Hako no Naka (Novel)

      Доно не переставал задаваться вопросом: что же за человек этот Китагава? Совершенно очевидно: он немного отстал в развитии, но что удивительно – Доно даже не думал прерывать с ним общение.       Китагава казался ему таким невинным: проведя столько ночей в заботах о больном человеке, он не требовал взамен ничего и лишь с надеждой ждал крохотного «спасибо». Наверное, когда дети хотят совершить добрый поступок, ими руководит естественное желание услышать похвалу или подарить человеку счастливое мгновение, поэтому Доно решил считать, что Китагава мыслит как ребёнок. Возможно, так понимать его станет легче. Проблема лишь в том, что этому взрослому ребёнку было уже 28 лет.       Если Китагаве нравится получать слова благодарности, должно быть, глубоко в душе он хороший человек. Пусть мужчина и убил кого-то, раскаявшись, он, несомненно, сможет начать жизнь с чистого листа. Доно хотел помочь Китагаве осознать, что человеческие чувства – это не рефлекс, что они могут приносить тепло и нежность.       Во время обеденного перерыва на следующий день, когда вся посуда была уже в раковинах, Доно, полистав пару книг, уселся рядом с Китагавой.       – Интересно?       – Не очень, – уныло ответил сокамерник, апатично глядя на экран телевизора.       – Давай поболтаем.       Китагава задумчиво склонил набок голову.       – Помнишь, ты вчера говорил, что хочешь слышать больше моих «спасибо»? Так вот, я не собираюсь повторять это слово автоматически, как робот. Я хочу с тобой подружиться.       – Нет, – отрезал Китагава, не задумавшись ни на секунду.       – П-почему нет? – запнулся Доно.       – Дружить плохо.       – Но если мы будем друзьями, сможем положить конец этим отношениям, основанным только на выгоде, и установим более прочную связь.       – Какую, например?       Доно замешкался на мгновение.       – Может, если ты попадёшь в беду, я смогу тебя выручить.       Плечи Китагавы мелко задрожали, будто он тихонько засмеялся.       – Как ты можешь помочь мне? Ты ничего не знаешь. У тебя ничего нет. Ты слаб. Тебе даже пришлось просить помощи у такого, как я.       Вероятно, так оно и есть, но услышать всё это в лицо было очень неприятно.       – Ты всегда говоришь какие-то странности, – продолжил Китагава. – Это и есть «нормально»? – пожал он плечами. – Быть нормальным слишком странно, нет?       За ужином Китагава подкинул Доно в тарелку половину мандарина – их сегодняшний десерт, не забыв предусмотрительно переложить в свою немного кожуры из посуды соседа, чтобы скрыть свидетельства своего проступка.       Если сокамерники и замечали, что Китагава стал делиться едой с Доно, то предпочли это не комментировать. Некоторые обитатели тюрьмы доносили на своих товарищей надзирателям, и Доно был несказанно рад удаче соседствовать с порядочными в этом плане людьми.       После ужина они убрали со стола и заняли себя чтением и разговорами, чтобы скоротать время до 19 часов. Погружённый в книгу, Доно отчётливо чувствовал на себе пристальный взгляд Китагавы. Он знал, что мужчина ждёт от него благодарности за мандарин, но продолжал упрямо молчать.       Когда Какизаки начал трещать о том, что имеет доступ к дешёвым наркотикам, Кумон навострил уши и стал сосредоточенно ему внимать, а Сиба иногда поддакивать. Китагава тоже уставился на младшего сокамерника, но его глаза не выражали никакой заинтересованности, как и за просмотром телевизора.       Казалось, его совершенно не волновали наркотики. Может, он притворялся, что внимательно слушает, чтобы не отбиваться от группы? Доно не понимал его мотивов. Он оторвался от журнала и обратился к соседу:       – Китагава.       Мужчина лениво обернулся.       – Давай почитаем вместе?       Китагава коротко глянул на Какизаки, но всё-таки перегнулся через стол и заглянул в журнал Доно. Однако в журнале не было ничего стоящего, чтобы предложить Китагаве. Просто Доно хотелось отвлечь сокамерника от разговора про наркотики.       Он небрежно указал пальцем на страницу с фотографией под заголовком «Особенности горячих источников», за которой следовала статья о двадцати лучших в стране курортах с горячими источниками.       – Хочешь побывать на горячем источнике? – спросил Доно. – В местных ваннах особо не попаришься и не расслабишься. Горячий источник под открытым небом – замечательная штука. Можно одновременно купаться и любоваться пейзажем.       – Угу, – пробухтел Китагава. – Горячий источник – это же большая ванна? Зачем ехать так далеко? Можно просто пойти в общественную баню.       Отсутствие воображения у Китагавы заставило Доно усомниться в том, что ему получится донести до соседа свою мысль.       – Да, но… я думаю, здорово отправиться далеко-далеко – хотя можно найти источники и поблизости – и просто насладиться всеми прелестями путешествия, потратить время и силы на планирование поездки и осмотр местных достопримечательностей.       – Не понимаю.       Как объяснить мужчине то, чего тот в принципе понять не мог? Доно решил сменить тему и перелистнул страницу. В следующей статье было интервью с автором бестселлера. Взгляд привлёк старый дом на заднем плане фотографии с писателем – совершенно обычный, в окружении таких же жилых помещений, которые в большом количестве понастроили в период экономического роста. Он был практически копией дома, в котором вырос Доно.       – Ты его знаешь?       Доно криво усмехнулся.       – Я смотрел не на человека, а на дом.       – Дом?       – Он очень похож на мой.       – Угу, – промычал Китагава, сосредоточенно разглядывая фотографию. Дом Доно был старым и маленьким, но мужчина прожил там много счастливых лет со своей семьёй. При мысли о том, что к моменту освобождения Доно там будут жить другие люди, и что родителям приходится продавать жилище по вине сына, он почувствовал, будто сердце сжали в кулак.       – А как там внутри?       – Внутри?       – Внутри дома?       – Ну, всё как обычно.       – Обычно, это как?       На словах трудно было объяснять, и Доно достал блокнот. На первой странице находился календарь, поэтому он вырвал лист с другого конца и нарисовал простой план интерьера первого этажа.       Китагаву, которого раньше, казалось, мало что интересовало, захватил рисунок Доно.       – Что это?       – Вход. Переступив порог, ты увидишь коридор, а справа лестницу на второй этаж. Спальня сестры и моя на втором этаже. Внизу ещё три комнаты: гостиная, спальня родителей и комната для гостей.       Китагава стал выспрашивать каждую деталь: где находятся окна, например, и большая ли там ванная комната. Доно без конца стирал и подправлял чертёж, пока, наконец, перед глазами не предстал идеально точный план родительского дома.       – Во дворе растут деревья? А собака у вас есть? – не унимался Китагава. В итоге Доно нарисовал во дворе индийскую сирень и клумбу – любимое хобби матери.       Китагава внимательно разглядывал план этажа в доме Доно, сначала вытянув рисунок перед собой, а затем положив его на стол. Коснувшись пальцем бумаги, он провёл им целую экскурсию: вошёл через главные ворота, переступил через порог дома, направился в гостиную, а затем вдруг стал чертить пальцем круги.       – Что ты делаешь? – спросил Доно.       – Бегаю, потому что он выглядит таким большим, – ответил Китагава, будто ребёнок, у которого разыгралось воображение.       – А какой был дом у тебя? – живо поинтересовался Доно. Китагава чуть качнул головой.       – Маленький, наверно.       – Нарисуй мне, – Доно передал ему карандаш, и мужчина нарисовал небольшой квадрат.       – И всё?       – Ага.       – Должно быть, там тесно.       – Я думаю, он размером в два татами*.       – Но здесь нет ни входа, ни туалета с ванной.       – Вот вход. Туалета и ванной у меня не было.       – Что?! – не веря своим ушам, воскликнул Доно.       – Вместо туалета был горшок. Ещё было одеяло. Летом было жарко и плохо пахло, а зимой было холодно.       – Ты жил один?       – С мамой, но я почти её не видел. Она бросала мне еду через окно. Но иногда забывала, и есть было нечего.       Доно сглотнул.       – А… когда это всё было?       – Не знаю. Я был ещё маленьким. Уже не помню точно, – и Китагава перечеркнул похожую на коробку комнату. – Потом я оказался у тёти. Сначала я не мог разговаривать, потому что забыл, как это делается. Тогда я в первый раз за долгое время стал говорить вслух.       Китагава принялся рисовать следующий план на другом листе бумаги.       – Вот дом тёти, – на рисунке были обозначены только вход, туалет и единственная комната в дальнем углу дома.       – В доме тёти не было кухни или ванной?       – Были, но я уже не помню их. Я всегда сидел в задней комнате. Наверно, я провёл там меньше полугода. Однажды – не помню когда – тётя перестала носить еду. Я проголодался и вышел из комнаты, но в доме никого, кроме меня, не было. После этого я попал в приют.       Такое прошлое опечалило бы любого слушателя, но Китагава рассказывал свою историю спокойным и обыденным тоном.       – После окончания средней школы я пошёл работать. Фабрики по производству лапши, печатные заводы. Больше всего мне нравилось работать на строительных площадках. Там было весело.       Он нарисовал ещё одну картинку.       – До того, как попасть в тюрьму, я работал в месте под названием «Нисимото Групп» и ночевал в их общежитии.       Общежитие представляло собой вытянутый прямоугольник.       – Все клали свои вещи, куда хотели, и спали, где хотели. Там воняло, и было грязно. У некоторых были загребущие руки, и если не следить за деньгами, их могли украсть. Я всегда носил утеплённый пояс и прятал деньги в нём.       Внезапно Китагава поднял взгляд на Доно.       – Тебе интересно всё это слушать?       – Дело не в интересе, просто…       – Нарисуй мне здание, где ты работал.       – Не думаю, что тебе будет интересно. Я работал в муниципалитете.       – Угу, – промычал Китагава, чуть наклонил голову вперёд и, нахмурившись, посмотрел на Доно. – Что люди делают в муниципалитете?       Ночи в тюрьме были длинными. Отбой объявляли в 21:00. Когда Доно мучила бессонница, приходилось проводить часы за размышлениями. Если какая-либо навязчивая идея вдруг приходила в голову, Доно долгое время не мог выкинуть её из головы.       Он раздумывал о до ужаса предвзятом расследовании полиции, о женщине, что назвала его извращенцем, предателе Мицухаси, родителях, вынужденных продавать дом. К этим бесконечным мыслям примешивались ненависть и раскаяние, и воля Доно слабла.       Одной холодной бессонной ночью Доно отбросил мысли о своём положении и задумался о тюремной системе. Строгая дисциплина, групповая работа, суровые правила. Он почти смирился с ними, осознав, что единственный выход – подчинение.       Но что же стояло за всеми этими правилами?       Их заставляли трудиться и окружили всевозможными ограничениями. И всё. Вероятно, отсидев здесь срок, многие преступники жутко хотели избежать повторного заключения, но сколько людей действительно признали свои злодеяния и раскаялись? Он не думал, что здесь совсем нет людей, сожалеющих о своих поступках, готовых встать на путь истинный. Нет, дело было в другом…       Иногда во время отдыха на свежем воздухе или в обеденные перерывы разговор заходил о свершённых преступлениях. Большинство считали, что попались из-за простого невезения и не испытывали абсолютно никаких угрызений совести. Воры даже разрабатывали планы будущих совместных авантюр, сводя на нет весь смысл заключения. Доно хотелось, чтобы руководство тюрем обращало внимание и на психологическую сторону вопроса, попробовало изменить образ мыслей нарушителей закона. В конце концов, здесь содержались преступники, незрелая психика которых не позволяла им осознать весь ужас совершенных проступков.       Ноги окончательно замёрзли. Доно негромко чихнул. Попав в тюрьму, он вновь ощутил, насколько морозной бывает зима.       – Холодно? – по голосу было слышно, что Китагава смотрит на него.       – Ногам немного.       Китагава никогда не рассказывал о своём преступлении. До Доно доходили слухи, что мужчину осудили за убийство, но подробностей он не знал и сомневался, стоит ли спрашивать.       – Попробуй просунуть ноги под моё одеяло.       – Что?       – Ногу. Дай мне свою ногу.       Доно выполнил требование и аккуратно просунул ногу под соседнее одеяло. Китагава схватил его за лодыжку и подтянул ногу повыше. Доно ощутил, как ступня коснулась чего-то тёплого.       Осознав, что Китагава греет его холодную ногу о свой живот, Доно почувствовал себя виноватым. Он заверил сокамерника, что в этом нет необходимости, но мужчина продолжал крепко сжимать лодыжку. Несомненно, Китагаве самому было холодно, но он стойко терпел ради соседа. У Доно заныло сердце.       Он знал, что самоотдача Китагавы объяснялась желанием получить награду, но просто не мог бездушно отвергнуть его помощь. Да, образ мыслей сокамерника ставил в тупик, но всё-таки Китагава был добрым. Как же мог такой добросердечный человек совершить убийство?       Должно быть, Китагава поддался импульсу, не задумываясь о последствиях. Доно отказывался верить, что преступление было преднамеренным.       – Теперь левую.       Доно вытащил правую ногу из-под соседского одеяла и вежливым «Не стоит, я в порядке» отказался давать левую. В ту же секунду к нему под одеяло проскользнула чужая рука, крепко схватила за левую лодыжку и потащила ногу на соседний футон.       Доно почувствовал, как по ноге постепенно разливается тепло. Он тихонько похихикал неожиданно для самого себя, удивившись странному счастливому чувству, что принесли действия соседа.       Желание Доно отплатить Китагаве добром казалось естественным и логичным. Китагава постоянно делал что-то приятное для него, пусть и не всегда с согласия мужчины, но даже в таких случаях действия сокамерника непременно были во благо Доно.       Китагава сидел в тюрьме уже девятый год, в то время как Доно пробыл здесь от силы четыре месяца, поэтому советом помочь соседу он не мог. Но узнав, что Китагаву выпускают через год с лишним, он подумал, что, вероятно, сможет дать ему то, чему в тюрьме никто не научит – хорошему вкусу и нравственности.       Доно подозревал, что преступление Китагавы каким-то образом связано с несчастливым детством, и полагал, что недостаток некоторых теоретических знаний являлся результатом отсутствия достаточного взаимодействия с окружающими. Если он научит Китагаву чему-то новому, покажет, как распознавать добро и зло, то – он был уверен – жизнь сокамерника после освобождения наладится. Это, несомненно, сослужит ему хорошую службу. Доно не мог позволить мужчине впустую тратить время в этой «подготовительной школе для преступников».       Возможно, руководство тюрьмы поспорило бы с тем, что вмешательство в психологическое состояние её подопечных входит в список его обязательств. Однако реальность такова, что независимые личности – это люди с сильной волей, а те, кто прибегает к насилию – слабые, неуверенные в себе и своих поступках существа.       Доно стал осознанно подходить к выбору книг для чтения вместе с Китагавой. Поскольку сокамерник так заинтересовался чертежом его дома, Доно выбирал в основном книги, каким-либо образом связанные со зданиями. Однако тематика имевшихся в наличии изданий была не особо разнообразной, и часто приходилось обращаться к альбомам «Сто храмов» или «Музеи мира». Тем не менее, Китагава, устраиваясь под боком у Доно и с любопытством заглядывая в книги в его руках, проявлял к ним немного больше интереса, чем к просмотру телевизора.       Наверное, причиной послужило влияние Доно на Китагаву, или же всё дело было в той крохотной искорке интереса, что Доно удалось в нём зажечь. Теперь Китагава, никогда прежде не увлекавшийся чтением, стал сам брать книги с полок в библиотеке и срисовывать здания с картинок себе в блокнот.       По вечерам Китагава, казалось, изнывал от желания поскорее покончить с ужином, чтобы взяться за свои рисунки. Когда работа над ними подходила к концу, он показывал Доно окончательный вариант. Поначалу они были похожи на неуклюжие каракули маленького ребёнка. «Хорошая картинка», – говорил Доно скорее из вежливости, нежели в восхищении. Однако в последнее время техника Китагавы стала улучшаться невероятными темпами, и рисунки выходили поистине потрясающими.       – Замечательно нарисовано, – хвалил Доно. Уголки губ Китагавы ползли вверх, и он рисовал ещё и ещё. Он так увлекался процессом, что не замечал окликов сокамерников, и с такой сосредоточенностью корпел над своими набросками, что, казалось, в него вселился демон рисования.       В конце января Китагава закончил работу над «Храмом Святого Семейства»**, разместив его на двух блокнотных листах. Рисунок был действительно великолепен, и даже другие сокамерники, прежде не воспринимавшие всерьёз увлечение Китагавы, собрались кружком, чтобы полюбоваться на храм.       – Изумительно! – восторженно воскликнул Доно. – Я и не подозревал, что у тебя такой талант к рисованию!       Китагава гордо улыбнулся, радуясь комплименту.       – Мне пришлось попотеть, – ответил он, вглядываясь в лицо Доно снизу вверх. – Похвали меня ещё. Скажи ещё что-нибудь вроде «изумительно» и «отличная работа». Я потратил целых три дня. Похвали меня хорошенько за все эти дни упорной работы. Действительно, рисунок Китагавы впечатлял, но Доно беспокоили эти настойчивые просьбы.       – Но ты ведь рисовал не для того, чтобы просто показать мне, верно? То есть, конечно, твой рисунок великолепен, но…       – Я рисовал именно для того, чтобы показать тебе, – нетерпеливо перебил Китагава, будто рассердившись на недогадливость Доно. – Мне приятно, когда ты говоришь, что мои рисунки изумительны или что я талантлив. Зачем ещё мне рисовать что-то настолько сложное?       – Так нельзя, – возразил Доно. – Люди занимаются рисованием ради собственного удовольствия. Ты не должен рисовать для меня. Рисуй для самого себя.       Китагава насупился.       – О чём ты?       – Я говорю, что ты должен рисовать для себя…       – Не понимаю тебя. В обществе принято заключать сделки, правильно? Если я что-то хочу, я должен отдать что-то взамен. Я хочу, чтобы ты хвалил меня – поэтому рисую. В чём проблема?       – Я просто хотел… пробудить в тебе инициативу…       – Что такое «инициатива»?       Доно не нашёлся, что ответить. Китагава раздражённо захлопнул блокнот. В тот день, в отличие от предыдущих, когда он с энтузиазмом склонялся над своими рисунками, Китагава вовсе не взялся за карандаш. На следующий день в обеденный перерыв он покинул своё привычное место и отправился болтать с Какизаки, хотя раньше оставался рядом с Доно читать книги. Доно стало немного одиноко.       Вечером перед сном Китагава продолжал игнорировать Доно и, конечно, ничего не рисовал. Сокамерник явно злился, но Доно совершенно не понимал почему. Утром, четыре дня спустя с начала их игры в молчанку, Доно вызвал надзиратель завода: приехал отец.       – Ты похудел, – заметил отец, хотя сам выглядел ещё более измождённым. Доно не знал, что сказать. Волосы отца стали совсем седыми, а сам он будто весь усох. Голова была понуро опущена, и весь вид выдавал потерянность, словно он не знал, о чём говорить с сыном.       – Я уверен, мать и Томоко уже рассказывали… Мы продали дом и уже месяц как съехали. Жизнь в деревне не так уж плоха – очень спокойная.       Чем больше отец подчёркивал преимущества жизни в деревне, тем неуютнее становилось Доно. Казалось, отец просто пытается храбриться.       – Насчёт человека из полицейского управления… Его ещё не нашли.       – Мне жаль. Это всё моя…       Отец отрицательно покачал головой.       – Ты не виноват. Это мы с матерью повели себя неосмотрительно. Не волнуйся об этом.       Их разговор периодически обрывался, но даже в молчании отец продолжал сидеть напротив все пятнадцать минут положенного времени. Вскоре Доно вернулся на завод и снова уселся за швейную машину. Внезапно ему захотелось расплакаться. Родители и сестра не заслужили таких бед. Больно вновь вспоминать, что все их страдания – следствие его ошибки.       Подоспел полдень, а Доно практически не продвинулся с работой. Китагава устроился рядом, в считанные секунды покончил с обедом и проворно подскочил с места, когда подали сигнал отложить палочки. До этого момента Доно ни о чём конкретном не задумывался и чувствовал себя беспомощным и покинутым. Объяснить это состояние можно было единственным словом – одиночество. Не осознавая своих действий, он схватил Китагаву за подол рабочей куртки.       Сокамерник бросил на Доно холодный, жёсткий взгляд сверху вниз.       – Не мог бы… Не мог бы ты немного посидеть рядом? Китагава метнул взгляд в сторону Какизаки, но всё-таки опустился обратно на стул. Рядом с Китагавой Доно позволил своим мыслям пробежаться по множеству проблем и вопросов. Они не особо отличались от прежних переживаний, но, зная, что рядом есть кто-то сочувствующий, Доно стало чуть-чуть легче. Бок о бок с ним сидел человек, который без лишних вопросов оказал бы Доно любую помощь. Если с ним что-нибудь случится, Доно верил – Китагава незамедлительно придёт на выручку. Эта вера позволила побороть печаль.       Незадолго до конца перерыва Доно поблагодарил Китагаву.       – Я ничего не сделал, – неуверенно ответил сосед.       – Ты остался рядом со мной.       – Я же сказал, что ничего не сделал.       – Даже если и так, мне стало лучше просто от твоего присутствия. Вот почему я благодарен тебе.       Китагава нахмурился.       – Не понимаю.       – Ничего страшного.       Сокамерник не двигался с места и начал нервно покачивать ногой. Всё с тем же угрюмым выражением лица он спросил:       – Тогда почему?       Какие же слова могли бы донести до Китагавы чувства Доно?       – Потому что я рад, что ты был рядом.       – Я… – начал было Китагава, но вдруг замолчал.       – Это не сделка, – пояснил Доно. – Дело не в награде или ещё чём-то. Это мои чувства. Китагава немного помолчал, обдумывая слова Доно.       – Но я ничего не сделал.       – Ты и не должен.       Высокий заключённый встал и направился к Какизаки. Доно вложил все силы в попытку открыто передать Китагаве свои настоящие чувства. «Похоже, не удалось», – обречённо подумал Доно.       На следующий день во время упражнений под открытым небом Доно, немного размявшись, присел у забора и рассеянно принялся наблюдать за игрой в софтбол. Поначалу он удивлялся, откуда у игроков столько энтузиазма, но позже, узнав, что причиной азарта были ставки, Доно почувствовал разочарование и вместе с тем странную уверенность, будто знал, что так всё и обернётся.       Ветер пробирал до костей, но солнечные лучи немного согревали. Доно сидел неподвижно, обхватив руками колени, и слушал птичий щебет. В памяти всплыл школьный поход, и он криво усмехнулся тому, как по-разному воспринималось пение птиц в лесу в счастливом детстве и сейчас – во дворе тюрьмы. На ноги вдруг упала тень. Доно поднял голову – перед ним стоял Китагава. На нахмуренном лице сокамерника читалась напряжённая работа мысли.       – В чём дело?       Китагава отвёл взгляд. Он явно избегал зрительного контакта, но уходить, по-видимому, не собирался. Он потоптался на месте в нерешительности, а затем посмотрел Доно прямо в глаза.       – Ты меня пугаешь.       Острая боль, словно ножом, пронзила сердце Доно. Он понятия не имел, чем так «напугал» Китагаву. Раз сокамернику было неприятно находиться рядом, лучше бы он просто молчал и игнорировал его.       – И что? – ответил Доно с ноткой злости в голосе. Внезапно Китагава топнул ногой о землю. Потом ещё и ещё.       – И вот… Я просто хочу сказать…       – Если я такой страшный, держись от меня подальше и всё. Китагава прикусил губу и что-то пробормотал, но Доно не расслышал слов.       – Я сказал, что ты страшный, потому что так и есть, – наконец, долетело до Доно. – Ты говоришь такие вещи, которые я не могу понять, сколько ни пытаюсь. Это меня беспокоит и пугает.       Доно оторопело моргнул.       – Да что с тобой такое? – воскликнул Китагава. – И что это за странное чувство в груди?       – Не понимаю, о чём ты.       Китагава раздражённо сжал кулаки.       – Я говорю, что мне не нравится это! – яростно выкрикнул Китагава.       – Хорошо, понял, тебе не нравится это чувство, но на что оно похоже? Доно думал, что мужчина уйдёт, но вопреки его ожиданиям Китагава уселся на землю в двадцати сантиметрах от него и принялся время от времени поглядывать на Доно, будто оценивая.       – Чувствую себя таким маленьким, и внутри всё как будто сжимается. Почему так?       Доно с трудом распознал правду в туманном ответе Китагавы.       – То есть тебе одиноко?       – Не знаю, – Китагава уставился на землю и вырвал с корнем пучок травы. – Погладь меня по голове, – промямлил он, не поднимая головы. Доно и представить себе не мог, о чём сейчас думает этот человек, но послушался и потрепал его по коротким волосам. Хотя Китагава сам озвучил эту просьбу, ласку он принял напряжённо и продолжал сидеть без движения, упрямо обхватив колени.       – Знаешь, я больше ничего не буду для тебя делать, – на Доно устремился злой взгляд. – Не буду делиться вкусностями за ужином. Не дам лекарства, если ты заболеешь.       – Я ничего от тебя и не требую.       – Я же сказал: ничего тебе не дам! Почему ты меня не слушаешь?       Доно осторожно убрал руку с дрожащей головы.       – Ты не можешь на мгновение забыть о сделках и награде и постараться научиться обычным отношениям?       На Доно воззрились глаза, полные слёз.       – Я не знаю таких отношений.       – Никто не получает выгоду. Люди просто ладят друг с другом потому, что чувствуют симпатию.       – Это странно.       – Я думаю, это называется нормальными отношениями.       Китагава продолжал неподвижно сидеть, понурив голову, а потом снова пробормотал:       – Погладь меня по голове.       Доно ласково провёл рукой по его волосам. Китагава сильнее обхватил колени и весь сжался в комочек.       – Что мне сделать для тебя?       – Тебе не нужно ничего делать.       Китагава поднял на Доно глаза.       – Правда, тебе ничего не нужно делать, – мягко успокаивал его Доно.       Сокамерник вновь потупился и промычал:       – Угу.       Послышался громкий удар биты о мяч, и тот, описав ровную дугу в воздухе, исчез в ослепительном солнечном сиянии. Китагава взглянул на небо, следя глазами за траекторией полёта мяча.       Физически он был зрелым человеком, но в душе по-прежнему оставался ребёнком. Когда их глаза встретились, Китагава поспешно опустил взгляд. Доно был уверен – в этот раз из-за робости.       Симпатию человека выдают множество вещей: выражение лица, слова, поза и то, как он выделяет тебя из толпы. Но что если эти признаки проявляются все разом? Вот в такой ситуации и оказался Доно.       Китагава стал неизменным спутником Доно, и его явная привязанность вызывала недоумение окружающих. Он не покидал Доно ни на минуту во время обеденного перерыва, после ужина и до самого отбоя. Они и прежде сидели всегда близко, но теперь Китагава буквально прижимался к Доно.       – Что читаешь? – спрашивал он, бросая взгляд украдкой, всякий раз, как Доно устраивался с книгой. Поначалу Китагава довольствовался совместным чтением, но стоило ему заскучать, как он принимался приставать к Доно с предложениями поиграть в го*** или сёги****. Доно не особо разбирался ни в том, ни в другом, но сдавался настырным упрашиваниям Китагавы и соглашался сыграть пару партий. Когда же Доно пытался закончить игру, сосед упрямо протестовал и настойчиво требовал продолжения. А когда мужчина отказывался – дулся и сердился, но всё равно оставался рядом.       – Давай держаться за руки, – прошептал однажды Китагава после отбоя.       – Держаться за руки?       – Друзья ведь держатся за руки?       «Мы уже не дети», – раздражённо подумал Доно, но поскольку особо серьёзной причины отказывать не было, взял соседа за руку. Китагава без конца то сжимал, то разжимал ладонь Доно, что поначалу нервировало, но скоро стало привычным, и, сам того не заметив, мужчина крепко заснул. Когда он проснулся утром, ладонь Китагавы всё ещё сжимала его. Их стиснутые руки выскользнули из-под одеяла и покоились на полу у всех на виду. Доно не на шутку испугался, подумав о том, что они могли получить нагоняй от надзирателя.       Когда Доно пошевелил рукой, Китагава проснулся, сонно моргнул и радостно улыбнулся. И тихонько захихикал, сначала спрятавшись под одеялом, а потом лукаво выглянув.       – Что ты делаешь?       Ничего не ответив, Китагава вновь нырнул под одеяло. Мимо прошёл охранник, но ничего не сказал по этому поводу – должно быть, он был одним из самых добрых и снисходительных среди всех надзирателей.       Весь день Китагава пребывал в приподнятом настроении. С лица исчезла прежняя отчуждённость: он оживлённо болтал и без конца смеялся. После ужина он принялся обнюхивать одежду Доно, словно собака, и мужчина подумал: должно быть, запах мыла после купания ещё не выветрился.       – От меня воняет? – спросил он.       Китагава затряс головой.       – Ты вкусно пахнешь.       – Мылом, наверное?       – Нет.       Китагава провёл носом по шее Доно, вдыхая его запах, затем высунул язык и легонько лизнул. Доно вздрогнул от неожиданности. Вдруг ни с того ни с сего Китагава принялся игриво кусать мужчину за голову.       – Ч-что ты делаешь? – проговорил Доно заплетающимся языком, пытаясь высвободиться из крепкой хватки. Китагава обнял его со спины, не позволяя вырваться на свободу. Кумон загоготал, наблюдая за их борьбой.       – Что, Китагава, решил стать каннибалом?       – Конечно, нет. Я бы никогда его не съел, – ответил тот со всей серьёзностью. – Иначе Доно исчезнет.       – То-то и оно, – так же серьёзно поддакнул Сиба.       Какизаки хихикнул, повернулся к Кумону и спросил с глупой улыбкой:       – Что «оно»?       Кумон хитро улыбнулся.       – Это когда мужчина с женщиной трахаются и заводят голопузов, – грубо ответил он и развязно рассмеялся.       Китагава перестал покусывать голову Доно и, по-прежнему сжимая его в объятьях, принялся толкаться в него сзади.       – Х-хватит дурачиться, иначе охранник нас накажет! – возмутился Доно, но Китагава будто его и не слышал. Спустя несколько секунд из-за спины раздался голос:       – У меня встал.       Доно ошарашено застыл на месте.       – Вот что бывает, когда толкаешься, – ответил Кумон. – Твой член готов к труду и обороне. Иди-ка расслабься в толчке.       Китагава схватил салфетку с полки и скрылся за перегородкой. Доно понимал – это естественная реакция организма. Он и сам не раз таким образом избавлялся от напряжения под одеялом. Но тем не менее в голове возмущённо пронеслось: неужели нельзя было возбудиться в другом месте и в другое время?       Пока Китагава был в туалете, Какизаки бочком подкрался к Доно. Ужин ещё не закончился, и им не полагалось покидать свои места, однако младший сокамерник решил проигнорировать это правило.       – Значит, Доно-сан, вы с братцем Китагавой, ну, это, вместе? – прошептал он.       – То есть «вместе»?..       – Ну, вы занимаетесь анальным сексом?       – Что?!       В попытке предотвратить дальнейшее развитие разговора, Сиба дал Какизаки подзатыльника.       – Думаешь, у них вышло бы? В камере на пять человек? – раздражённо спросил он. – Китагава просто придуривается, вот и всё.       – Ага, просто я подумал – если это правда, я не против присоединиться.       Кумон с отвращением фыркнул.       – Иди вон засунь себе в задницу палочки для еды, если ей так одиноко, – зашипел он.       Какизаки наморщил нос, состроив оскорблённую физиономию.       – Я актив вообще-то, Кумон-сан. Ты ржёшь над гомиками только потому, что не представляешь, каким классным может быть анальный секс. Там очень узко, знаешь ли. Потрясающие ощущения.       Сиба захлопнул книгу.       – Как бы там ни было узко, не думаю, что смогу вынести вид болтающихся яиц, – прокомментировал он.       – Д-да, но…       – Достал со своими жопами! – сердито прикрикнул Кумон, недовольно хмурясь. – Если так их любишь, вали в изолятор и дрочи, сколько влезет. О, придумал! Может, мне рассказать охраннику? Это меньшее, что я могу для тебя сделать, – съязвил он.       Какизаки отчаянно замотал головой.       – Неееет, только не изолятор, – захныкал парень. – Там так одиноко.       Они всё ещё продолжали препираться, когда вернулся Китагава и с недовольным видом застыл позади Какизаки.       – Это моё место, – угрожающе прорычал он. Какизаки поспешил пересесть на свою подушку. Расположившись на своём законном месте, Китагава взглянул на Доно и, когда их глаза встретились, расплылся в широкой улыбке.       Во время работы на заводе некоторые узники получали выговор и в наказание вынуждены были покидать свои места. Около недели назад там сменился надзиратель: место старшего офицера средних лет занял молодой охранник лет двадцати восьми. Смена охраны была частой практикой, но новый надзиратель оказался излишне строгим, раздавая штрафы направо и налево даже за ничтожнейшее несоблюдение дисциплины. В результате среди заключённых он стал пользоваться дурной славой.       В тот день в самый разгар смены двое узников затеяли спор, касающийся рабочих вопросов. Охранник включил аварийный сигнал, не удосужившись даже выслушать объяснения несчастных, и заключённых силой увели с завода.       Лицо молодого надзирателя в тот момент перекосило от отвращения к пререкающимся. Вскоре он, выдернув из ноздри непослушно торчащий волосок, отпустил остальных узников, пригрозив им тем же наказанием в случае нарушения тишины во время работы.       Доно пришёл в ярость. Да кем себя возомнил этот малец? «То, что ты надзиратель, не значит, что тебе позволено всё!» – негодующе воскликнул он про себя. В груди стала нарастать волна гнева, и он чуть было не подскочил с места в знак протеста. Но в тот же миг в мыслях всплыло слово «наказание», заставив Доно сидеть смирно и проклинать своё малодушие. Настроение после этого инцидента значительно ухудшилось.       В тот день расписание предписывало разминку во дворе. Стояла глухая зимняя пора, небо заволокло тучами, практически не пропускавшими солнечных лучей. Чтобы не отморозить кончики пальцев, приходилось постоянно двигаться.       Доно принялся размеренной поступью вышагивать по периметру двора бок о бок с Китагавой, не оставлявшим его одного ни на секунду, как и во время перерывов на обед. Если Доно останавливался – застывал и Китагава. Если Доно решал присесть – сокамерник тут же устраивался рядом. Теперь слухи об их «отношениях», бродившие среди заключённых тюрьмы, достигли и Доно.       Не очень приятно было осознавать, что окружающие считают тебя гомосексуалистом, а ещё большее раздражение вызывали надоедливые поддразнивания. Однако он и не думал отталкивать Китагаву. Он просто не мог обидеть этого взрослого ребёнка, в чьих глазах светилось столько нежной привязанности и преданности, так же как и вырвать из сердца жалость к человеку с таким несчастливым детством.       – Этот надзиратель меня выбешивает, – резко сказал Доно. – Сделать им выговор за такую малость! Он не понимает, как серьёзно на заключённых может повлиять одно единственное наказание!       Доно воспользовался временным уединением, чтобы поделиться с Китагавой скопившимся негодованием. В подобном месте приходилось осмотрительно выбирать слушателей даже для высказывания недовольства. Стоило какому-нибудь заключённому неудачно озвучить нелестный комментарий в присутствии другого узника, который не гнушался донести на товарища ради собственной выгоды, как надзиратели принимались безжалостно стращать незадачливого нарушителя. Доно слышал, что раньше здесь содержался мужчина, которому выписывали штрафы за малейшую провинность. В конечном итоге он попал в изолятор и впал в депрессию из-за постоянных издёвок. Был ещё один случай, когда освобождённый условно сразу после выхода из тюрьмы убил главного надзирателя и тут же загремел обратно. Теперь Доно мог понять его чувства.       – Эй, можно мне прилечь тебе на колени?       Буря негодования всё ещё бушевала в душе Доно, и он не сразу понял просьбу Китагавы.       – Я имею в виду, можно использовать твои колени как подушку?       В камере место каждого заключённого строго регламентировалось, а ложиться до отбоя не позволялось. «Но это не значит, что при первой же возможности надо вести себя так, да ещё у всех на глазах», – пронеслась мысль.       Кроме того, Доно ещё не закончил свою гневную тираду. Он не ждал какого-либо ответа от Китагавы, поскольку всего лишь высказывал вслух своё недовольство, но сокамерник мог бы, по крайней мере, притвориться, что слушает.       – Да, но знаешь… – начал было возражать Доно.       – Хочу на коленки.       Китагава всё не унимался в надежде заполучить желанную «подушку», и Доно, проиграв в неравном по силам противостоянии, наконец, уступил. «Ну вот, пожалуйста, опять я собственноручно даю пищу слухам», – подумал он. Китагава положил голову на колени Доно, прижавшись лицом к его животу.       Доно с волнением ожидал предупреждения от охранника, но тот увлёкся наблюдением игры в софтбол и не обращал на них внимания.       Голова Китагавы, поначалу неподвижно покоящаяся на его коленях, придвинулась ближе, и сокамерник, уткнувшись носом в ширинку Доно, начал шумно втягивать воздух. Мужчина нервно заёрзал на месте.       – Э-эй, прекрати!       – Пахнет тобой.       – Завязывай с этим! – Доно схватил голову мужчины двумя руками и попытался отодвинуть от себя. Китагава раздражённо цыкнул и перестал настаивать, но голову с колен не убрал.       В итоге он обхватил ноги Доно руками, чтобы тот не смог его спихнуть.       Доно фыркнул, поражаясь такому упрямству.       – Скажи мне своё имя, – небрежно попросил он.       Последовала короткая пауза.       – Кэй, – ответил Китагава.       – Как оно пишется?       – Как «две земли друг над другом»*****. А твоё?       – Такафуми.       – Как пишется?       – Така – как «гора» над «религией» и фуми – как «рукопись»******       – Угу.       – У тебя милое имя, – ласково сказал Доно. Китагава взглянул на него снизу вверх.       – Оно как будто принадлежит кому-то другому.       – Почему?       – Меня раньше так никто не называл.       Сердце заныло, когда Доно представил себе то безрадостное детство, где ребёнка ни разу не назвали по имени.       – Очень жаль, – мягко проговорил он.       Китагава широко улыбнулся:       – Кажется, будто это ты мне его дал.       – Тогда мне можно звать тебя Кэем теперь?       Китагава радостно закивал головой, не поднимаясь с колен Доно.       – А мне можно звать тебя Такафуми?       – Конечно.       – Такафуми, Такафуми, – стал повторять Китагава снова и снова без особой на то причины. Он сейчас был таким милым, что Доно не удержался и погладил мужчину по бритой голове. Китагава блаженно зажмурился, как довольный кот, и Доно вновь поймал себя на мысли: как такой невинный и искренний человек мог кого-то убить? С каждым днём Доно всё больше убеждался, что у Китагавы спокойный и миролюбивый характер. Он совершенно не подходил на роль расчётливого или невменяемого убийцы.       Возможно, спрашивать подобное было плохой идеей, но желание узнать правду росло с каждой минутой, и Доно поддался любопытству и попытался подойти к вопросу издалека.       – Как ты оказался в тюрьме?       Китагава поднял на него вопросительный взгляд.       – Ты не знаешь?       – Только по слухам, но…       «Значит, знаешь. Мне нечего рассказывать», – читалось на лице сокамерника, когда он поспешил закрыть глаза.       – Только по слухам, – не сдавался Доно, – но я не могу поверить, что ты способен на убийство.       Китагава чуть приоткрыл глаза и устремил на Доно немигающий взгляд.       Может, он ступил на опасную территорию? Доно поспешно затараторил:       – Если не хочешь об этом говорить, я пойму. Мне не стоило вытягивать из тебя правду. Прости меня, – Доно сделал глубокий вздох и коротко выдохнул. Он был уверен, разговор на этом закончится.       – Однажды в дождливый день меня пришла навестить мама, – вдруг пробормотал Китагава. – В общежитие на строительной площадке. Я не видел её десять лет. Я не знал, кто эта женщина средних лет, пока она не сказала, что она моя мать. Она сказала, что нам надо наверстать упущенное, и позвала поужинать вместе. И угостила меня мясом. А потом попросила одолжить денег, потому что была на мели, и я ей их дал.       Китагава зевнул.       – Потом она приходила за деньгами ещё и ещё. Однажды она пришла зимой, когда лил дождь. Я сказал, что у меня больше нет денег. Тогда она взяла меня за руку и повела за собой. Мы пришли на склад в дальней части строительной площадки. Там на полу лежал какой-то человек. Она дала мне в руки нож, завёрнутый в носовой платок, и сказала: «Если ты его не убьёшь, убьют меня. Поэтому ты должен его убить». И я заколол его, как она и просила.       «Теперь ты знаешь», – прошептал он, подняв взгляд на Доно.       – Знаешь, когда люди умирают, они ничего не говорят. Даже не кричат. Поэтому я не знал, сколько нужно ударить, чтобы он умер, и как узнать, что он уже мёртв.       Доно схватился за голову.       – Ты рассказал об этом полиции, правда?       – Да, я сказал, что убил его.       – Нет, я имею в виду, сказал ли ты, что убить его тебя попросила мама? – Нет. Мама велела сказать им, что его убил я. Я так и сделал.       Доно не поверил своим ушам.       – Почему ты не рассказал им правду? – повысив голос, спросил Доно. – Ты говоришь, что убил его, но, может, он уже был мёртв?! А если тебя использовали как козла отпущения?!       – Не знаю, – ответил Китагава. Доно был вне себя от ярости.       – Почему ты даже не попытался доказать свою невиновность? Если он уже был мёртв – ты просто нанёс увечья бездыханному телу. Может, приговора избежать бы и не удалось, но тебе не пришлось бы столько лет торчать в тюрьме!       – Мне всё равно, был он жив или мёртв, – вяло возразил Китагава. – Я его даже не встречал до этого. К тому же в тюрьме больше всего уважают убийц, и никто не смеет строить тебе козни.       Эта история ошеломила Доно. Он не мог постигнуть образ мыслей Китагавы. Даже по просьбе матери Доно не смог бы убить человека. Как можно считать такое нормальным? У Китагавы вообще нет представления о нравственности?       – Почему у тебя такой вид? – насупился Китагава. – Ты сам хотел знать правду, Такафуми. Ты спросил, почему я убил его.       – Да, но…       – Я согласился рассказать это только тебе. Ни полицейскому, ни адвокату, ни другим заключённым. Хотя мама просила вообще никому не говорить.       Доно не нашёл, что ответить.       – Если ты до сих пор держал всё в тайне, зачем рассказал мне?       – Потому что ты хотел знать правду, – повторил Китагава с надутым видом. – Потому что ты нравишься мне больше, чем мама. Что такого, если я предпочитаю того, кто, по-моему, лучше?       – Предпочитаешь? В каком смысле?       Китагава смущённо замолчал.       – Предпочитаю, значит, предпочитаю. Что не ясно? – наконец пробормотал он.       Доно попытался поднять голову Китагавы с колен, но тот вцепился в него ещё сильнее. Что бы Доно ни делал – сдвинуть сокамерника с места не представлялось возможным. Если они будут шуметь, прибежит надзиратель, поэтому Доно бросил бесполезные попытки высвободиться из железной хватки.       – Мне всё равно, где там мама, я хочу, чтобы ты был рядом, Такафуми. Когда мы вместе, когда я прикасаюсь к тебе, мне становится так тепло.       Неужели он так боготворит свою мать? Мать, которая повесила ответственность за убийство на своего собственного сына? Сердце Доно сжалось от мысли, что Китагава ещё ни разу в жизни не встречал теплых человеческих отношений.       – Когда выйдешь отсюда, найди достойную работу и достойного человека. Я знаю, ты встретишь кого-то намного лучше меня.       – К тому времени я превращусь в старикашку.       Доно вопросительно склонил набок голову.       – В следующем году мне будет 30. Ты первый хороший человек, которого я встретил за всю свою жизнь, Такафуми. Значит, следующий такой человек встретится ещё через 29 лет, правильно? Мне будет почти 60. Старикан. Лучше останусь с тобой.       Вопреки их недавней борьбе, Китагава снова уткнулся лицом в ширинку Доно.       – Хочу заняться с тобой сексом, – прошептал он.       У Доно ёкнуло сердце.       – Я никогда раньше не засматривался на мужские задницы и не хотел мужчин. Но я хочу тебя, Такафуми. Я стал гомиком? – задумчиво произнёс Китагава.       – Интересно, люди всегда так быстро превращаются в голубых?       – Т-ты уверен? Может, тебе это только кажется? – запнувшись, спросил Доно.       – Нет, не кажется, – настойчиво ответил Китагава. – Я хочу прямо сейчас расстегнуть тебе ширинку, вытащить твой член и облизать его. Думаю, твоя сперма тоже вкусно пахнет, Такафуми.       – Прекрати, Китагава! – резко оборвал его Доно.       – Ты же собирался звать меня Кэем. Давай, скажи «Кэй». Ты же дал мне имя.       Доно пробила сильная дрожь. По телу пронеслась волна странного ощущения, похожего на ярость и чувство унижения, но всё-таки что-то другое.       – Не сердись.       – Чт… Как мне не сердиться? – огрызнулся Доно.       – Почему ты сердишься? Я ведь сказал правду, – Китагава, наконец, поднял голову. Коленям вмиг стало холодно.       – Знаешь, я много думал об этом, – заявил Китагава. – Думал, думал и… Я очень хочу заняться с тобой сексом. Я удивлялся – почему секс? – и кое-что понял.       Доно посмотрел Китагаве в глаза.       – Я люблю тебя, Такафуми. Вот почему я хочу секса с тобой.       – Ты просто придумываешь оправдания своей похоти, – выпалил Доно.       – Супруги занимаются сексом, потому что любят друг друга, правильно? Так же и я. Такафуми, я тебя люблю и поэтому хочу заняться сексом.       – Нет! – сердито воскликнул Доно и вперился взглядом в землю.       – Почему нет? Я же говорю – я люблю тебя, – прошептал Китагава.       Доно снова не нашёл подходящих слов.       «А если бы это случилось на воле?» – размышлял Доно. Допустим, ему бы признался друг. Если бы Доно не разделял его чувств – так прямо бы и заявил. И стал бы держаться на расстоянии от него, надеясь, что со временем чувства остынут. Доно был откровенен с Китагавой.       – Ты мне нравишься как друг, но я не испытываю к тебе романтических чувств. Я не хочу заниматься с тобой сексом, – твёрдо заявил он.       – Тогда жди – я стану нравиться тебе так сильно, что ты точно захочешь заняться со мной сексом! – ответил Китагава. Доно мог бы отдалиться от Китагавы, но они сидели рядом в камере и столовой: не было ни одного шанса держать дистанцию.       Постепенно прикосновения Китагавы становились всё более интимными. Однажды ночью Доно проснулся от странных ощущений. Осознав, что его целуют, причём ни кто иной, как Китагава, мужчина с трудом сдержал вопль и грубо оттолкнул навалившееся на него тело. Китагава упал на пол с глухим ударом, и на шум тут же примчался охранник. Все заявили, что мирно спали и не слышали никакого удара, но надзиратель настаивал, что слышал шум именно из их камеры.       – Я не слышал ни звука, сэр, – ответил за всех Сиба. – Но если Вы уверены, может, что-то случилось в соседних камерах или этажом выше?       Охранник растерял всю свою уверенность из-за предположения Сибы и смягчился. Когда он ушёл, Кумон резко обернулся к ним.       – Делайте это тихо, бога ради. Тихо! – прошипел он. Доно понял, что подразумевалось под «этим», и слова Кумона оскорбили его чувства.       На следующий день Доно дождался обеденного перерыва и набросился на Китагаву с упрёками. Когда он принялся объяснять соседу, что подобное не принято делать без согласия второй стороны, Китагава удивлённо спросил – почему?       – Пока я спал? Это трусость! – свирепо бросил Доно шёпотом, когда они отошли к книжным полкам.       – Нет, лучше, пока ты спишь. Я решил, что ты разозлишься, если я сделаю это днём.       – Ещё бы, чёрт побери!       – Но во сне ты не замечаешь, что я делаю. Если ты не знаешь, что происходит, значит, ничего и не происходит.       – Что за глупости?!       – Я целовал тебя уже пять раз до этого, но проснулся ты только сегодня.       Доно впал в ступор, узнав, что не первую ночь подвергается такому. Китагава воззрился на него с вызовом.       – Ты и за те пять раз будешь злиться? – спросил он.       – С меня хватит, – гневно прошептал Доно.       – Можешь сердиться, сколько угодно, но ты всё равно сидишь рядом со мной.       Доно опротивел этот разговор, но когда он попытался уйти, Китагава схватил его за правую руку.       – Отпусти меня, – сорвался Доно, пытаясь одёрнуть руку.       – Но я люблю тебя, – прошептал Китагава на самое ухо, и сердце Доно сжалось.       – Люблю тебя, – повторил сокамерник. – Я люблю тебя так сильно, что хочу целовать, даже когда ты спишь.       Прикрыв глаза, Китагава стал шептать слова признания снова и снова, будто знал, в каком смятении находится сейчас Доно. Мужчина пришёл в ярость от отнюдь не невинных методов Китагавы заставить его потерять самообладание.       – Не разбрасывайся словами, как игрушками. Меня от тебя тошнит, – бросил он зло.       – Я очень тебя люблю, Такафуми.       Доно уставился на свои ботинки. Ни разу в жизни – даже на воле, даже в шутку – Доно никто не признавался в любви так много раз. Никогда.       В итоге Доно смирился с ночными поцелуями и пришёл к выводу, что всё равно ничего не сможет исправить – Китагава не обратит внимания на его «нет». Если же Доно поднимет скандал, то лишь доставит неприятности всем сокамерникам. Когда он чувствовал губы Китагавы, то просто старался не открывать глаза, притворяясь спящим и терпеливо дожидаясь, когда сосед пресытится.       Ночью Китагава очень чутко улавливал звук шагов надзирателя – должно быть, из-за длительного пребывания в тюрьме. Иногда в самом разгаре поцелуя он вдруг отстранялся и быстро возвращался на свой футон, а через несколько секунд мимо проходил охранник. Во время ночного обхода надзиратели намеренно ступали по ковру, что заглушал их шаги, однако даже этим нельзя было провести сверхъестественный слух Китагавы.       Он был также непревзойдённым мастером в способности прятать вещи. Таблетки от простуды, что он недавно давал Доно, составляли его коллекцию лекарств, которые он начал собирать ещё летом, наловчившись врать на каждом медицинском осмотре о плохом самочувствии. Хранение лекарств каралось наказанием, но даже во время внезапных проверок их вещей в камере или на заводе Китагаве удавалось выйти сухим из воды. Что бы ни нужно было спрятать, он делал это по-настоящему профессионально.       Шли дни, сдерживать настойчивое преследование Китагавы по-прежнему не представлялось возможным, и постепенно Доно привык к неуютной прежде близости сокамерника. Он стал с бóльшим спокойствием принимать противоестественную привязанность Китагавы и поцелуи, пока, наконец, и вовсе не смирился.       Сколько бы Доно не ругался раньше, всё было бесполезно – у Китагавы всегда находились нелепые отговорки. Единственный оставшийся способ сохранять хладнокровие – вообще не комментировать его поступки, что Китагава расценил как одобрение. Теперь прикасаться и целовать Доно стало для него так же естественно, как дышать.       Кумон поначалу подшучивал над странным помешательством Китагавы, но вскоре оставил свои колкие замечания. Сиба и вовсе не вмешивался.       Одним холодным воскресным днём в конце февраля для заключённых второй категории устроили «вечеринку». Все узники принадлежали к одной из четырёх категорий, и те, кого определили в третью или выше имели право собираться вместе в специально отведённые для этого события выходные дни и наслаждаться закусками, соком и просмотром фильма.       Поскольку Доно присоединился к заключённым лишь несколько месяцев назад, он попадал под четвёртую категорию без права на участие в подобных мероприятиях. Китагава же относился ко второй категории, поэтому ещё утром ушёл смотреть фильм. Получив, наконец, передышку и избавившись ненадолго от постоянного присутствия Китагавы, Доно вздохнул с облегчением.       Мужчина наслаждался чтением книги в одиночестве, когда к нему обратился Какизаки, сидевший напротив.       – Доно-сан, – протянул парень, – у тебя такая светлая кожа. Доно нутром почуял подвох.       – Наверное, потому что я редко бываю на солнце, – ответил он небрежно.       – Не только поэтому. У тебя такая кожа от природы, – сказал Какизаки. – В душе особенно заметно.       Осознание того, куда пялится Какизаки во время купания, вызвало раздражение.       – Знаешь, что мне пришло в голову, Доно-сан? Разве братан Китагава – твой тип?       Доно завис на мгновение от такой наглости.       – У нас не такие отношения, – ответил он секундой позже.       – Ух, но вы, ребята, выглядите, как настоящие гомики, – ухмыльнувшись, заметил Какизаки. Доно нечего было возразить. Конечно, он оставался натуралом, даже принимая отнюдь не дружескую привязанность Китагавы, но в глазах окружающих их полуночные поцелуи и удивительная близость неизбежно наталкивали на мысль о нетрадиционной ориентации обоих.       Какизаки перегнулся через стол к Доно.       – Только между нами, – произнёс он, понизив голос. – Я слышал, что братан Китагава никогда не занимался этим ни с тёлкой, ни с парнем.       Кумон, видимо, услышал его шёпот и с радостью ухватился за интересный сюжет.       – То есть он девственник? Хорош заливать.       Какизаки обиженно сморщился.       – Это правда, – настаивал на своём парень. – Я сам его спрашивал. Он сел за убийство, так? В 19 лет. Опыта до этого у него не было. Сто пудов он не делал этого бабой. С мужиком тоже – Китагава сам так сказал. Так что он точно девственник.       Кумон скрестил на груди руки и игриво захихикал.       – 28 и девственник, значит? У него там нехилый агрегат. Какая жалость, что болтается без дела.       – Размер не имеет значения. Всё дело в мастерстве, Кумон-сан.       Разговор стал касаться таких подробностей, которые Доно предпочёл бы обойти стороной, поэтому он притворился, что увлечён книгой. До настоящего момента он встречался с тремя женщинами и спал с двумя. Пусть и небольшой, но опыт у него был.       – Эй, Доно-сан, – мерзким тоном протянул Какизаки, – если позволишь шалявому******* Китагаве долбить себя таким огромным членом, он порвёт тебе всю задницу, точно говорю. Попробуй лучше с кем-то средних размеров и с хорошими навыками, как у меня, к примеру…       Кумон шлёпнул Какизаки по голове.       – Даже не думай подкатывать к Доно в присутствии Китагавы, усёк? Уроет нафиг.       – Знаю, – заскулил Какизаки, поглаживая ушибленное место. – Вот поэтому я и делаю это сейчас.       Сиба, остававшийся до этого пассивным слушателем, захлопнул книгу и вздохнул.       – Мне кажется, у них односторонние отношения. По крайней мере, Доно к нему ничего подобного не испытывает. Верно, Доно?       – Похоже на то, – расплывчато ответил Доно. Какизаки не удовлетворил ответ сокамерника, и он уставился на него с подозрением. Доно опустил взгляд в книгу, сделав вид, что ничего не заметил, и стал размышлять – может, стоит запретить Китагаве целовать его, чтобы люди перестали выдумывать всякие глупости?       Китагава вернулся к полудню и тут же вытащил из-за пазухи три печенья где-то с палец шириной, каждое в отдельной упаковке. Четыре пары глаз жадно уставились на угощение – в тюрьме редко удавалось достать сладости. За исключением тех, кто не переносил подобные лакомства, каждый заключённый в конечном счёте превращался в истинного сладкоежку.       Поначалу Доно поражался этому жгучему желанию урвать кусочек чего-нибудь сладкого, но теперь испытал на себе эту будто физическую потребность.       – Что это? – спросил Кумон, громко сглатывая.       – Осталось с вечеринки. Это для Сиба-сана, Кумон-сана и Какизаки.       Доно был потрясён, что его имя не прозвучало. Трое сокамерников виновато на него глянули, но умяли свои порции, не поделившись.       Доно изо всех сил старался не смотреть на Китагаву и остальных, гадая, чем же заслужил такое пренебрежение. Китагава всегда его баловал, что же теперь изменилось? Может, таким образом Китагава пытался отомстить Доно за равнодушие к его настойчивым признаниям в любви?       Поделившись печеньем, Китагава как обычно устроился рядом с Доно и принялся игриво к нему прижиматься. Но у Доно на сердце по-прежнему было неспокойно.       С наступлением ночи, забравшись под одеяло, он не переставал размышлять о случившемся. Мучительно было осознавать свою зацикленность на несчастном печенье, но избавиться от безрадостных мыслей никак не удавалось. Спросить прямо, почему его обделили, Доно не решался.       Шаги ночного охранника затихли вдали. Почувствовав, что мужчина на соседнем футоне зашевелился, Доно лёг к нему спиной.       Китагава ласково провёл по его волосам и уткнулся носом в щёку. Обычно Доно игнорировал его и ждал, когда сосед насытится своей ночной порцией нежности, но сегодня терпеть прикосновения не было сил, и Доно натянул одеяло на голову, готовый при необходимости получить нагоняй от надзирателя.       Но в ту же секунду одеяло с него резко стянули. Доно нахмурился и с силой зажмурил глаза.       – Хочешь кое-что вкусненькое? – прошептали на ухо, и Доно распахнул глаза.       Китагава держал в руках печенье, похожее на то, которым он поделился днём с остальными сокамерниками. Доно уловил приятный запах, когда Китагава поднёс угощение к лицу мужчины, и с запозданием осознал, что открывает рот в ожидании подачки, даже не сказав спасибо.       – Ешь скорее, пока не вернулся охранник, – прошептал Китагава, прикусил зубами краешек лакомства и наклонился к Доно, чуть дёрнув подбородком с призывом поторопиться. Доно немедленно укусил печенье. Потом второй раз. Он собирался остановиться, прежде чем они столкнутся, но жадность взяла над ним верх, и он легонько задел губы соседа своими. Внезапно Китагава наклонился ближе, вовлекая Доно в глубокий поцелуй. Он навис над мужчиной, приоткрыл рот и проник языком в сладкий от лакомства рот Доно.       Странное чувство захлестнуло его – в конечном итоге, Китагава поделился с ним печеньем, значит, Доно занимал особое место в сердце этого человека. При мысли об этом на душе стало тепло, и все сомнения вмиг исчезли. Когда волнения развеялись, Доно впервые ощутил, насколько чувственными были поцелуи Китагавы.       Его дыхание, запах, тепло его тела… В паху сладко заныло, и всё тело обдало жаром от смущения. Он попытался оттолкнуть мужчину, но дрожащие руки не слушались. Китагава, казалось, не замечал его откровенной реакции: вдоволь насладившись податливостью Доно, он быстро вернулся на свой футон.       Доно понятия не имел, как справиться с возбуждением. Если он встанет за салфеткой – выдаст себя с головой. Если оставит всё как есть – кончит во сне. Доно постарался лежать неподвижно и отвлечься на что-нибудь другое, пока возбуждение не прошло само. В ту ночь ему приснился очень реалистичный сон о том, как ласки Китагавы довели его до оргазма.