию прошлой ночью, и, не решаясь поднять на него взгляд, уставился под ноги.       – Ты скоро уходишь, Такафуми. Я не хочу расставаться.       – Ничего не поделаешь.       – Я не хочу с тобой расставаться.       Мужчина стиснул правую руку Доно.       – Я так не хочу расставаться, – с мольбой повторил он. Сердце Доно затрепетало.       Этот человек пережил жестокое обращение матери, ложное обвинение в убийстве, и никогда прежде не знал человеческого тепла… Но теперь он доверился Доно. При мысли об этом появилось острое желание хоть чем-то ему помочь.       – Через год тебя тоже выпускают, и мы сможем видеться на свободе.       – Ты будешь со мной, когда я выберусь отсюда, Такафуми? – спросил Китагава, всматриваясь в его лицо. «В каком смысле «будешь со мной»?» – подумалось Доно.       – Если ты имеешь в виду жить вместе, то не получится. Но я уверен, мы сможем время от времени встречаться, общаться…       – Я хочу жить с тобой.       – Это неправильно. Двое мужчин не могут жить вместе.       – Какизаки сказал, что некоторые гей-пары съезжаются.       Для Доно было ударом услышать «гей» в свой адрес. Он всегда воспринимал себя как натурала и смирился с поцелуями, только чтобы избежать лишних неприятностей.       – Я не… Я не гей.       – У тебя был стояк от поцелуя мужчины. Ты точно гей.       Доно покраснел до самых ушей.       – Я… Я принял тебя за другого человека.       – За другого человека?       Ложь без особых усилий сорвалась с языка.       – На свободе меня ждёт любимый человек. Это женщина, конечно. Мы давно встречаемся и собираемся пожениться.       Китагава моментально побледнел. Доно никогда прежде не видел, чтобы у человека так быстро и очевидно менялось выражение лица.       – ...Поэтому я не могу с тобой жить. Так что… давай останемся друзьями.       Китагава опустил изумлённый взгляд. Рот его оставался приоткрытым от шока. Он обхватил голову руками и весь сжался в комочек. Доно отвернулся и притворился, что заинтересовался игрой в софтбол, пытаясь прогнать этот жалкий образ из сознания.       Должно быть, Китагаву очень потрясла новость о возлюбленной Доно: он перестал вести себя раскованно. Сошла на нет слишком интимная близость, прекратились ночные поцелуи.       На лице Китагавы постоянно читалась озабоченность, будто он был погружён в тяжёлые размышления. Каждую свободную минуту он проводил в задумчивом разглядывании Доно. Когда Доно вычёркивал из календаря очередной день, пристальный взгляд сокамерника казался особенно настойчивым и вызывал неприятные ощущения. Как-то вечером после ужина произошло одно досадное событие. Доно тогда оставалось провести в неволе два месяца. Сиба, Кумон и Какизаки обсуждали узника из соседней камеры, которого недавно заключили в изолятор. Доно читал. Китагава сидел рядом, уставившись в книгу в его руках.       – Меня выпустят 15-го августа следующего года, – внезапно сообщил Китагава.       – В августе…       – В середине августа. Когда я выйду, Такафуми, я приду к тебе, – уверенно заявил он.       – Конечно. Встретимся и поболтаем.       – Ты будешь жить в квартире?       Доно удивился вопросу, но всё-таки ответил:       – Скорее всего, да. Родители теперь живут в деревне. Моё возвращение только принесёт им неприятности. Кроме того, думаю, в городе больше шансов найти хорошую работу.       – Ты будешь жить со своей девушкой?       Ложь про девушку совершенно выпала у Доно из головы, и только вопрос Китагавы заставил вспомнить об обмане.       – Не знаю точно.       – Если ты будешь один, я хочу жить с тобой.       – Нельзя. Я собираюсь…       – Только до тех пор, пока твоя девушка не переедет к тебе, или пока вы не поженитесь. Если квартира будет маленькой, я могу жить в чулане. Когда найду работу, я буду тебе платить.       – Не в этом дело. Я…       – А когда ты женишься, я поселюсь в соседней квартире. Я не буду тебя беспокоить. Мне достаточно будет видеть твоё лицо хотя бы раз в день.       Доно не знал, что ответить.       – Я о многом думал, – продолжил Китагава, – и всё равно хочу быть с тобой.       Доно сложил руки в замок на столе и потёр больше пальцы друг о друга.       – Эм... Ну, мне приятно, что я тебе так нравлюсь, но…       – Если мы будем жить вместе, и тебе захочется привести девушку домой и заняться с ней сексом, я просто выйду и дождусь, когда вы закончите.       – Извини, я на минутку, – отрывисто произнёс Доно и удалился в туалет, не в состоянии больше продолжать этот неловкий разговор. Однако когда он вернулся, в воздухе висела всё та же тяжёлая, угнетающая атмосфера.       Они просидели в молчании до самого отбоя, затем убрали стол, переоделись и расстелили футоны.       – Эй, – позвал Китагава, когда Доно, завернувшись в одеяло, закрыл глаза. – Все говорят, что я ненормальный, но я правда раньше думал, что не так уж плохо провести здесь всю оставшуюся жизнь. Иногда тут становится слишком жарко или слишком холодно, зато не надо думать, где достать еду. Когда меня выпустят, я не знаю, чем займусь. Но стоило подумать, как здорово было бы жить с тобой – оставаться рядом весь день напролёт, не боясь наказания, – и мне очень захотелось скорее выйти отсюда.       Доно казалось, он не имел права слышать такие слова, но и проигнорировать их не мог: Китагава был серьёзен.       – Когда ты рассказал про девушку, Такафуми, я всё думал и думал. Но сколько бы ни обдумывал это, всё равно хочу быть с тобой.       Китагава устремил на Доно пристальный взгляд.       – Такафуми, я всегда думаю о тебе. Я думаю о тебе с той секунды, как просыпаюсь и до того момента, как ложусь спать. Твоя девушка также часто о тебе думает?       – Я хочу спать, – сказал Доно и закрыл глаза. Китагава сразу же замолчал.       Даже с закрытыми глазами мысли о соседе не покидали Доно. Однако пусть он и чувствовал угрызения совести из-за обмана, брать свои слова назад не собирался.       На следующие выходные, когда в тюрьме устроили очередной отдых для второй категории заключённых, Китагава и Кумон, пребывавший в радостном предвкушении своей первой «вечерники», отправились смотреть фильм.       Сиба и Доно погрузились в чтение. Какизаки сосредоточился на разглядывании журнала про машины, но вскоре, кажется, ему это надоело. Тогда он положил его обратно на полку и полез с разговорами к Доно.       – Расскажи о своей девушке, Доно-сан?       Доно оторвался от чтения книги.       – Мне братец говорил, – протянул Какизаки. – Вы поженитесь, когда тебя выпустят? Она, верняк, добрая. Ждёт парня, которому дали срок.       – Да, наверное… – неопределённо ответил Доно. Он не ожидал, что Китагава расскажет кому-то об этом случайном обмане.       – О чёрт, я так удивился, – продолжил Какизаки. – Я-то думал, что вы с братцем вместе. Вы ведь, ребята, всю ночь развлекались, да?       – Эм… Это было…       – Я так ревновал, знаешь ли. А потом братан вдруг перестал тебя лапать. Мне показалось это странным, я спросил у него, и он рассказал про девушку, – Какизаки пожал плечами. – Я не встреваю, чувак. Братан – смелый чел, но иногда чё-то зацикливается на всякой херне. Ему надо научиться различать жизнь за решёткой и жизнь на свободе.       Вдруг Какизаки понизил голос до шёпота.       – У тя там ничё не зудит, раз вы с братаном перестали этим заниматься? Знаешь, я делаю неплохой минет.       – Мне это не интересно.       – Но ты же делал это с братцем, так?       Возразить на это было нечего.       – Я думаю, у тебя есть гейские наклонности, Доно-сан. Я видел пару раз, как вы с братцем лизались, и тебе точняк было кайфово.       – Достаточно, – пригрозил Сиба. – Доно же сказал, что ему не интересно твоё предложение. А если Китагава наконец сдастся, ему же будет лучше.       – Да, но братец всё ещё грузится, точно вам говорю. Я проснулся как-то ночью поссать, а он так пялился на Доно-сана. Я думал, он на него набросится, но нет, он просто смотрел.       Они услышали отдалённые голоса заключённых – надзиратели проводили перекличку, – и скоро Китагава и Кумон вернулись в камеру. Кумон оживлённо хвастался, какую обалденную закуску им давали, а Китагава молчал, опустив голову.       Ночью Доно проснулся от того, что кто-то аккуратно потряхивал его за плечо. Губ коснулось что-то твердое, и, откусив немного, Доно понял, что сегодняшнее угощение – печенье в шоколадной глазури. Мужчина медленно прожёвывал лакомство, стараясь не шуметь, а Китагава молча за ним наблюдал.       – Вкусно? – спросил он. Когда Доно кивнул, мужчина слабо улыбнулся и опустил взгляд.       – Спасибо, но больше не стоит этого делать, – прошептал Доно. Китагава поднял на него глаза. – Не нужно приносить мне сладости. Тебе достанется, если поймают, – конечно, он понимал, как неуместно звучали эти слова после того, как он съел печенье.       – Пусть наказывают, – равнодушно ответил Китагава. – Я не знаю, как ещё сделать тебя счастливым.       Доно опустил взгляд.       – Я люблю тебя, Такафуми, но…       Доно вновь посмотрел на Китагаву.       – Любить так больно, правда? – произнёс сокамерник. – Такафуми, мне всегда будет настолько больно любить тебя?       Доно охватило непреодолимое желание убежать далеко-далеко. Но в то же время сердце, казалось, вот-вот разорвётся от искренности этого признания. Он чувствовал, как больно сейчас Китагаве, и хотел хоть чем-то отплатить за его нежную привязанность.       – Пожалуйста, пока мы здесь, – пробормотал Китагава, – думай только обо мне. Забудь о своей девушке. Тебе осталось меньше месяца. Только это время…       «Только этот короткий срок, – подумал Доно. – Он хочет, чтобы я «думал только о нём». Это ведь всего лишь чувства. Если ему достаточно просто моего обещания, тогда…»       – Хорошо.       Китагава резко поднял на него взгляд.       – Только пока мы здесь…       До этого момента Китагава полусидел, наклонившись в его сторону, но вдруг обнял Доно и крепко прижал к себе, немного напугав мужчину. Последовал глубокий поцелуй – настолько глубокий, что скоро нечем было дышать. Доно решил, что «думать» обозначало лишь мысленную близость, и никак не ожидал, что Китагава подразумевал и физическую. Мужчина целовал его снова и снова, изредка прерываясь на рваные вдохи. Доно чувствовал тяжесть его тела, каждое движение его бёдер. В паху твердело от прикосновений чужого языка к чувствительным точкам во рту. Наконец Китагава, полностью забравшись к Доно под одеяло, обнаружил его возбуждение.       – Значит, у тебя тоже встаёт на меня, – рука Китагавы сжала чувствительный бугорок через ткань штанов. Доно отвернулся от нависшего над ним мужчины.       – Я представил другого человека на твоём месте…       – Кого?       Доно всё так же избегал смотреть Китагаве в глаза.       – Мою девушку, – пробормотал он.       – Обманщик.       – Я… Я не вру.       – Твои глаза всё время были открыты. Ты знал, что это я, Такафуми.       Угодив в ловушку, Доно прикусил губу, но язык Китагавы проник в его рот. Доно не мог возмутиться, не мог даже сопротивляться, когда рука мужчины скользнула в пижамные штаны. Ладонь с силой, до боли стиснула член у основания и, всё так же крепко сжимая, прошлась по всей его длине.       Острое, до потери сознания сильное наслаждение волной пронеслось по всему телу. Сладкая дрожь пробежала по спине Доно, он готов был уже кончить, как вдруг Китагава юркнул обратно на свой футон.       – Чт…       Штаны и бельё Доно оставались спущены, кончик торчащего пениса тёрся о грубую ткань одеяла. Мужчина услышал шаги ночного охранника. Тот, казалось, проходил мимо их камеры целую вечность. Доно обхватил рукой член и провёл ладонью по всему стволу. Вязкая жидкость выплеснулась на пальцы. Нужно было вытереть руку, но до салфетки было не достать. Он дождался, пока надзиратель удалится, но встать не успел – Китагава вновь скользнул под его одеяло.       Мужчина заметил, что член Доно опал.       – Сам справился? – прошептал он.       Доно не ответил. Китагава приспустил штаны и потёрся своим стоячим членом о пах Доно.       Он толкался в него бёдрами несколько минут, прежде чем Доно ощутил тёплую жидкость, сочащуюся из кончика его пениса. Китагава медленно поднялся на ослабших ногах, взял с полки несколько салфеток и начисто вытер Доно. После ещё одного жадного поцелуя он опустился на свой футон и попытался заснуть, сжимая в своих руках правую ладонь Доно.       Рука мужчины всё ещё была перепачкана спермой. Он попытался сжать пальцы, но Китагава не позволил.       Почувствовав липкую жидкость, Китагава, наконец, понял, почему Доно так упорно не хотел разжимать кулак.       – Это твоя, Такафуми?       Доно не ответил. Тогда мужчина высунул язык и лизнул его ладонь.       – Сто… Стой!..       Доно задрожал от возбуждения, чувствуя шершавый язык на своих пальцах. Китагава вылизал всё без остатка, крепко сжал ладонь Доно и закрыл глаза.       Для Доно это была всего лишь привязанность, единение чувств и эмоций, но Китагава воспринимал их отношения иначе. После слов Доно о том, что его ждёт девушка, действия сокамерника приобрели ещё более интимный характер. Его заигрывания стали более явными и вызывающими, казалось, мужчину не заботят косые взгляды заключённых. Свои страстные порывы он сдерживал лишь перед надзирателями. Доно не мог чувствовать себя в безопасности даже в их камере.       Когда они были рядом, Китагава, казалось, физически нуждался в прикосновениях. Он сжимал руку Доно или клал ладонь на его плечо. Однажды он даже пошёл на хитрость: притворившись, что хочет что-то сказать ему на ухо, игриво укусил Доно за мочку.       Поцелуи участились – теперь даже дневной свет не смущал Китагаву. Как-то он чуть не довёл Доно до обморока, поцеловав у всех на глазах после ужина. Сокамерники ошарашено уставились на них. А когда Доно просил его воздержаться от поцелуев на людях, Китагава только отмахивался, заверяя, что никого это особо не заботит.       Теперь Доно яснее некуда понимал, что Китагава просто без ума от него. Где бы они ни находились, что бы ни делали, мужчина смотрел только на него. Не отвлекаясь ни на что и ни на кого вокруг. Кроме того, его бесконечные признания – «Я люблю тебя», «Я так сильно тебя люблю» – могли пошатнуть уверенность в отсутствии ответных чувств у любого. «Пошатнуть уверенность» – именно это удалось сделать Китагаве. Упорное нежелание Доно целоваться на публике таяло с каждым поцелуем. Он даже привык к тому, что Китагава каждую ночь залезает к нему под одеяло и практически раздевает его догола.       Китагава снова взялся за рисование. На этот раз из-под карандаша вышел план маленького одноэтажного дома.       – Вот вход. Справа по коридору кухня, а напротив неё слева – гостиная. Дальше за ней спальня. Вот ванная, а здесь туалет.       Китагава подробно, до мелочей объяснял Доно свою задумку.       – Вокруг дома будет забор. Во дворе я посажу дерево. Я хочу цветущее дерево. Вишню или что-то подобное.       Китагава продолжал радостно болтать, наполняя рисунок деталями.       – А ещё я хочу собаку. Большую. По вечерам мы будем вместе её выгуливать.       Доно расстраивала беззаботная болтовня Китагавы о мечтаниях и их совместном будущем. Их отношениям, основанным на данном Доно обещании, оставалось длиться чуть меньше месяца, но мужчина говорил так, будто верил, что они продлятся вечность.       – Эй, как ты думаешь, сколько стоит такой дом? 3 миллиона*? Думаю, к тому времени как выберусь отсюда, у меня на руках останутся 300 000** от зарплаты. Как ты считаешь, этого будет мало?       – Не думаю, что ты сможешь найти дом за 300 000…       – Если бы ты был рядом, я смог бы жить и под мостом, но тебе там, наверно, будет холодно. И ты так легко заболеваешь, – Китагава воровато оглянулся, прежде чем припал к шее Доно и легонько прикусил её. А затем вдруг до боли засосал нежную кожу. Стая мурашек пробежала по спине Доно.       – Ты помнишь наше обещание? – спросил Доно.       Китагава кивнул.       – Ты же знаешь… это будет длиться, только пока мы здесь.       – Я думаю… – Китагава потупился. – Думаю, мне нужно будет поговорить с твоей девушкой, когда я выйду на свободу. У нее, возможно, получится найти себе кого-нибудь другого. Но я… Я могу быть только с тобой. С тобой и ни с кем больше.       – А как же мои чувства? – спросил Доно.       Китагава глянул на него исподлобья.       – Ты ведь тоже меня любишь.       Доно оторопело уставился на Китагаву.       – Если бы ты не любил меня, то не был бы так добр ко мне, – Китагава лизнул его щёку и легонько уткнулся в неё носом, будто собака, выражающая верную преданность хозяину.       Внезапно по зданию пронёсся вой сирены. Удивлённые узники мигом засуетились. Кумон притворился, что собрался в туалет, украдкой выглянул в коридор и сообщил сокамерникам, что на их этаже всё спокойно. Кажется, на другом этаже или в противоположном крыле развязалась драка.       Только Доно подумал, что эти сирены невероятно нервируют, как Китагава схватил его за правую руку.       – Что?       Не удосужившись ответить, Китагава вжал его в стену в узкое пространство между двумя свёрнутыми футонами и, не теряя ни секунды, вовлёк Доно в поцелуй, а затем дёрнул вниз его штаны и бельё.       – Эй… Стой…       Протесты Доно потонули в новом поцелуе. Руки Китагавы забрались под рубашку и с силой ущипнули за соски.       – Охранники не заглянут сюда, пока не разберутся с шумихой, – прошептал Китагава и чуть приподнял вжавшегося в стену Доно, просовывая между его ног колено. Он прижался вставшим членом к паху партнёра и стал тереться о него в неистовом ритме. «Все смотрят», – пронеслось в мыслях Доно, и он попытался сопротивляться. Однако остановить Китагаву было уже невозможно, и мужчина кончил под ослепительным светом ламп дневного освещения.       Потрясённый, Доно обмяк на колене Китагавы. Тот снова прильнул к нему в поцелуе и, скользнув липкими от их смешавшейся спермы пальцами по мошонке, погладил анус Доно. Прежде Китагава ласкал только его член, не покушаясь на это место.       Кончики пальцев мужчины подразнили вход и толкнулись внутрь. Доно дёрнул ногами, пытаясь высвободиться.       – Стой… Прекрати!       – Пальцами не больно, так ведь?       – Это… мерзко…       Каждую мольбу Китагава заглушал поцелуями и продолжал настойчиво исследовать тело партнёра, осторожно и терпеливо разрабатывая анус мужчины двумя пальцами. Действия Китагавы, несомненно, вызывали отвращение, и всё же, когда один палец коснулся какой-то точки внутри Доно, мужчина затрепетал и почувствовал, как член вновь наливается кровью. «Все смотрят!» – Доно зажмурился, почувствовав себя униженным.       Осторожные пальцы Китагавы выскользнули из Доно, и когда он подумал, что мучения кончились, тупая боль пронзила нижнюю часть тела. Доно всего затрясло, стоило ему осознать, что в него вторгается чужой член.       – Нет… Хватит!..       Он попытался оттолкнуть Китагаву, но объятия мужчины были сильнее.       – Бо… Больно! – закричал Доно в агонии, и Китагава в ответ страстно поцеловал его, продолжая резкими толчками ритмично вдалбливаться в обессилевшее тело. «Ужасно», – подумал Доно. Они жили в одной камере, вместе принимали ванну и видели друг друга голыми бессчётное множество раз. Но секс – совершенно другое. Это было похоже на публичное изнасилование.       Китагава содрогнулся, крепче сжимая Доно в своих объятиях. Через несколько мгновений он наконец вышел из партнёра и подарил ему долгий поцелуй. Затем, взяв салфетку, осторожно и тщательно вытер смесь спермы и крови, вытекающей из Доно. Какизаки метнулся в туалет. Китагава поправил на Доно одежду и потянул за собой на их места за столом, будто бы ничего не произошло. Доно понятия не имел, о чём говорить.       Его изнасиловали на виду у сокамерников в тесной камере. Убежать или спрятаться у Доно не было и шанса. Смущение, чувство униженного достоинства и стыд захлестнули мужчину. Он вытянул руки на столе и положил на них голову. Ниже поясницы саднило.       – Было больно? – спросил Китагава, прильнув к его спине. У Доно духу не хватило ответить. – Но я слышал, когда привыкнешь, боль уйдёт.       Глаза наполнились слезами, плечи пробила мелкая дрожь. Доно не мог понять, какое чувство сильнее – злость или стыд.       – Такафуми?       – Китагава, – нарушил молчание сокамерников Сиба. – Зачем ты сделал это именно сейчас? Подумай о том, как чувствовал себя бедный Доно.       – Что?       – Я понимаю, если бы ты сделал это ночью, или когда никого нет поблизости. Но представь, каково это – раздвигать ноги у всех на виду! По меньшей мере должно смущать.       Китагава погрузился в молчание. Доно продолжал полулежать на столе, не поднимая головы. Мужчина наклонился к нему и прошептал на ухо:       – Я люблю тебя.       Когда объявили отбой, Доно калачиком свернулся под одеялом. Дважды приходилось вставать по нужде: у него было что-то вроде диареи. Всякий раз, когда он принимал сидячее положение, анус раздирала нестерпимая боль, а при ходьбе приходилось наклоняться вперёд, чтобы хоть как-то облегчить её. Невыносимо унизительно было появляться на людях в таком виде.       Китагава без конца повторял «Я люблю тебя», будто оправдываясь этими словами, но Доно его игнорировал, переворачивался на живот и притворялся спящим. Когда после сигнала об отбое гас свет, Китагава немедленно перебирался к нему под одеяло. Доно пихался и пинался, пытался прогнать мужчину, но тот нежно целовал его и заключал в крепкие объятия.       Но сколько бы раз Китагава ни шептал слова признания, Доно больше не отвечал на его поцелуи. Когда сокамерник чувствовал, что Доно не в духе, он с неохотой возвращался на своё место. Китагава пытался, как прежде, взять его за руку, но мужчина не позволял даже этого.       Как-то глубокой ночью Доно проснулся от странных ощущений между ног, как будто кто-то ласкал его пенис. Потянувшись рукой к ногам, он почувствовал жёсткую щетину на голове человека. Гнев охватил Доно: Китагава смеет развлекаться с его телом, даже когда он так яростно отстаивал своё право на неприкосновенность?! Сколько бы сил он ни прикладывал в попытке отстранить голову, мужчина не двигался с места.       – Кэй! Кэй, прекрати! – возмутился он шёпотом, но тот не слушал.       – Доно-сан.       Голос под одеялом принадлежал не Китагаве, и Доно застыл в потрясении.       – Только ртом, Доно-сан. Я не трону твою задницу. Ещё чуть-чуть, пожалуйста.       – Нет… Стой! Хватит! – осознав, что его домогается не Китагава, Доно передёрнуло от отвращения.       – Иди к чёрту!       – Ещё чуть-чуть, пожалуйста.       Они продолжали препираться, пока внезапно одеяло не полетело в сторону, явив взору Какизаки, расположившегося между голых ног Доно и облизывающего достоинство мужчины.       Над ними в грозной позе навис Китагава. Его глаза, гипнотизирующие Какизаки, метали молнии. Он, не жалея сил, пнул мужчину подальше от Доно. Какизаки вскрикнул от боли и весь сжался. Китагава схватил его за грудки, вздёрнул вверх и, замахнувшись, врезал кулаком по лицу. Тот отлетел к противоположной стене и приземлился на футон Кумона, разбудив хозяина.       – Како… Какого хрена?!       Какизаки взвизгнул от страха и спрятался за спиной Кумона, но Китагава вытянул его за шкирку из убежища и нанёс ещё два мощных удара по лицу.       – Бра… Братец, прости меня! Мне так жаль!       Китагава проигнорировал его слова и продолжил избиение, а затем наотмашь треснул головой мужчины о стену. Какизаки повалился на пол. Китагава вновь бросился к нему, но Сиба схватил его со спины за подмышки.       – Китагава, успокойся!       Какизаки ринулся в туалет, пока Сиба пытался обуздать мужчину.       – Эй! Какого чёрта здесь происходит?! – рявкнул из-за двери ночной охранник. Китагава, не слушая даже окликов надзирателя, вырвался из хватки Сибы и в одно мгновение оказался у двери туалета. Пинком открыв её, он ворвался внутрь.       – Ааааагх! Аааааа!       Леденящие кровь вопли Какизаки, отражаясь от стенок тесного помещения, эхом разнеслись по этажу. Заревели сирены, послышался громкий топот. Отворилась дверь, в камеру ворвались четыре охранника и, схватив двух заключённых, выволокли их из уборной.       На лице Какизаки было сплошное кровавое месиво, изо рта текли слюни. Китагава отчаянно отбивался от надзирателей. Хотя все четверо крепко удерживали его за руки и ноги, он всё равно умудрялся яростно извиваться будто змея. Один из охранников с размаху пнул мужчину по рёбрам. Послышался громкий треск, и Китагава на миг прекратил сопротивление.       – По… Пожалуйста, не бейте его! – взмолился Доно, бросившись к ним.       – Не отходить от стен! – взревел охранник, влепив ему звонкую пощёчину.       При виде этого Китагава стал вырываться ещё ожесточённее. Теперь все четыре надзирателя набросились на него с тумаками и пинками.       Тело Китагавы обмякло и его потащили из камеры, словно мешок картошки. Доно услышал слабый голос, зовущий его по имени. Он вырвался из цепкой хватки ночного патрульного и кинулся в коридор.       – Такафуми, Такафуми, – отчаянно звал голос, постепенно замирая вдали.       Надзиратель впихнул Доно обратно в камеру.       Какизаки отвели в лазарет, а Китагаву отправили на допрос. По команде охранника трое оставшихся в комнате мужчин прибрались в камере и улеглись на футоны.       Но Доно не мог заснуть. Он волновался о ранах Какизаки, но ещё больше его беспокоил Китагава: он буквально сходил с ума от тревоги, представляя, какой жестокости его сейчас, вероятно, подвергают. Он отчаянно молился, чтобы Китагаву, как его самого когда-то, не заключили в изолятор.       Прошло трое суток, наступили четвёртые, но ни Китагава, ни Каизаки всё не возвращались. На четвёртый день вещи Какизаки вынесли из камеры. Доно бросило в дрожь – может, мужчина скончался? Но Сиба сказал, что его просто перевели в другую камеру, и Доно с облегчением выдохнул.       Вскоре к ним перевели новенького – сорокалетнего мужчину, осуждённого за хранение наркотиков стимулирующего действия. Он был немного тучным, и его нос постоянно жирно блестел, как крылья таракана.       Пролетели три недели, но Китагава по-прежнему не появлялся. До освобождения Доно оставалось меньше недели. Он думал, что сокамерник успеет вернуться, пока Доно ещё здесь, но с каждым днём надежда таяла. Доно слышал от других заключённых об узнике, наказанном за драку с сокамерником. Того человека приговорили к месячному облегчённому заключению в изоляторе.       Доно думал о том, чтобы через Сибу передать Китагаве адрес своих родителей, когда того выпустят из одиночки. Можно было ещё написать его на чём-нибудь из вещей соседа, но если бы это обнаружилось во время проверки, Китагаве бы не поздоровилось. Так что попросить Сибу, чтобы он передал адрес на словах, было безопаснее и надёжнее. Доно прекрасно помнил, что выбирать посредника нужно осмотрительно. Никто не отрицал возможность того, что эту информацию используют ему во вред, как это случилось с Мицухаси.       Во время отдыха на улице Доно отозвал Сибу в сторонку, отвлекая его от просмотра игры в софтбол, и повёл за собой в дальнюю часть двора. Когда они остались наедине, он нерешительно спросил у сокамерника, не мог бы тот при возможности передать его адрес Китагаве.       Сиба помолчал с минуту, очевидно, обдумывая просьбу.       – Я передам без проблем, но, Доно, ты уверен?       – Уверен в чём?..       – Я спрашиваю, действительно ли ты готов продолжать такие отношения с Китагавой даже на свободе?       Вопрос попал в самую точку. Доно уставился под ноги.       – Лично я думаю, что стоит оставить всё это здесь, за решёткой, как часть твоей тюремной жизни. Я не говорю, что Китагава плохой парень. Просто хочу сказать, что там, на свободе, люди становятся совсем другими. В том мире, где тебя окружают столько возможностей, сможешь ли ты остановить свой выбор на нём?       Доно замер в нерешительности. До этого момента он так отчаянно думал о том, как бы передать Китагаве адрес, что этот вариант совершенно вылетел у него из головы.       – Если не готов остаться с ним до конца своих дней – просто забей. Это относится и к «давай будем друзьями». Китагава не сможет ограничиться лишь этим.       Сиба ушёл, оставив Доно наедине со своими мыслями. Он размышлял о том, действительно ли любит Китагаву. Поначалу сосед казался бесчувственным человеком, но потом открылась доброта Китагавы, и проснулась жалость к его несчастной жизни. Он с нежностью относился к этому человеку, но были ли в его сердце романтические чувства?       Возможно, всё дело в сострадании к Китагаве, к его несчастливому прошлому? Может, его чувства просто пришли в смятение из-за необычных обстоятельств, при которых их свела судьба?       Чем же объяснить этот шквал эмоций – это непреодолимое стремление увидеть лицо Китагавы, отчаянное желание избежать последнего «прощай»? Сколько бы ни блуждали мысли в поисках ответа, сознание молчало.       За день до освобождения Доно переводили в другую камеру. Накануне во время последнего совместного ужина к нему подошёл Сиба.       – Ну вот, тебе остался всего лишь шаг до свободы, верно? – обратился он к Доно, и они немного поболтали о всяких пустяках.       «Если ты всё ещё хочешь передать Китагаве свой адрес…» – вот что, вероятно, подразумевал Сиба под всеми этими пустыми разговорами. Доно не дал ему адреса. Но в то же время это не обозначало, что он окончательно решил разорвать все связи с Китагавой. Доно выпустили пятого июня. Когда он проходил по длинному, безмолвному коридору, ему послышался голос Китагавы. Доно оглянулся, но вокруг не было ни души.       За ним приехали родители с сестрой, и Доно не сдержал слёз при виде семьи. Он поехал домой к родителям в деревню, впервые за долгое время отведал материнской стряпни и вскоре задремал мирным сном. Однажды Доно проснулся посреди ночи, с тревогой обнаружил, что спит, укрывшись одеялом с головой, и одёрнул его до подбородка. Через мгновение он вспомнил, что тюрьма позади, и криво усмехнулся.       Не прошло и месяца, как Доно устроился бухгалтером в продуктовую компанию. Сразу же после освобождения он вступил в общество поддержки людей, подвергшихся ложному обвинению за домогательство, и получил работу по рекомендации одного из членов группы.       С началом работы Доно съехал от родителей и стал снимать квартиру. Он был занят всё время, совмещая работу и активное участие в жизни общества поддержки.       На третий месяц работы ему призналась девушка из того же отделения. Она была на семь лет моложе Доно. В мыслях всплыл образ Китагавы, но невозможно было отрицать – миниатюрная, хрупкая девушка ему очень нравилась.       У него не хватило духу отказать ей, и они стали встречаться. Воспоминания о тюрьме никогда не покидали Доно, но слабели с каждым днём. Тем не менее он всё ещё до ужаса боялся поездов и не мог набраться смелости вновь на них ездить.       Так прошёл целый год. До освобождения Китагавы оставалось меньше месяца, и девушка Доно сообщила ему радостную новость – она беременна. Уже два месяца. Доно боялся, что её родители воспротивятся их союзу из-за его судимости – пусть и несправедливой. Однако они с радостью приняли его в свою семью. Приготовления к свадьбе проходили в спешке, и в суматохе предпраздничных дней Доно и не заметил, как наступило 15-ое августа – день освобождения Китагавы.       Доно ничего не обещал, но подумав, что в этот радостный день никто, вероятно, не приедет встретить мужчину, сердце сжалось от жалости. Он представил себе Китагаву, одиноко стоящего за воротами тюрьмы, и захлестнувшие его чувства стали практически невыносимыми. Доно хотел, чтобы хотя бы один человек – он – был рядом с бывшим сокамерником в такой момент. Он собрался было начать приготовления в дорогу, но, присев на минутку на край кровати, не нашёл в себе сил подняться. Китагаву выпустят не раньше 10-ти часов, а сверхскоростной экспресс едет до тюрьмы два с половиной часа. Значит, чтобы успеть вовремя, Доно должен сесть на семичасовой поезд. Но ноги отказывались двигаться.       Время шло, а он продолжал неподвижно сидеть на кровати. Доно хотелось взглянуть Китагаве в глаза, увидеть его лицо, но в то же время он безумно боялся встретиться с ним один на один.       То будущее, о котором грезил Китагава, теперь закрыто для Доно. Они не смогут жить вместе. Зная это, сможет ли Китагава радоваться их встрече?       «Почему нельзя просто дружить? Так нам не пришлось бы расставаться. Я точно знаю – дружба длилась бы дольше романтических отношений».       Время пролетело незаметно – солнце ушло за горизонт, а Доно всё сидел на краю кровати. В груди жгло. На глаза выступили незваные слёзы. А он всё не мог понять, почему так горько плачет…